daily dose

Феликс считает секунды. Раз, два, три, десять, тридцать. Время тянется, как несладкая жвачка, трётся о нёбо и неприятно прилипает; хуже нет, чем ожидание неизбежного. Эта самая неизбежность обязательно, стопроцентно, завалится в его комнату, выдохнет ему в ухо и прижмётся к спине. Или к груди, или к любой части тела, на которую словит сегодня гиперфиксу. Хёнджин липнет к нему, как осточертевшая жвачка с ягодным запахом, вкус которой исчезает уже через две минуты. Так бесит, так мучительно растягивается на зубах и сводит скулы. Но въевшиеся привычки не так-то просто искоренить, так что Феликс терпеливо ждёт. Хлопает дверь: Хёнджин не умеет вести себя тихо, особенно в энергетическом угаре. После выплеска эмоций ему нужно что-то, чем можно успокоить лихорадку, привести в норму пульс. Феликс думает, какого вообще хуя он оказался крайним в этой круговерти чужих ментальных проблем. Он ёжится под одеялом, безуспешно притворяется спящим, но Хёнджин не дурачок, которого можно вот так запросто наебать. Феликс чует за спиной тяжёлый, осязаемый жар, едва шевелится и делает вид, что только-только вот проснулся, и давится воздухом. Хёнджин жмёт его к себе, рукой лезет под ночную рубашку, ртом закрывает раскрывшиеся в возмущении губы. Так привычно, обыденно, в сотый — или тысячный — раз. Феликс обмякает, позволяет, терпит, пока остатки возбуждения покинут воспалённые мозги Хёнджина и тот наконец его отпустит. Так обычно и происходит. Вымотанный, выжатый как лимон, он заваливается с тренировки, ровно держит курс в комнату в конце коридора и спускает свой пожар на безмолвно подчиняющегося Феликса. Он не делает ничего такого, от чего ему было бы странно, дискомфортно или страшно. Он рвано целуется, кусается, слизывает вязкую слюну, шарит руками по телу, но не заходит дальше этого. Феликс просто позволяет, потому что видит, как у него едет крыша. Осознаёт, что и его тоже начинает накрывать. Постепенно, осторожно, медленно. Он ищет Хёнджина глазами везде, куда бы ни пошёл, а губы машинально растягиваются в смущённой, неловкой улыбке. Грёбаные привычки с каждым днём перерастают в какую-то ебучую, навязчивую потребность. Хёнджин не любит скиншип на сцене. Морщится, бегает ото всех, шлёпает по рукам, ржёт, но лицо непроницаемо глухо, сосредоточено на танце. Феликс провожает его взглядом. А что ещё ему остаётся?.. Глазами случайно ловит чужие — они тёплые, искрящиеся, волнительно блестящие. Внешняя оболочка уверенности рушится, как подъеденный термитами домик на дереве. Вечером Хёнджин требует обнимашек. Садится на кровать, подоткнув под ноги одеяло, машет ладонью, мол, подойди, и красноречиво тычет на спину. Феликс заваливается на него сзади, мечтая, как было бы неплохо его придушить вот так, разом избавив обоих от проблем. И себя от ужасных, противоречивых и пошло-желейных мыслей. Хёнджин кладёт голову ему на предплечье, вздыхает — ладонь опаляет. Горячо, невыносимо так, что хочется стряхнуть, но нельзя. Иначе самые обычные обнимашки перетекут во что-то совсем не безобидное; сухой комок нервов встревает в глотке, когда в гудящую голову пролезает дурманящее осознание. Он, вроде как, и не против?.. Хёнджин копит напряжение в теле весь день. Скачет по сцене, как придурок, веселится, поёт, радуется всякой херне, дружески издевается над остальными. Но никому не позволяет касаться себя, ни случайно, ни намеренно. На поклоне вырывает ладони в первые секунды, агрессивно разгоняет остатки чужого присутствия. Феликс вспоминает, как до начала концерта сжимал его в своих объятиях, оставляя незримые метки на его одежде. Феликс очень старается отвлечься, и в целом, выходит неплохо. Толпа фанатов горячечно кричит при виде его пресса, он поглощает их энергетику и по-своему кайфует. И всё бы ничего, если бы не этот поехавший Хёнджин. Он скользит к нему, типа