Моя зависимость

Воздух в зале стал тяжёлым, как перед грозой. Парфюм смешивался с потом, бриллианты бликовали в хрустальных подвесках люстр, а разговоры звучали всё громче — алкоголь делал своё дело, развязывая языки и ослабляя хватку над приличиями. Питер исчез в толпе минут десять назад, оставив после себя лишь лёгкий шлейф терпкого запаха — адреналин, дешёвый шампунь и что-то сладкое, что он жевал по дороге. Тони стоял у колонны из чёрного мрамора, держа в руке бокал с янтарной жидкостью — виски, сороколетней выдержки, стоимостью в годовую зарплату медсестры. Он не пил. Просто крутил бокал, наблюдая, как свет играет на гранях хрусталя, и ждал. Знал — этот вечер преподнесёт сюрпризы. Они всегда преподносили, когда рядом был Паркер. Костюм на нём сидел безупречно — тёмно-синий, почти чёрный, с едва заметной сатиновой отстрочкой на лацканах. «Zegna», индивидуальный пошив, ткань дышала вместе с телом, не сковывая движений. Белая рубашка, расстёгнутая на две пуговицы, открывала край дугового реактора — тусклое голубоватое свечение, которое в этом освещении казалось почти мистическим. Запонки — маленькие железные человечки, его личная шутка, которую понимали только посвящённые. Туфли ручной работы, чёрная кожа, мягкая как масло. Волосы уложены в небрежный беспорядок, который требовал сорока минут перед зеркалом и полбанки воска. Лёгкая щетина на лице — небрежность, за которой стоял расчёт. — Старк, — раздался голос справа, чуть хрипловатый, с приторной сладостью фальшивой вежливости. Тони не повернул головы. Он узнал этот голос — Маркус Вейн, пятьдесят три года, производитель медицинского оборудования, состояние — чуть меньше миллиарда, амбиции — существенно больше. Лысеющий, с заплывшими жиром щеками и маленькими поросячьими глазками, которые смотрели на мир с вечным недовольством. На нём был костюм от «Armani» — дорогой, но сидевший мешком, потому что фигуру нельзя купить за любые деньги. Галстук завязан узлом, который вышел из моды лет десять назад. — Маркус, — Тони наконец повернулся, изобразив улыбку, которая не коснулась глаз. — Думал, ты в этом году не явишься. Говорят, в Монте-Карло налоговый рай, а ты всё равно здесь. — Дела, — Вейн развёл руками, сверкнув золотыми запонками с гравировкой инициалов — дешёвый шик для тех, кто хочет казаться богаче, чем есть. — Скучал по твоему остроумию. — А я по твоей способности занимать и не отдавать, — парировал Старк, делал глоток виски — первый за вечер. — Как там тот стартап? Кажется, ты вложил в него три миллиона, а он обанкротился через месяц. Умно. Или нет. Вейн побагровел. Его маленькие глазки сузились, и он сделал шаг ближе — слишком близко для приличий. От него пахло дорогим одеколоном и чем-то кислым — перегаром, который не смогли замаскировать мятные леденцы. — Знаешь, Старк, — голос Вейна понизился до конфиденциального шёпота, но в нём звучала сталь. — Люди начинают замечать кое-что. Твои... предпочтения. Тони поднял бровь, делая вид, что не понимает. Он знал, куда клонит этот жирный боров. Знал и ждал. — Не уверен, что понимаю, о чём ты, — голос Старка был ледяным, спокойным, как поверхность озера в безветренный день. — Если ты про мою коллекцию классических автомобилей, то да, у меня есть слабость к итальянскому дизайну. Но это вряд ли кого-то волнует. — Не прикидывайся дураком, — Вейн почти шипел, его лицо покрылось красными пятнами. — Я про твоего... протеже. Паучка. Мальчишку. — Ах, вот оно что, — Тони сделал ещё глоток, медленно, смакуя, будто говорили о погоде. — Ты про Питера. Да, талантливый парень. Калифорнийский технологический институт в шестнадцать, собственные наработки в области полимеров. Ты бы знал, что такое интеллект, Вейн, но для этого нужно хотя бы закончить колледж, а не купить диплом через третьи руки. Вейн побелел. Его кулаки сжались, толстые пальцы с идеальным маникюром побелели на костяшках. — Ты знаешь, о чём я, — прошипел он. — Этот твой... питомец. Трахаешь его, да? Как думаешь, сколько продлится твоя репутация, когда это выплывет наружу? Старк поставил бокал на поднос проходящего мимо официанта — худого парня с бледным лицом, который явно подслушивал, но делал вид, что занят графином с водой. Тони выдержал паузу, глядя прямо в глаза Вейну — холодно, спокойно, как смотрят на насекомое, которое вот-вот раздавят. — Маркус, — голос Тони звучал мягко, почти ласково, что делало его ещё более пугающим. — Давай представим на минуту, что ты не идиот. Хотя мне придётся сильно напрячь воображение. Но допустим. Ты действительно думаешь, что какой-то производитель просроченных кардиостимуляторов, который едва не убил сотню