В тени сакуры

      Занавески вяло колыхались от ветра, игриво дразня скучающих будущих выпускников, которые только-только вернулись на свои места после начала учебного года. Весенняя пора вдохновляла на новые свершения, а последний год в школе только подогревал энтузиазм молодых людей. Казалось, каждый уголок класса 3-В пропитан лёгкой романтикой.       Только вот, у одного ученика розовые очки сползли после начала семестра. А причина тому анкета, которую заполняют старшеклассники на последних годах обучения. Именно в ней необходимо указать свой дальнейший путь: пойдёшь ли дальше учиться, а если да, то в какой университет и направленность, или же предпочтёшь жизнь работяги, не имея финансов для оплаты желаемого вуза. Иль же вовсе не успел определиться, всё же, кто сразу понимает, к чему душа лежит? Так и случилось с Пиком. Долгое время парень писал всякую ересь, лишь бы учителя отстали, всё равно это бумажка для бумажки. А затем понял, что его тянуло к архитектуре, дизайну. Только вот, была одна беда… — Руссо, я, конечно, рада, что ты определился со своим будущим, — аккуратно начала классная руководительница, не имея сил сказать правду в лицо. — У меня всё плохо с изобразительным искусством? — сухо договорил, чувствуя раздражение. — … да, именно. С такими оценками и такими навыками вряд ли ты сможешь поступить хоть в какой-то вуз. Даже в колледж, — тяжело выдохнула, прикрывая глаза.       Брови свелись к переносице, а губы невольно поджались от очевидности вещей. Да, он — оболтус, который забивал на уроки рисования, предпочитая более активную деятельность. Да, сообразил поздно, исправиться уже практически невозможно. И это больше всего злило, ведь собственными руками поставил крест на своём будущем. А почему? А потому что, видите ли, рисование — для девочек, а он же мужчина, ему надо в футбол гонять, в соревнованиях участвовать. И это настолько вошло в привычку, что тело само требовало активности, хотя душа тянулась к карандашу с бумагой. Отговорок можно найти много, только вот, помогут слабо. Дальше-то как быть?       Молодая женщина сочувственно глядела на парня, не зная, как и помочь в такой ситуации. Но что-то в голове щёлкнуло, отчего даже вскрикнула короткое: «О!» — привлекая тем самым внимание. Неужто есть вариант? — Руссо, ты же общаешься с Киёмидзу? — правая бровь дрогнула, парень не мог вспомнить ни одного такого знакомого. Есть только один, который… — ты, что, до сих пор не запомнил имена своих одноклассников? Зотик Киёмидзу, тоже иностранец. Он же рисованием занимается, даже в кружке находится! Может, обратишься к нему за помощью?       От названного имени Пик лишь нервно повёл плечами. Даже мысль о контакте с этим человеком вызывала агрессию, которую и так сложно подавить в последнее время. Кто самый выделяющийся в классе? Пик и Зотик. Кто главные диковинки старшей школы? Пик и Зотик. Ну, и Вару ещё. У кого одинаковая группа крови? У Пика и Зотика. Имея отличительные черты, что Руссо, что Киёмидзу, невольно оказываются в центре внимания, дополняя финальный образ «странной» парочки. Им даже одинаковые истории детства приписывают, хотя всё совсем не так. Пик, допустим, родился не в Японии, а в Греции, даже жил какое-то время там, изучая два языка, чтобы поддерживать связь с разными родственники. Отец — грек, с удивительно спокойной натурой. Предпочитает больше слушать, чем говорить, а эмоции проявляет крайне редко, но ярко, если событие совсем из ряда вон выходящая. Мать — японка, которая имеет уже горячую кровь. Злится по мелочам, быстро повышает тон, бурно выплёскивает эмоции, а лицо — открытая книга. Отец подарил более европейскую внешность, холодное лицо и тягу к творчеству, а вот мать подарила горячий темперамент, целеустремленность и необычайную прямолинейность. А Зотик — вообще другая история. Родился уже в Японии, знает в совершенстве только один язык, а на другом балакает кое-как, запинаясь на каждом слове. Отец — японец, достаточно самоуверенный, высокомерный, но внимательный. Его движения всегда плавны и переполнены элегантностью. Мать — француженка, переехавшая в страну солнца уже очень давно, где и нашла своё счастье. Скромна, плаксива, ярко выражает свои эмоции, а также необычайно нежная. И здесь уже отец подарил Зотику грацию в движениях, статный вид и внимательность, а вот мать скромность, трусость, эмоциональность в некоторых аспектах.       И теперь вопрос, который мучил Пика на протяжении двух лет: где тут сходство?! С таким же успехом можно сравнить балерину с бездомным, притянув за уши некоторые факты. В общем, ничем они не похожи, точка!       