Принцесса и дракон

Прошла неделя. Комната, куда перевели Катю, стала напоминать больничную палату. Белые простыни, запах антисептика, тихие шаги Киры, которая каждый день приносила свежие цветы и книги, оставляла на прикроватной тумбочке надеясь, что девушка откроет глаза. И вот однажды утром слабый стон прорезал тишину. Кира резко подняла голову, отставила чашку с кофе и подскочила к кровати. — Катя? — прошептала она, сжимая её ладонь. Веки девушки дрогнули, медленно распахнулись. Глаза были мутные, затуманенные лихорадкой и слабостью, но живые. Катя попыталась заговорить, губы дрогнули: — Где… я?.. Кира наклонилась ближе. — Ты в доме… больше не в подвале. Всё хорошо. Ты в безопасности. Катя слабо усмехнулась, губы потрескались от сухости. — В безопасности?… С вашими порядками?.. С братцем-тираном и садистом . Кира стиснула губы, Катя ты многое не знаешь о моем брате он конечно со своими тараканами но он на самом деле хороший Александр, стоявший у дверей, услышал её слова. Его лицо оставалось непроницаемым, только пальцы, сжатые за спиной, выдавали напряжение. — Жива — и это главное, — сказал он сухо. — Остальное потом. Тем временем Валерий Пушкарёв не сидел сложа руки. Его люди действовали хладнокровно: ночью вспыхнул огонь на складе Воропаевых, где хранились ювелирные изделия. Пламя пожирало дерево и металл, языки огня рвались к небу. На утро новость уже гремела по городу: «несколько складов и один ювелирный салон Киры Воропаевой сгорел дотла». Через несколько часов после пожара в особняке появился Николай Зорькин — худощавый, сероглазый, с аккуратным пиджаком. Его взгляд был холодным, но в голосе звучала скрытая тревога. Он протянул Кире небольшой конверт. — Это от Валерия , — сказал он, не задерживая взгляд. — Я всего лишь посредник. Кира открыла конверт. Внутри — обгоревший кусок бумаги с едва читаемыми словами, написанными красными чернилами: «Не стоит играть с хищником, шакалам вроде вашего брата. Следующий удар будет не по складу. Подумайте , Кира». Рука девушки дрогнула. Она подняла глаза на Николая: — И ты поддерживаешь это? — Я поддерживаю Катю, — спокойно ответил он. — Она не должна страдать в ваших руках. Александр вошёл в комнату как раз в этот момент, и воздух будто заискрился от напряжения. Он увидел конверт в руках Киры, скользнул взглядом по Николаю и прищурился. — Зорькин, — холодно произнёс он, — передай своему хозяину: если он думает, что напугает меня костром и бумажками, он плохо меня знает. Николай чуть усмехнулся, покачал головой. — Ты зря уверен, Саша. Валерий умеет ждать. И умеет бить туда, где больнее всего. С этими словами он развернулся и вышел, оставив Кире конверт и тяжёлое молчание. Александр медленно подошёл к сестре, посмотрел на письмо, потом на неё. — Сожги это, Кира, — сказал он твёрдо. — Пусть Пушкарёв не думает, что нас можно запугать. На деле он лишь подписал себе приговор. Кира опустила взгляд, но внутри её сердце болезненно сжалось: в памяти стояло лицо Кати, слабое, бледное, с обидами в глазах. И Кира впервые за долгое время почувствовала, что стоит между двумя огнями — братом и отцом пленницы. Дверь открылась бесшумно. Комната встретила его холодной тишиной. Кровать была пуста. Простынь смята, одеяло валялось на полу. — Чёрт… — сжал он челюсти, мгновенно всё поняв. Не теряя времени, Александр приказал охране: — Проверить ворота. Немедленно. Она уже снаружи. И сам быстрым шагом направился через сад. --- Катя тем временем бежала по узкой просёлочной дороге. Камни больно впивались в босые ступни, дыхание сбивалось, грудь сжигала болью. Но она не останавливалась. Темнота впереди была её союзником, но каждый шорох в кустах заставлял сердце ухать в пятки. — Далеко… я уйду далеко… — шептала она, сжимая кулаки. — Найду дорогу. Доберусь… Ноги дрожали, колени подкашивались. После болезни силы едва держали её на поверхности. Но каждое мгновение свободы было важнее боли. --- Александр уже стоял у ворот. На гравии чётко виднелись следы босых ног, свежие, не успевшие исчезнуть. Он прищурился. — Значит, решила испытать судьбу, — пробормотал он и быстрым шагом пошёл по следу. Луна выхватывала из темноты её силуэт впереди — маленький, упрямый, но невероятно живой. Он ускорил