случайно застывает рядом — и ни шагу вперёд, ни шагу назад. Финальный поклон — а сердце Феликса глохнет прямо в горле. Хёнджин не просто держит за руку. Он обнимает своей ладонью его. Секунду впитывает его жар, а затем переплетает их пальцы. Сладко ноет посередине груди; этот жест кажется Феликсу даже интимнее, чем их недавние обливания водой на глазах у всех, да даже ночные поцелуи, больше похожие на попытку сожрать его целиком, видятся ему не более чем детскими играми. Хёнджин едва заметно краснеет. Не спешит расцеплять их ладони, массирует большим пальцем его, случайно дёргает на себя. Ничего не понимающий Феликс машинально улыбается, сконфуженно, несмело; но всё же, приложив усилие, поднимает их руки вверх и машет наконец освободившейся ладонью в толпу. Щёки пышут жаром, и хочется просто сбежать. Кого он пытается обмануть? Ему не спрятаться, не убежать. Он привязан так крепко, что запутанные узлы уже невозможно размотать. Только выдрав с корнем, оставив зияющую, кровоточащую дыру размером с сердце. Что бы там ни было у Хёнджина, Феликс это принимает, послушно вливается, даже не зная правил. Позволяет себе стать его безопасным местом. Хёнджин заявляется позже обычного, принеся с собой эфемерный запах клубники. Жвачка... Феликс горько усмехается, с готовностью отбрасывает одеяло и молча приглашает. Но в этот раз что-то не так. Хёнджин не спешит; его задумчивый взгляд бродит по лицу бледного Феликса, тормозит на обкушенных губах. Он собственнически хватает его за шею, наклоняя к себе. Приторный запах сладости уже невыносимо печёт в носу. «Обними меня» Феликс робко тянет ладони, устраивает их на голой пояснице застывшего напротив Хёнджина. Он необычно спокоен, его пульс ровный, насколько может ощущать своей щекой Феликс; определённо, нет ничего из того, что обычно заставляет его приходить и успокаивать своё вожделение. Одни лишь глаза блестят, в полумраке делая его похожим на вышедшего на охоту зверя. «Что с тобой, Ёнбок-ки?» Голос несвойственно мягкий, без полутонов, такой, что хочется укутаться в него. А с тобой что, чокнутый маньячина? Поигрался и всё, надоело? Феликс фыркает в его живот, нечаянно щекотя нежную кожу. Дебильное чувство ревности ни к месту хреначит в затылок, отравляя кислятиной язык. Хёнджин силой отталкивает его от себя, бросает на кровать, нависает сверху. Впрочем, Феликс слишком раздражён, чтобы замечать очевидные изменения поведения. Он дёргает ногой, отпихивая Хёнджина, но его ладони в момент оказываются заблокированы, а в ухо бросается жаркий шёпот. «Тише. Иначе...» Феликс не спрашивает, что иначе. Он и так всё знает; этот тупой, наизусть выученный сценарий. Но сейчас он самолично ломает его с первых же строк, подаваясь вперёд и первым накрывая пахнущие клубникой губы своими. Хёнджин опешивает; нет, он буквально по щелчку словно сходит с ума, сворачивает с протоптанной тропинки, жмётся к разгорячённому телу Феликса, будто пытаясь влезть в него полностью. Его растрепавшиеся, разбросанные по подушке волосы хочется сжать в кулаке, привлечь его самого ближе, и целовать, целовать, целовать. Феликс хочет забросить ноги на талию Хёнджина и резко впечатать его в себя, чтобы тот ощутил, как сильно он возбуждён. Оба не видят причины срывать столь заманчивые мысли какими-то условными запретами в головах. Хёнджин улыбается. Довольно, как обожравшийся кот; тянет пальцы к чужому лицу, чтобы притянуть к себе за подбородок, ошпарить горячим дыханием веснушчатые щёки. Феликс — всё ещё послушный, мягкий, податливый, — сам льнёт вперёд, вбирает в себя чужие вдохи, млеет от нежной щекотки по рёбрам, низко выдыхает и едва ли не стонет. Его тело, такое красивое в свете пробивающейся сквозь шторы луны, дрожит под пальцами Хёнджина. «Что, мать твою, мы делаем?..» «Что и всегда, Ёнбок-ки. Просто ты, наконец, ответил взаимностью»