Но это ещё пол беды. Пик испытывал открытую неприязнь не только из-за постоянных сравнений, но и излишне мягкого характера Киёмидзу. Его могут грязью поливать, а он и ухом не поведёт, только склонит голову и что-то пробубнит себе под нос. Вот, недавно, группа одноклассников сильно прошлись по его внешности, называя «бабой», а он даже не разозлился, лишь покачал головой и проигнорировал, будто ничего и не произошло. После таких моментов хотелось подойти к нему, взять за шиворот и прокричать: «Ты, блять, мужик или кто?!» — но разум постоянно одёргивал, мол, не стоит он дальнейших проблем с администрацией школы. Из-за драки могли и исключить, в особенности если твоя репутация очень и очень сомнительная. Благо Пик не влезал в сомнительные компании, хотя очень был близок к этому. А его отстранённость? Ни с кем не общается, даже члены кружка с ним особо не разговаривают, а если беседа и клеится, то только из-за фестиваля или других моментов в кружке.       И вот у н е г о надо просить помощи?..       Оживлённый класс не сразу заметил возвращение Пика, только друзья-одноклассники спохватились, открыто проявляя интерес к финальному решению его будущего: — Ну, и чё, Пик? — спросил невысокий парнишка с короткой причёской, — дальше в спорт? — Нет, архитектурный, — подытожил, трепая непослушные волосы, — но нужно обратиться за… помощью. — За помощью? Нахера? — уточнил уже высокий, гордый обладатель смуглой кожи, — ты же в спорте силён, чего лезешь в архитектурный?       Последний вопрос прозвучал неуместно, по мнению парня. Какая ему разница, куда он хочет и в чём силён? Уж как-нибудь сам разберётся, слишком много других слушал. Хватило. — Тебя забыл спросить, — грубо рявкнул, прикрывая веки, — хочу и всё. А помощь нужна в рисунке, чтобы поступить. А просить надо Киёмидзу. — Киёмидзу? — переспросили друзья, кидая косой взгляд на одинокого одноклассника, — у этого задохлика?       Он определённо слышал этот комментарий. Руссо взглянул на одноклассника, ожидая хотя бы малейшей реакции, однако в ответ лишь молчание. Даже с места не сдвинулся, словно они — пустое место. Раздражает.       Чувствуя нарастающее напряжение, цокает и проходит к своему месту, бросая взгляд на окно. Облака немного успокаивали. Друзьям оставалось лишь переглядываться, подходя ближе к спортсмену, у которого были слишком амбициозные планы, даже с наличием учителя в лице талантливого паренька. Хотелось, конечно, верить в его мечты, но это немного невыполнимая задача. — А ты уверен? Может, ну его? Я слышал, что он отаку, а такие, знаешь… немного того, — покрутил палец у виска, подбирая слова, — с придурью, так ещё и извращенцы. — Скрытые извращенцы, — добавил второй, — не особо приятные люди. — А вы, я так посмотрю, досье собрали? — огрызнулся, зачем-то защищая чужую честь, — плевать, что он там смотрит и на что облизывается, мне учитель нужен.       В ответ только тяжёлые вздохи. Не стоило лезть к таким людям, как Киёмидзу, кто знает, что от них ожидать? Только вот, раз Пик принял решение, значит, так оно и будет, сколько не уговаривай.       Учительница стремительно вошла в класс, требовательно прося учеников сесть за свои места. Под разочарованные возгласы люди потянулись, пока парень сверлил взглядом на облака, думая о чём-то своём. Может, его друзья правы?       Урок японской литературы прошёл лениво: очередная классика жанра не сильно увлекала, да и рассказ сам по себе тяжелый, такое лучше не слушать, а внимательно читать, желательно со словарём. Иероглифы в тексте расплывались, вчитываться совершенно не хотелось. Вместо этого поднял взгляд, вновь оглядывая Киёмидзу, который так удобно сидел на соседнем ряду, ближе к учителю.       Он тоже скучал. Пальцы лениво делали записи, казалось, вот-вот зазевает, однако выражение лица и прямая осанка скрывали истинное состояние. Интересно, это отец его так научил или это привычка, передающаяся из поколения в поколение? В один момент его рука дрогнула, переставая записывать обрывки монолога учителя. Медленно повернул голову, встречаясь взглядом с Пиком, видимо, почувствовал слежку. Зрительный контакт продлился недолго — оба отвернулись, возвращаясь к делам. Однако не прошло и минуты, как Руссо вернул взор на чужую спину, окончательно погружаясь в свои мысли.       Не факт, что Зотик согласится помочь в таком нелёгком деле. Всё же, это не мелкая просьба, да и отношения у них так себе. Как минимум, парнишка может припомнить все обидные слова, посылав на три весёлые буквы. Шансы стремительно падали к нулю, вызывая отдалённое, непонятное чувство отчаяния. Стоит ли начинать, если всё идёт к провалу?       Зотик лениво писал, иногда вырисовывая какие-то причудливые фигуры, явно отвлекаясь от урока. А Пик смотрел, стукая карандашом по тетради. Впервые он смотрел на Киёмидзу так долго. — Встать! — неожиданно прокричала одноклассница. Послышались скрипы стульев, люди воодушевленно поднимались со своих мест. Это был последний урок, — поклон!       Расходились одноклассники с особым рвением: кто-то пошёл в свой кружок, кто-то в ученический совет, кто в караоке, кто домой. И только Руссо с Киёмидзу не спешили куда-то уходить, вальяжно собирая свои портфели. Друзья хотели позвать первого в местное кафе, однако тот отказался под предлогом заданного домашнего задания. Просто сегодня не хотелось куда-то идти.       