шаг. Катя услышала позади тяжёлые шаги. Обернулась — и в груди всё похолодело. Александр. Его фигура росла во мраке, неумолимая, как сама ночь. — Катя! — его голос раскатился над дорогой. — Стой! Ты не в том состоянии, чтобы бежать. Она сорвалась ещё быстрее, спотыкаясь, падая, поднимаясь снова. — Я лучше сдохну на этой дороге, чем вернусь к тебе! — выкрикнула она, хрипя. Александр стиснул зубы и рванул вперёд. --- --- Катя, чувствуя, как ноги уже подламываются, свернула с дороги в лес. Ветки хлестали по лицу, трава цеплялась за голые ступни, каждый шаг отдавался огнём в мышцах. Но впереди была тьма, и эта тьма казалась ей спасением. Она рухнула в высокую траву, прижалась к холодной земле, вжимая ладони в мокрую почву. Сердце стучало так громко, что казалось — его услышит весь лес. Она замерла, затаив дыхание. Тишина. Только шорохи ночных насекомых и далёкий лай собак у особняка. Вдруг — шаги. Тяжёлые, уверенные. Они приближались. Александр. Он вышел на опушку, остановился и прислушался. Его фигура, высокая и чёрная на фоне луны, казалась ещё более жуткой в этой неподвижности. И вдруг он заговорил. Не приказом, не угрозой. Голосом, спокойным, чуть насмешливым, он начал бормотать в темноте: — Раз, два, три, четыре, пять… Вышел зайчик погулять. Если зайчик не найдётся — волк в лесу не обойдётся. Катя вжалась в траву, закрыв рот рукой, чтобы не выдать себя всхлипом. Это звучало страшнее любой угрозы — словно он играет с ней, как кошка с мышью. — Шесть, семь, восемь, девять, десять… Кто попался — тот и бесит… — продолжал Александр, делая медленные шаги вглубь леса. Он остановился всего в нескольких шагах от того места, где лежала Катя. Носком ботинка он задел траву, и на секунду девушке показалось, что он смотрит прямо на неё. — Катя… — произнёс он тихо, почти ласково. — В прятки со мной лучше не играть. Я всегда нахожу тех, кто хочет исчезнуть. Он замолчал. Лес застыл вместе с ним. Катя крепко сжала кулаки, в голове звенела только одна мысль: *«Только бы он не услышал… только бы не услышал…»* . Катя лежала в высокой траве, стиснув зубы так, что скулы свело. Каждый вдох давался с трудом, сердце било в горле, и казалось — вот-вот сорвётся крик. Александр стоял рядом, вглядываясь в темноту, будто чувствовал её присутствие. Но через мгновение он медленно выдохнул, выпрямился и, покачав головой, сделал шаг в сторону другой тропы. — Ладно, — произнёс он в полголоса, словно самому себе. — Пусть лес тебя покачает. Но помни, Катя: даже если ночь тебя спрятала, день вытащит наружу. И зашагал дальше. Его шаги становились всё тише, пока наконец не растворились в ночи. Катя не двигалась. Даже когда тишина окончательно воцарилась вокруг, она продолжала лежать, прижимаясь к сырой земле. Только спустя несколько минут её губы дрогнули — то ли от облегчения, то ли от сдержанного плача. — Не нашёл… — прошептала она едва слышно. — Не нашёл… Она прижала ладони к лицу. Впервые за всё это время внутри зажглось крошечное, хрупкое чувство: свобода возможна. Катя поднялась на колени и, пошатываясь, двинулась дальше вглубь леса. Каждый шаг давался с болью, но теперь её вела не ярость, а надежда. Александр же, уходя по другой тропе, лишь на секунду задержался, коснувшись рукой коры старого дерева. Его губы дрогнули в тени. — Ты думаешь, я проиграл? — тихо сказал он в темноту. — Нет, Катя. Я просто даю тебе фору. И пошел дальше дать указание охране выпустить собак и искать катю Катя бежала, не чувствуя ни боли в сбитых коленях, ни тяжести дыхания, ни гальки под голыми ногами. Лес поглотил её мраком, словно обещал укрытие. Каждый шаг — сквозь мокрую траву, каждый рывок — сквозь хлеставшие по лицу ветки. «Только бы дальше. Только бы уйти», — билась мысль. Она остановилась, прижав ладонь к груди. Сердце грохотало так, что заглушало всё вокруг. Тишина. Только запах сырости, хруст ветки под ногой, тихий шелест листвы. И вдруг — низкий, гулкий лай. Где-то вдали. Ещё один, ближе. Катя похолодела. — Пустите псов! По следу! — донёсся голос охранника. Лес взорвался эхом: топот лап, громкий лай, рык, что вибрировал в земле. Собаки. Катя сорвалась с места, почти вслепую. Лай становился всё ближе. И вот уже она услышала их отчётливо — доберманов