Класс опустел. Молчание давило, и только застёжка молнии от сумки громко лязгнула, нарушая и вовсе мертвецкую тишину. Неловкость постепенно заполняло пространство, перекрывая кислород, распахнутое окно не спасало. — Киёмидзу, — сухо начал Пик, вставая со своего места, — можем поговорить?       В ответ лишь кивок. Вот как, значит, он уже и не достоин человеческого ответа? Злость припекала, но не стоило срываться на потенциального учителя. Ну, можно пару раз рявкнуть, если поведение одиночки не поменяется в ближайшую минуту. — Хочу попросить о услуге, — аккуратно начал, подбирая слова, — в твоём кружке… есть свободное место? — А ты разве не состоишь в бейсбольном? — вопросом на вопрос, специально выводит или просто дурачок? — Выйду. Я хочу поступить на архитектурный, — признался, подходя ближе, — но моих навыков не хватает. Мне нужна помощь.       Признавать собственную беспомощность трудно, практически невыносимо. Горделивый парень всегда справлялся самостоятельно, даже если постоянно оступался и совершал ошибки. Зато сам — своими руками, своими мозгами. Это было его достижение, ничьё другое.       Но в рисовании всё намного сложнее. Да, он мог бы купить какие-нибудь дешёвые самоучители для начала, постепенно вырабатывая навык, и всё же время поджимало. Не хотелось пропускать год зазря, даже если будет ходить на подработки и совмещать вечернюю учёбу. Да и кто возьмёт его с такими навыками, если элементарно кувшин ровный не нарисует? Если есть шанс попасть в эти тонкие руки, если есть шанс оказаться в его пустующем клубе — то почему бы не воспользоваться этим? Терять уже нечего, он и так на самом дне.       Киёмидзу обернулся. Яркие, почти небесные глаза неуверенно разглядывали парня, словно ища какой-то подвох. Кажется, для него Руссо — очередной задира, который ищет любой повод для очередного подкола. И даже сейчас всё это — неудачно затянутая шутка, у которой будет очевидный конец. Правда, на лице парня не было и намёка улыбки, говорил предельно серьёзно. — Ты можешь вступить в кружок, — нахмурившись ответил, не скрывая своего недоверия, — ты бы мог просто прийти и записаться. Зачем я тебе? — Киёмидзу, ты… — «кретин» — блять. Стань моим учителем по рисованию. Так понятно?       Гавкнул, не выдерживая тормознутости своего собеседника. Всё же и так понятно, зачем докапываться? От мимолетной агрессии Зотик пошатнулся, отходя назад. На лице прямо-таки написано: «мои предположения оказались верны», — отчего спортсмен дрогнул, понимая серьёзность косяка. Единственное задачей было спокойно держаться, но даже здесь не справился. Хотелось взвыть от собственного неуправляемого характера.       Выпрямившись, набирает в лёгкие воздух, мысленно заклиная себя не сдаваться. Подумаешь, вспылил, с кем не бывает? Да и ещё в такой важный момент, эмоции берут своё. Выдыхая, прячет руки в карманы, уже спокойно продолжая: — Прости, я довольно вспыльчивый. Прошу, стань моим учителем и помоги мне. — Предположим, я поверил тебе, — неуверенно начал, нервно поправляя галстук, — но я не могу посвятить всё своё время на твоё обучение, ты это понимаешь?       Прекрасно понимал, от этого и злился. Что можно предложить в ответ, дабы хоть как-то компенсировать потерянное время, убитые нервные клетки, сил? Постоянно покупать еду? Даже звучит смешно, столько денег не хватит. Карманные расходы хоть и щедрые, но имели лимиты. Помочь в ответ с учёбой? Ему бы кто помог, только в спорте и алгебре с геометрией и преуспевает, а эти предметы Киёмидзу попросту не интересны. Что ещё-то?       Котелок откровенно не варил, идей совершенно не было. Не желая юлить, сказал открыто, излишне уверенно: — Сколько считаешь нужным — столько и будем заниматься. В ответ же я сделаю всё, что ты попросишь, — убрал руки с кармана, пристально глядя в голубые глаза, — скажешь пойти домой — пойду. Скажешь пропустить урок и принести тебе обеда — пропущу и принесу. Скажешь набить морду обидчикам — набью. Скажешь убираться подальше и в глаза не попадаться…       В голове промелькнули бесчисленное количество сцен с словесными издёвками, которые были проигнорированы, но точно отпечатались в памяти Киёмидзу. Теперь за все брошенные слова откровенно стыдно, ведь «задохлик», «баба», «спичка на ножках», «главная красавица с подвохом класса» — был единственным, кто может помочь такому придурку, как Руссо. — … уберусь и не буду попадаться, — с трудом закончил, мрачнея с каждой секундой. Всё же, это была отвратительная идея.       Парнишка какое-то время изучал длинную, крепкую фигуру, не говоря и слова. Гадал, была ли это актёрская игра или же этот человек резко стал искренним, сожалея о прошлом? Конечно, слышал каждое слово, которое было направленно именно ему, из-за этого помогать и не хотелось. Вместо этого стоило бы заняться своими навыками, отточить, довести до идеала для художественного вуза, чтобы позже доказать всем их неправоту, касаемо его натуры. И всё же, в этом мрачном лице было что-то, что глубоко отзывалось в сердце Зотика, заставляя сжимать кулаки до белых костяшек, сомневаясь в собственном решении. — Ясно, — наконец ответил, не проявляя какого-то интереса.       Больше говорить не нужно, парень и так всё понял. Это был своеобразный, мягкий отказ. Киёмидзу понять можно, никто бы в здравом уме не помогал однокласснику, который за спиной подшучивает по поводу и без.       Коротко кивнув, уже собирался уходить, смиряясь с положением дел, однако одноклассник неожиданно продолжил, заставляя обернуться на полуслове. — Приходи завтра после уроков в класс для рисования. И возьми с собой лист А3 с карандашом, ластиком и малярным скотчем.       Сердце ёкнуло, после приятное тепло распространилось по всему телу, вызывая легкую радость. Согласился. — Понял, — уже воодушевленно кивнул, хватая сумку, — тогда до завтра.

***

      Отдалённые возгласы спортивной команды эхом звучали в голове, отвлекая и так от мучительно-сложной алгебры. Казалось, у примера нет конца, становился всё больше и больше, охватывая весь английский алфавит. Ещё немного и там появятся японские иероглифы, честное слово. А вялый бубнёж учителя только усугублял положение дел, приходилось вслушиваться в каждое кряхтение, лишь бы записать правильное решение задачки. Тем не менее, прогресс в алгебре и геометрии определённо прослеживался, некоторые одноклассники даже начали изредко советоваться с ним, в надежде услышать адекватное объяснение того или иного правила. Нехотя, с долей раздражения, отвечал, даже не из вежливости или желания помочь, а потому что когда кому-то что-то объяснял — сам лучше усваивал материал. При всём этом хотелось послать этих лентяев куда подальше. Нет, он что, вундеркинд какой-то? Ему бы кто лишний раз помог!       А ещё из головы никак не уходили образ и слова нового учителя рисования, Зонтика. Волнение перед их первым уроком брало верх, можно сказать, именно предвкушение занятия больше всего затуманивало голову. Так давно не брал карандаш в руки, так давно не рисовал без стеснения, что даже этот сложный пример казался чем-то незначительным и до ужаса неуместным.       Взгляд соскальзывает с исписанной доски на спину одноклассника. Сегодня вид такой же скучающий. Неужели его только рисование и интересует? А может, друзья правы и он на самом деле какой-то скрытый извращенец, втихую увлекающийся только сомнительной мангой? Пик и сам почитывал изредко мангу, сёнэн, но всё равно считал это какой-то забавой, эдакой жвачкой для мозга. Читаешь, не думаешь ни о чём, но вроде и занят чем-то. Да и брал только совсем популярные работы, о которых кричали на каждом углу. А вот Киёмидзу похож на того, кто будет читать… всякое. В очередной раз задумался, а правда ли архитектурный стоит того. Не всем же мечтам суждено сбыться.       Заметил слежку. Зонтик оборачивается, долго изучая безучастное лицо своего ученика. В его взгляде до сих пор прослеживается недоверие и тень страха. Да почему он как баба, ей богу?! — Встать! Поклон!       Пока все поднимались, ещё раз сверился с записями на доске и дописал весь пример в тетради, зачем-то поставив жирную точку. Впереди ещё два урока, а дальше его ждёт новый кружок.       Оставшиеся уроки прошли даже мучительнее, чем алгебра. Если та более менее увлекала и позволяла не думать всё время о странном парнише с голубыми глазами, то сейчас приходилось и вовсе постоянно отвешивать мысленные пощёчины, лишь бы не сверлить взглядом бедолагу, сидящего спереди. И слепой заметит, как под конец дня Зотик чуть ли не сжимался на своём месте, боясь сдвинуться хоть на миллиметр. Бесит. Почему так реагирует? Почему Руссо никак не успокоится и просто не забьёт на это всё?       Прогремел звонок, одноклассница дала очередную команду. Школьники зашумели, громкие возгласы раздражали. Друзья в очередной раз позвали сходить куда-нибудь развеяться, Руссо отказался, сегодня первое и важное занятие. Собрав свои вещи, подходит к Киёмидзу, который, готов поклясться, чуть ли не взвизгнул от неожиданного появления высокой фигуры. Проигнорировав в очередной раз до жути пугливый характер, начал объясняться: — Я зайду в бейсбольный, скажу, что с этого момента больше не состою у них. Минут двадцать подождёшь? — Д-да, — нервно ответил, борясь с желанием ухватится за сердце, — да, иди, я там подожду.       Тяжело вздохнув, направился в сторону выхода. И как с таким характером живётся? От каждого шума трясётся так, будто ему накостыляют, ей богу. Нельзя же всё время дрожать от страха, зажиматься от каждого сказанного в твою сторону плохого слова, да просто быть… таким!       Шагал по заполненным коридорам, всё больше и больше кипя от злости. Сам не понимал, почему так бурно реагирует на какого-то задохлика, подумаешь, пацан неспортивный, спокойный, меланхоличный, не бросается в драку, не реагирует на оскорбления — ему-то что? Пусть сидит себе спокойно, не трогает, не хнычет на каждом углу — на том спасибо. Так нет, всё равно каждый раз превращается в какую-то бешеную псину, которая бежит за машиной и громко лает на неё, а когда догоняет — сразу теряется, не зная, что и делать теперь.       