Александра. Первым появился Асмодей — чёрный, как ночь, с горящими глазами. Слева мелькнул Зевс, крупный и тяжёлый. Справа — Деймон, стремительный, лай резал воздух, а замыкала четвёрку Афина, единственная сука, но не уступавшая братьям: её яростный скулёж обещал мгновенную атаку. Катя рванула в сторону, но ветки ударили по лицу. Она оступилась и рухнула в мокрую траву. Собаки уже рядом — дыхание обжигало кожу, рык сотрясал грудь. Стиснув зубы, Катя вжалась в землю, надеясь стать тенью. Тяжёлые силуэты сомкнули круг. Асмодей остановился в двух шагах, рыкнув так, что дрогнула земля. Афина прижала уши, дрожа от нетерпения броситься. — Стоять. — Голос глухой, уверенный. Александр. Собаки замерли, вытянулись, но глаз не сводили с Кати. Из темноты вышел он сам. Лунный свет выхватил лицо: спокойное, собранное, с кривой усмешкой, где сплелись угроза и странное восхищение. — Ты добралась далеко, Катя, — тихо сказал он, глядя прямо в неё. — Даже мои собаки тебя почти признали. Но лес — это их дом, тут они знают каждую тропинку . сдавайся Катя подняла голову, глаза блестели от слёз и отчаяния. — Пусть рвут! Лучше так, чем в твоей клетке! — выкрикнула она. Александр молчал, разглядывая её, потом щёлкнул пальцами. Доберманы, рыча, сделали шаг назад. — Нет, — холодно произнёс он. — Катерина Валерьевна вам бежать не куда сдавайся Катя рванулась прочь, но едва успела сделать два шага, как сильные руки сомкнулись на её талии. Она закричала, забилась, но Александр рывком поднял её, прижимая к себе, и без труда перекинул через плечо. — Пусти! — кулаки сыпались по его спине. — Я всё равно сбегу! Я убью тебя! — Сбежишь? — голос низкий, спокойный, но стальной. — от меня ещё никто не сбегал , и тебе не удастся ты моя пленница и рычаг воздействия на твоего папеньку . Он сжал её ноги, Катя дёрнулась от боли. — Всё равно сбегу! — задыхаясь, выкрикнула она. — Я убью тебя и ты ещё поплатишся и будешь в ногах умолять о смерти . Александр наклонил голову к её уху: — Ты ещё сама попросишь, чтобы я не отпускал тебя… Не бывать этому никогда Вспышка ярости в Кате. Она , вонзила зубы в его ухо. Солёный вкус крови ударил в рот. — Чёрт возьми… — выдохнул он, рвано, сдерживая смешанную улыбку и удивление. Вот злюка с восхищением произнес Александр Резким движением Александр скинул её с плеча. Катя ударилась о землю, но тут же вскочила, схватив сломанную ветку. — Пусти! — выкрикнула она, глаза полыхнули яростью. Афина рванулась первой. Прыжок был молниеносным — её зубы сомкнулись на Катиный ноге. Боль пронзила так, что дыхание перехватило. Катя закричала, палка выпала из рук. Афина рычала, дёргая её вниз, разрывая плоть. — Афина! Место! — голос Александра прозвучал резко, властно. Но собака не отреагировала. Её глаза горели бешеным блеском — для неё Катя была угрозой хозяину. Афина рвала ногу всё сильнее, не слыша приказов. Александр шагнул, схватил собаку за ошейник и дёрнул изо всей силы. Лишь после второго рывка Афина нехотя разжала челюсти, отступив, но продолжала рычать и коситься на Катю. Катя рухнула на колени, хватая воздух. Кровь текла по голени, обжигая каждое движение. Но даже в этой боли она подняла взгляд — твёрдый, непокорный. — Даже собаки чувствуют твою ярость, — тихо сказал Александр, глядя прямо в него Перекинув через плечо Александр понес ее к машине . Катя весела на плече у Александра не показывая ни слабости, ни боли. Нога кровоточила, но лицо оставалось бесстрастным, глаза — полными решимости. Она сжимала его плечо , готовая к любой попытке, но понимала: сейчас любое сопротивление — бессмысленно. Александр вёл её к машине, собаки шли рядом, не давая ни единого шанса на побег. Афина время от времени тихо рыкала, напоминая о своей готовности к атаке. Когда они подошли к машине, Саша отпустил свою ношу и Александр открыл дверь. Катя молча забралась внутрь, присев с одной стороны. Он сел за руль, и лес постепенно остался позади. Молчание внутри машины было густым, напряжённым. Катя не проронила ни слова, лишь иногда её пальцы сжимали кулаки так, что белели костяшки. Александр наблюдал за дорогой, но его взгляд время от времени скользил на Катю — на её неподатливое выражение лица, на слезинки, тихо скатившиеся по