Хочет ли он побить Киёмидзу? Да нахуй надо? Побитая морда художника, даже в воображении, никак не удовлетворяет, только больше выводит из себя. Хочет ли, чтобы он как-то изменился, стал мужественнее? Да тоже нет, это его никак не касается попросту. Хочет ли, чтобы он дал отпор? Возможно, но даже так, чего это Пик должен так беспокоиться? Почему этот парень так волнует его нутро своим существованием? Причём только в негативном ключе.       Разговор с тренером затянулся, как и предполагал школьник. Сначала в ход пошли вопросы, затем попытки переубедить, а после закончилось и колкостями в лице фактов. — Как ты планируешь поступать в архитектурный, если ты не брался за карандаш столько времени? — раскинул в сторону руки, не выдерживая наплыва эмоций, — да ты быстрее балериной станешь, чем архитектором! У нас же скоро соревнования, ты всю команду подставляешь! — Я уже всё решил, — рявкнул, разворачиваясь, — меня больше не ждите. И не забывайте, что у вас там на скамейке новые люди сидят. Они тоже ничего.       Тренер беспомощно огрызнулся, но махнул рукой, не желая больше вымаливать спортсмена. Обидно, что он даже не врал, а искренне похвалил физическую подготовку новичков. Почему такой баран решил бросить спорт в угоду рисования?!       Пик поспешил в художественный класс, бурча себе что-то под нос. Мало того, что этот учитель наговорил всякого неприятного, так ещё и из-за него теперь опаздывает! Если из-за него Зонт подумает, что это всё оказалось шуткой, зуб даёт, вернётся и даже не пожалеет при всех по морде дать. Столько унижений пережил, а всё разрушится из-за какого-то бейсбольного кружка?!       С размаху отворив дверь, уже открывает рот для извинений, однако не обнаруживает ни своего одноклассника, ни других учеников. Пройдя внутрь, закрывается за собой и тянется к карману, где располагался телефон. Прошло уже чуть больше получаса, действительно опоздал на десять минут. Неужели и правда подумал, что это был очередной розыгрыш?       Огляделся. Помещение в основном пустое, посередине стоял подиум, где обычно стояли натурщики. Слева в ряд стояли потрёпанные временем мольберты, на них прослеживались практически все цвета радуги, не считая чёрного, белого и других коричневых оттенков. Там же, рядышком, стояли и стулья, сложенные в несколько башенок. Они же и перекрывали доступ к единственному шкафу, на нём висел хлипкий замок. Видимо, повесили скорее приличия ради, нежели реальной безопасности. Справа располагался стол, он, в отличии от мольбертов и стульев, выглядел намного свежее и ухоженнее, наверняка это место старались сохранить в идеальном состоянии, дабы хоть где-то строчить официальные бумажки для школьного совета. Ну или там обедали совсем наглые ученики, не желающие ради приличия выйти в коридор или дойти до столовой.       В правом углу, у дверей, располагались лампы с подставкой, у одной из таких грубо торчали провода, даже толстый слой изоленты не помог устранить поломку. Спереди раскрывался безмятежный пейзаж, широкие окна освещали весь класс. Апрельский ветер ласкал листья за школой, порывы доходили и до класса, нежно развевая фиолетовые локоны. Последний год старшей школы только-только начался, а уже подступает лёгкая меланхолия и абсурдная ностальгия. Помнится, когда-то он впервые вступил на порог этого заведения, предвкушая весёлые дни. Нет, Пик ни в коем случае не считает себя романтиком, привык думать здраво и холодно, но многие взрослые и знакомые так романтизировали эту пору, что сам невольно поддался этому влиянию. И также когда-то поддался влиянию своих друзей, которые смеялись с увлечений. Как жаль, что ребёнок, маленький мальчик, не может ничего поделать с общественным мнением, желая казаться самым крутым, самым классным и сильным среди сверстников, иначе проиграет какому-то абстрактному и стереотипному образу. Зато сейчас стал намного увереннее в себе, перестал слушать вообще кого-либо и сконцентрировался на собственном «я». Возможно, в этом подсобил спорт: укрепляя себя физически, смог найти силы принять собственную натуру и интересы. Стоит отдать должное, но, тем не менее, сейчас он стоял здесь, в художественном классе. Почему-то совершенно один.       Краем глаза замечает что-то необычное. Зацепившись за синий силуэт, поворачивает голову и обнаруживает сумку, без всяких бирюлек, значков или что-то в духе этого, только характерное, тёмно-красное пятнышко сбоку, у ремешков. Раньше бы и предположить не смог, кто так портфель свой глупо посеял, но сейчас знал, это Киёмидзу оставил. То есть, он ещё в школе?       Не зная, что и думать, располагается на чистом, широком столе. Отошёл наверное куда-то, только вот, опаздывает сильно. Но ничего, Руссо готов ждать. Столько, сколько потребуется, ведь это ему в первую очередь надо, а не художнику.       Время шло. Иногда быстро и незаметно, иногда совсем медленно и мучительно. Громкие возгласы за окном утихали с каждой минутой, практически все учащиеся покинули школу. Остались только те, кто исправно и ответственно посещал выбранный кружок. А Зонтика всё не было и не было. В голове проскальзывали неприятные образы: вот он сидит до позднего вечера здесь, как баран, пока одноклассник уже преспокойно находился дома, злорадно ухмыляясь от наивности спортсмена; или как резко распахивается дверь, а за ним какой-то левый человек скажет, мол, Киёмидзу передумал, но ему стыдно об этом сказать; или что-то в духе этого.       От этих картин что-то неприятно кольнуло. Обидно, до скрежета зубов, но не имел права даже пискнуть в его сторону, ибо сам наломал дров. И если всё действительно так, мог только смириться и окончательно распрощаться с архитектурным вузом в этом году. А может, вообще от мечты.       Плечи напряжённо приподнялись, брови сместились к переносице, образовывая мимическую морщинку. Губы собрались в тонкую полоску, от ноющей боли в груди хотелось кому-то врезать или со всей силой пнуть рядом стоящий предмет. Блять. Если не собирался за это браться — зачем дал надежду?!       «Вот тебе и холодная месть» — прозвучал глумливый голос в голове.       Плевать. Не собирается больше унижаться перед этим задохликом. Коли ему так нравится смотреть свысока, коли готов даже растоптать собственными ногами мечту человека — значит, сам разберётся. Никто Пику не нужен. Как и до этого решал самостоятельно проблемы, так и сейчас это сделает. И неважно, что это невозможно, а от такого гнусного жеста хочется всё бросить. Просто очень обидно.       Роликовые каретки загремели на весь класс. Дверь с грохотом распахнулась. Руссо рефлекторно взглянул на источник звука, со своей привычной холодной спокойностью, хотя сердце подскочило от резкого шума. Бирюзовые волосы растрёпаны, а на лбу, даже сквозь чёлку, видна испарина. Голубые глаза виновато уткнулись в фигуру одноклассника, пока рот жадно глотал воздух. Одежда такая же растрёпанная, складывалось впечатление, что этот парень решил пробежать кросс прямо так, в школьной форме. Киёмидзу. Пришёл.       Полностью растерявшись от появления своего учителя, Пик мог только хлопать ресницами, невольно расслабляя плечи. Обида и гнев постепенно отходили на задний план, вместо этого пробуждался интерес, с долей лёгкого беспокойства. Где он шлялся на протяжении часа? — Прости! — голос дрогнул, парень склонил голову, — я просто отошёл! Н-не думал, что так задержусь. — Да ладно, — потерянно ответил, — ничего. Что с тобой? — А-а, н-ну, — замялся, отводя взгляд, — да так… упал.       Упал? Как это упал? И из-за этого пропал аж на добрый час? В глазах Пика проскользнуло недоверие. Соскочив со стола, подходит к художнику и оглядывает неопрятный вид, что так контрастировал на фоне сложившегося образа. На первый взгляд действительно ничего необычного: подумаешь, помялась рубашка с свитером, то тут, то там пыль да грязь какая-то; на голове бардак полный, руки тоже не самые чистые, — это всё действительно похоже на фантастическую неуклюжесть. А запыханный, потому что бежал сюда на всех порах, вот тебе и вся история. Однако какая-то деталь не даёт покоя, что-то совсем мизерное, незаметное для чужих глаз.       На шеи что-то странное. Не думая о правилах приличия, грубо хватается за подбородок одноклассника и тянет в сторону, несильно, ибо даже от такого действия Зонтик болезненно зашипел, жмурясь. Ресницы стали влажными, неужели настолько больно? Но в итоге Пик оказался прав: синяк, отнюдь не маленький.       Брови хмуро дрогнули, пока внутри всё закипало от злобы. Взгляд скользнул к рукам. Отпустив подбородок, уже своевольно хватается за руку и стягивает ткань рубашки вверх, игнорируя просьбы одноклассника остановится. Синяки. Огромные, уродливые, от которых всё внутри сжимается. — «Упал»? — хрипло процитировал, сжимая кисть одноклассника, — ничего лучше не придумал? — Руссо, мне больно, — сдавленно проговорил, не желая отвечать на вопрос. — А это не больно?! — рявкнул, тряся чужой рукой, — почему ты не сказал? Я же сам предложил набить морду уродам, которые тебя трогают!       Из уст художника вырвался болезненный стон. Рука сама рывком вырвалась из захвата, кисть неприятно ныла от давления. Боязливо отступив от разъярённого спортсмена, поджимает губы и сжимается так, будто хочет и вовсе исчезнуть из этого мира. Голубые глаза сверкают так ярко от подступающих слёз, что Руссо на мгновенье теряется, безнадёжно утопая в них. Сейчас они напоминали то ясное небо, где солнце, в образе блик, ослепляло, но впервые не приносило дискомфорта. Дерьмо, да что с ним такое? — Почему ты такой тряпка? Почему просто не постоишь за себя?! — вопросы, что копились месяцами, сами выливались потоком, — да ладно, если не можешь! Расскажи учителю, директору, да кому-угодно! Если ты будешь терпеть — ничего не изменится! Или тебе нравится играть роль жертвы? Блять, да чем ты вообще думаешь?! Даже в классе ты игнорировал наши выпады, хотя мы и пальцем тебя не тронули! Мог хотя бы раз что-то сказать нам в лицо, но ты постоянно молчишь, словно мы пустое место какое-то!       