щекам, которые она не стирала. — Ты сильнее, чем я думал, — пробормотал он тихо, почти себе, — и это одновременно раздражает и восхищает. Катя, не поднимая глаз, сжала кулаки. По ее щекам бежали дорожки. слез А внутри всё ещё горела мысль: Проигран бой а не война Машина мчалась к дому Александра, и каждая минута приближала её к новой, неизбежной схватке. Но пока, в этот момент, она была лишь пассажиром, скрывая свои настоящие эмоции за маской спокойствия. Когда машина остановилась у ворот особняка, Александр первым вышел, затем распахнул дверцу и подхватил Катю на руки. Она попыталась вырваться, но сил почти не осталось — лишь усталое сопротивление и глухое упрямство в глазах. У входа уже стояла охрана. — Врача сюда, быстро, — коротко бросил Александр. — И позовите Ольгу Олеговну. — Слушаюсь, — отозвался один из мужчин, тут же схватившись за рацию. Александр перенёс Катю через широкий холл в одну из комнат. Это помещение сразу выдавало мужскую строгость: тёмная мебель, кожаное кресло, запах табака и старого дерева. На стене висела большая картина — семейный портрет Воропаевых. Суровый отец, элегантная мать, две девочки-подростка — Кира и Кристина, и рядом с ними Александр, двадцатипятилетний. На портрете он был совсем другим: не холодным и жёстким, каким виделся сейчас Кате, а с лёгкой, редкой, но настоящей улыбкой, будто тогда он ещё умел радоваться жизни. Кристине на портрете было девятнадцать, Кире — всего тринадцать. Их лица светились юной наивностью, лишённой той жестокости, что витала в комнате теперь. Катя на миг задержала взгляд на картине, сердце болезненно сжалось: *неужели и у этого человека когда-то было настоящее, тёплое прошлое?* Он поставил её на край кровати, словно вещь, которая принадлежала только ему. В этот момент в дверях показалась женщина лет пятидесяти пяти. Добрая, полная внутреннего света, с мягкими глазами и собранными в аккуратный пучок тёмными с проседью волосами. В её лице не было суровости — лишь забота и умение одним взглядом расположить к себе. — Ольга Олеговна, присмотри за ней, — приказал Александр. — Врач скоро будет. — Конечно, Саша, — ответила она тихо, тепло посмотрев на Катю. На пороге комнаты стоял один из охранников, но Ольга Олеговна мягко, но твёрдо прогнала его: — Выйдите. Девочке нужен покой. Несколько секунд мужчина колебался, затем вышел, плотно прикрыв дверь. За окном Катя заметила ещё четверых охранников под фасадом дома. Окна перекрыты, двери — под охраной. Никуда не деться. Катя села на край кровати, тяжело дыша, вытирая тыльной стороной ладони кровь которая капала из носа . Всё внутри протестовало: стены казались давящими, воздух тяжёлым, а взгляд Александра — невыносимым. Он отошёл к окну, бросив короткое: — Врач будет через десять минут. Делай, что скажет Ольга Олеговна. И, не дожидаясь ответа, вышел, за ним — двое охранников. Дверь захлопнулась, и тишина повисла в комнате. Катя напряглась — сейчас войдут новые псы, новые цепи. Но вместо этого рядом присела Ольга Олеговна, осторожно, как будто боялась спугнуть. Она протянула платок, чистый, пахнущий лавандой. — Потерпи, девочка, — мягко сказала она. — Сейчас мы всё обработаем. Катя не взяла платок, только сжала кулаки, глядя мимо. Она ждала подвоха: ласка здесь — всё равно что ловушка. Но в глазах женщины не было ни насмешки, ни холода, лишь спокойная доброта. — Я знаю, тебе страшно, — тихо продолжила Ольга Олеговна, аккуратно развернув её ладонь, испачканную кровью. — Но я не из тех, кто причиняет боль. Поверь, я здесь давно. Всё понимаю. Катя подняла глаза — и впервые за всё время увидела в этом доме лицо, которое не отталкивало. Не пугало. Оно будто тянуло тепло из глубины, где сама Катя давно уже чувствовала один лишь холод. Она не сказала ни слова, только позволила женщине промыть колени и локти и приложить повязку. В глазах стояли слёзы — две скатились по щекам, но Катя упрямо отвернулась, не желая показывать слабость. — Ты сильная, — мягко шепнула Ольга Олеговна, бережно поправляя повязку. — Но даже сильным иногда нужно, чтобы кто-то рядом сказал: всё будет хорошо. Катя сжала зубы. Она не верила, что «всё будет хорошо». Но впервые с момента побега её сердце оттаяло хоть на долю секунды. --- ---