Киёмидзу молча слушал тираду, на лице смесь страха и удивления, впервые Руссо так много говорил. Обычно всегда отвечал коротко и по делу, нехотя, словно старался не общаться лишний раз с людьми. А тут так вывалил, что и сообразить трудно.       А ещё выглядел престранно. Сам же подшучивал, сам же поддерживал выпады одноклассников, но почему-то сейчас выглядел так, словно сильно сожалел обо всём сказанном, натурально сокрушался из-за побитого одноклассника, не находя себе места. Так в чём же причина такой резкой смены отношения? — Даже если и скажу, — тихо начал, неуверенно опуская взгляд в пол, — что это изменит? Их отругают, сделают предупреждение, но от этого только станет хуже. Ещё в средней школе я понял, что мы живём по принципу джунглей: сильный давит слабых. А я против толпы вряд ли устою. Только сильнее разозлю их. Лучше переждать, чем что-то делать. — Да почему лучше? — не унимался, раскидывая руки в сторону, — нужно делать хоть что-то! Ты будто даже не хочешь пытаться! — Потому что в этом нет смысла, — кривая ухмылка дрогнула, — хоть заикнусь об этом — сразу стану стукачом. Тогда не меня озлобятся не только они, но и вся школа. И тогда уже начнётся реальная травля.       Руссо беспомощно приоткрывал губы, не зная, как парировать этот аргумент. Зонтик абсолютно прав, если пожалуешься на кого-то — до конца учёбы будешь ходить с клеймом стукача, который не может сам решить свои проблемы, привлекая третьи лица к конфликту. И ладно просто друг или одноклассник, но если подключаешь учителей или администрацию — бесповоротно оказываешься в первых списках для травли. Ведь ты подставил коллектив. Ты подставил весь класс. А если идёшь против класса, значит, они вслед пойдут против тебя. А там и вся школа подключится.       Эту черту японцев ненавидел больше всего: извращенное желание быть как все, не выделяться. И это чувство толпы, зачастую, побуждает действовать совсем отвратительно по отношению к тому, кто, по их мнению, не вписывается в надуманные рамки. Позволяют откровенно издеваться, избивать, манипулировать, использовать для своих грязных целей. И самое смешное, не всегда этот человек испытывает ненависть, просто действует по принципу коллективизма, что просто напрочь выбивало из колеи. Пик хоть и вырос в Японии, но в нём всё больше проявлялся индивидуализм: плевать на общество, на принятые нормы, главное делать так, как сам считает нужным. А если кто-то против, пусть либо говорит в лицо, либо молчит в тряпочку, раз яиц не хватает пойти против.       И сейчас это ненависть ощущалась так ярко, что хотелось выкрикнуть ругательство, пнуть что-то, да даже кого-то ударить, лишь бы выпустить эти бурлящие эмоции. Но вместо стоял на месте, сжимая кулаки до белых костяшек. К счастью, травли ещё нет, а значит, проблема решаема. — Скажи, с какого они класса? — требовательно спросил, понижая тон. — Тебе не стоит в это ввязываться, — неуверенно отмахнулся, поправляя рукав рубашки, — в следующий раз я буду осторожнее и… — И будешь шкериться, как позорная псина до выпускного? — перебил, чуть ли не рыча, — или будешь здесь сидеть и хрипеть от боли? Нет уж. Мне нужен учитель, который сможет вести занятие, а не высидеть. Говори.       Грубые слова в очередной раз соскочили с уст спортсмена, однако на этот раз Зонтик не сжался в комочек, в надежде избежать потенциальной угрозы. Вместо этого долго, словно ища что-то в чужих глазах, рассматривал лицо одноклассника. От затянувшегося молчания, Пик только нервно пожал плечами, дескать, чего молчим, выдавай своих обидчиков, однако ответа так и не последовало.       Неожиданно, лицо Киёмидзу смягчилось, некогда кривая, горькая ухмылка сменилась на более нежную и, в какой-то степени, растерянную. — Не думал, что ты такой добрый, — слегка выпрямился, явно чувствуя относительную безопасность, — х-хоть и подшучивал. — … ты головой ударился? — скривился, — я ж сказал, что ты мне нужен не умирающим. Причём тут доброта? — Если бы тебе было действительно плевать — ты бы просто проигнорировал. Или предложил ходить вместе с тобой. Но точно не бросался в бой, чтобы поставить кого-то на место. Мне кажется, это и есть доброта.       Обескураженный логикой художника, парень стоял на месте, совсем растерянно хлопая ресницами. Он ведь действительно не хочет, чтобы занятия проходили в формате: «ты рисуй, а я посижу, а то сегодня накостыляли от души» — в этом же толку никакого. Нужно, чтобы Зотик сидел рядом, направлял, давал комментарии, а не хрипел и бубнил что-то себе под нос.       Но с другой стороны, в чём-то он всё-таки прав. Руссо может просто забить, махнуть рукой на проблемы этого парнишки, преследуя исключительно свои эгоистичные цели, и всё же почему-то хочет самолично преподать урок этим уродам, что осмелились перейти черту. Одно дело подшучивать, да даже оскорблять, а другое — наносить физический вред. Это уже недопустимо.       Странный малый. Его шпыняют по поводу и без, даже вон, спортсмен неоднократно проходился по его внешности и характеру, а ему будто… плевать. Настолько, что даже не обращает внимания на всё это. — Почему? — вопросительно нахмурился, вконец запутавшись в собственных мыслях, — почему ты не злишься? Даже согласился помочь мне. На твоём месте, я бы послал куда подальше. — Я… злюсь, — пальцы нервно поправили галстук, — просто недолго. И не так, как другие парни. Да и привык к такому, я правда выгляжу хилым на фоне других. Сначала, мне действительно не хотелось помогать тебе, подумал, что в очередной раз как-то подшутите. Но ты, несмотря на своё отношение ко мне, не пригрозил, а попросил о услуге, хотя мог и заставить… это дорогого стоит.       Признаться честно, это не единственная причина, почему Зонт решил рискнуть, вопреки страхам и тревоге, однако озвучить это — равносильно смертному приговору. Пику необязательно знать, что когда просил о такой огромной просьбе, в его глазах впервые за долгое время читалось раскаяние и решительность. Обычно самоуверенный, отстранённый, холодный парень, привыкший самостоятельно решать все проблемы, с трудом смог подавить гордость и пойти на отчаянный, по его мнению, шаг. Его стремление изучить академический рисунок и живопись действительно впечатляло. И в тайне художник восхищался этой чертой характера.       А вот Пик до сих пор не понимал, как относится к всему сказанному. Раньше Зонтик казался чудаковатым молчуном, конченным трусом, королевой драмы, парнем, что живёт в своём мирке, отчасти высокомерным, не желавший даже лишний раз взглянуть на своих обидчиков, ведь они не достойны его царской персоны. Задохликом, который привлекал определённый круг девчонок и наслаждался подобным женским вниманием.       Но сейчас его образ перевернулся практически под сто восемьдесят: да, он остаётся трусом, плаксой, но и назвать выскочкой с хорошим самомнением язык не повернётся. Обычный парень, закомплексованный, но трезво оценивающий свои навыки и внешний вид. Предпочитающий больше молчать при малознакомых людях, а не храбриться и выдумывать про себя небылицы. Находчивый, умеющий правильно расставить приоритеты, не рвётся в бой вслепую, а продумывает шаги, лишь бы лишний раз не оступиться и не ошибиться. А ещё, в какой-то степени, такой же решительный, как и спортсмен.       Несмотря на боль и унижение, которое только-только пережил, ринулся в художественный класс, ибо не желал нарушать данное обещание. А возможно, не хотел втаптывать отчасти наивные мечты своего ученика.       Руссо иронично отметил: учились вместе не первый год, но по-настоящему познакомились только сейчас, в этом художественном классе. Будто только сегодня впервые встретились. Забавно, достаточно просто поговорить с глазу на глаз, чтобы узнать столько нового и важного. Интересно, что этот парень ещё скрывает? — … в л-любом случае, — запинаясь, неловко теребит галстук, — ты же принёс лист и карандаш? Для начала стоило бы оценить твои навыки. — Не лучшие, — нехотя признал, оборачиваясь к своему портфелю, — поздно уже. Есть смысл? — Ну, это, считай, вводное занятие. Расскажу, что нужно будет делать дома, что купить, — голубой взгляд неуверенно поднялся, замечая, как спортсмен недовольно оглядывает художника; боязливо вздрогнув, сразу бросился в защиту, — н-ну, если ты спешишь куда-то, то всё н-нормально! Я не настаиваю, просто это очень важный этап и, ну… — … да чего дёргаешься, — сердито проговаривает, недовольно поджимая губы, — это мне нужно. Будем заниматься. Уточнил просто.       И вот почему он такой… такой. Хотя, если тебя только-только побили, не мудрено, что будешь шарахаться от каждого дуновения ветра. Кстати, о обидчиках, надо бы как-нибудь выйти на их след, переговорить с глазу на глаз, так сказать. Надо же как-то отплатить за этот широкий жест со стороны Киёмидзу.       Так как в классе находился один травмированный пацан, Пик принялся сам перетаскивать все тяжёлые и не очень предметы, Зонтику доверил только кувшинчик, который и станет первым заданием. Нагружать и так еле стоящего одноклассника не особо-то и хотелось, да и удовольствия в этом было откровенно мало. И пускай он где-то на фоне хнычет и просится как-то помочь с организацией, один раз гавкнул — сразу заткнулся от греха подальше. Это один из плюсов его трусливой натуры.       Первое занятие началось в апрельский денёк, когда учебный год только-только начался. Впереди сложный путь наполненный подготовкой к экзаменам и важными решениями, которые повлияют на всю жизнь. И несмотря на предстоящие трудности, в художественном классе Пик чувствовал себя на удивление спокойно.