пациентов, и чьё дело замяли только потому, что у тебя хорошие адвокаты, — ты думаешь, что ты можешь мне угрожать? Он шагнул ближе, и Вейн, несмотря на разницу в весе и росте, непроизвольно отступил. — Давай я проясню кое-что, — Тони говорил тихо, но каждое слово врезалось в воздух, как пуля. — Я — Тони Старк. Я изменил энергетику планеты. Я спас Нью-Йорк от инопланетного вторжения, когда ты прятался в своём бункере. Я создал технологию, которую используют армии по всему миру. А ты? Ты производишь дешёвые поделки и надеешься, что твоё имя запомнят хотя бы на год после смерти. Спойлер: не запомнят. Вейн открыл рот, но Тони поднял руку — жест, который заставил мужчину замолчать, как нашкодившего пса. — Что касается моих предпочтений, — продолжил Старк, и в его голосе появилась сталь, — они — моё личное дело. И если я услышу хоть один слух, хоть намёк, хоть шёпот в кулуарах, который приведёт ко мне, — он наклонился ближе, почти касаясь уха Вейна, — я разорю тебя. Не посажу, не припугну. Разорю. Твоя компания, твои счета, твои запасные аэропорты в Швейцарии — всё исчезнет. Останется только долг в тридцать миллионов, который ты мне должен, и который я до сих пор не потребовал просто потому, что мне было лень возиться с бульдозерами. Он отстранился и улыбнулся — той улыбкой, которая появлялась на лице акулы перед тем, как она смыкает челюсти. — А теперь иди, выпей шампанского. Может быть, тебе полегчает. Или нет. Мне, честно говоря, всё равно. Вейн стоял, открыв рот, как выброшенная на берег рыба. Его лицо меняло цвета — от белого до багрового и обратно. Он явно готовил ответную тираду, но в голове у него, похоже, ничего не сформировалось. Через минуту — минуту абсолютной тишины, в которой даже соседние разговоры стихли, потому что все прислушивались, — он развернулся и ушёл, тяжело топая лакированными туфлями по мраморному полу. Тони проводил его взглядом и вздохнул. Скука. Этот вечер был скучным. Он хотел уже найти Питера, увести его куда-нибудь в тихое место, где можно было бы... Крики. Сначала один — высокий, женский, полный животного ужаса. Потом второй, третий. Гул голосов нарастал, как волна цунами, захлёстывая бальный зал. Люди замерли, потом бросились к окнам, к выходу на улицу. Тони не побежал. Он пошёл — быстрым, размеренным шагом, чувствуя, как что-то холодное и липкое обволакивает позвоночник. Интуиция, отточенная годами войны с террористами, инопланетянами и собственными демонами, кричала: «Беда». Но лицо оставалось спокойным, как у игрока в покер, который только что сорвал джекпот и ждёт, когда ему выдадут выигрыш. Он вышел на улицу — и воздух ударил в ноздри запахом крови. Тяжёлым, металлическим, сладковатым запахом, который невозможно ни с чем спутать. Ночная прохлада окутала его, но внутри было жарко. Фонтан — тот самый, из слоновой кости, с мраморными ступенями и подсветкой, которая сейчас казалась адским пламенем — больше не был произведением искусства. Он стал алтарём. Она висела на краю фонтана, распятая — руки раскинуты в стороны, прибиты чем-то тонким и острым к мрамору. Ноги согнуты в коленях, носки касаются воды. Светло-рыжие волосы, которые всего час назад были собраны в элегантный пучок, теперь превратились в спутанное гнездо, пропитанное кровью и водой. Длинное бардовое платье — то самое, в цвет рубашки Тони — висело лохмотьями, разорванное от горла до паха, обнажая бледное, уже синеющее тело. Украшения из белого золота — серьги-капли, тонкая цепочка на шее, браслет на левой руке — плавали в кровавой воде фонтана, поблёскивая в свете прожекторов, как насмешка над человеческой жизнью. Кровь стекала по телу, смешиваясь с водой, и фонтан, который должен был извергать прозрачные струи, теперь извергал розовую, почти алую жидкость. Женщина — модель, та самая, которая поздоровалась с Тони час назад — смотрела в небо невидящими глазами. В её взгляде застыл страх — такой сильный, такой первобытный, что даже Старк, повидавший много смертей, почувствовал, как по спине пробежал холодок. — Боже мой! — кто-то закричал за спиной. — Это Сидни! Это же Сидни Ларсон! Началась паника. Кто-то звонил в полицию, кто-то падал в обморок, кто-то пытался сделать фото на телефон, пока охрана не начала отбирать устройства. Женщины плакали, мужчины пытались казаться спокойными, но их дрожащие руки выдавали ужас. Тони стоял и смотрел. Его лицо было непроницаемым — маска, которую он носил годами. Но внутри... внутри работал механизм. Он анализировал, сопоставлял, искал зацепки. Раны на запястьях — тонкие, почти хирургические. Отсутствие крови вокруг — значит, её убили не здесь. Принесли уже мёртвой. Время смерти — не больше часа. Кто мог это сделать? Зачем? И главное — почему именно здесь? Почему именно сейчас? Он поднял глаза и начал сканировать толпу. Искал одно лицо. Нашёл сразу. Питер стоял у колонны, в тени, руки в карманах брюк — тех самых, чёрных, которые идеально сидели на его узких бёдрах. Пиджак он расстегнул, рубашка — белая, почти светящаяся в темноте — была аккуратно заправлена, галстук завязан идеальным узлом. Волосы чуть растрепались — ветер, или он сам взъерошил их. На лице — ни тени страха, ни ужаса, ни отвращения. Только интерес. Спокойный, холодный, изучающий интерес. Как у учёного, рассматривающего образец под микроскопом. Как у хирурга, который видит на операционном столе не человека, а задачу. Как у хищника, который оценивает добычу. Питер смотрел на труп женщины с любопытством ребёнка, который впервые увидел мёртвую птицу, — без жестокости, но и без сострадания. Просто — факт. Констатация. А потом его взгляд медленно, очень медленно, переместился на Тони. Их глаза встретились. В тёмных глазах Питера не было ничего. Пустота. Тишина. Абсолютное спокойствие. И в этой пустоте Тони увидел ответ. Не услышал, не прочитал — именно увидел. Как в отражении тёмной воды, где на глубине прячется нечто огромное, древнее и смертельно опасное. Он знал. Он всегда знал. Просто делал вид, что нет. Тони не отвёл взгляда. Он смотрел в глаза Питера так же спокойно, как минуту назад смотрел на Вейна. Ни страха, ни гнева, ни отвращения. Только понимание. И, может быть, что-то ещё — что-то, что можно было бы назвать уважением, если бы ситуация была менее абсурдной. — Уберите это, — сказал Тони, поворачиваясь к начальнику охраны — высокому лысому мужчине с лицом, покрытым шрамами. — Быстро. И без полиции. — Но, мистер Старк... — начал тот. — Я сказал — без полиции, — голос Тони не повысился, но в нём появилась сталь, которая не терпела возражений. — Найди людей. Своих. Заверните тело, уберите всё. Фонтан слить, промыть хлоркой. К утру здесь не должно остаться ни следа. Он повернулся к гостям, которые толпились у входа, бледные, дрожащие, испуганные. Некоторые уже пытались уехать, но ворота были закрыты. — Внимание! — его голос разнёсся по всей площади — спокойный, ровный, без тени паники. — Прошу всех пройти в бальный зал. В течение получаса каждый из вас подпишет документ о неразглашении. Вы ничего не видели, вы ничего не знаете. Это был несчастный случай. Девушка упала. Если кто-то решит, что СМИ заплатят больше, чем я, — можете проверить. Мои юристы уже ждут звонков. Благодарю за понимание. Он не ждал аплодисментов. Он развернулся и пошёл к машине — той самой, на которой приехал Питер. Серебристый «Audi», почти незаметный среди лимузинов и спорткаров. — Питер, — сказал он, не оборачиваясь, но зная, что парень слышит. — Ты едешь со мной. Это был не вопрос. Питер молча вышел из тени, руки всё ещё в карманах. Его лицо ничего не выражало — ни вины, ни страха, ни радости. Он просто шёл за Тони, как тень, как верный пёс, который знает, что хозяин не причинит вреда. Или причинит — но это уже не важно. Они сели в машину. Тони за руль. Питер на пассажирское сиденье. Двигатель заурчал, и автомобиль выехал за ворота, оставляя позади особняк, фонтан с кровавой водой и тело женщины, которую упаковывали в чёрный мешок люди в униформе без опознавательных знаков. Дорога была пустой. Ночь. Фонари мелькали за окном, отбрасывая на лица прерывистые тени. Тони вёл машину молча, глядя прямо перед собой. Его руки спокойно лежали на руле, пальцы чуть сжимали кожаную обивку. На лице — ни тени эмоций. Только усталость, которую он не пытался скрыть. Питер тоже молчал. Он смотрел в окно, наблюдая, как огни города сменяются темнотой спальных районов, а потом — совсем мрачные, почти без фонарей, улицы Куинса. В салоне пахло кожей, дорогим одеколоном Тони и чем-то сладким — той самой жвачкой, которую Питер жевал по дороге на вечеринку. Молчание затягивалось. Оно становилось тяжёлым, как свинцовое одеяло, которое накинули на плечи. — Вы спали с ней, — сказал Питер. Это был не вопрос. Утверждение. Спокойное, холодное, без тени сомнения. Тони молчал. Он смотрел на дорогу, на красные огни светофора, которые загорались один за другим, но, казалось, не видел их. — Вы спали с ней, — повторил Питер, и в его голосе появилась сталь. — Я видел, как вы смотрели друг на друга. Я видел её платье — в цвет вашей рубашки. Это не совпадение. Это было заявление. Тони вздохнул. Глубоко, медленно, как человек, который готовится к долгому разговору, но не хочет его начинать. — Питер... — начал он, но парень перебил. — Не надо. Не надо врать. Я знаю, что вы спите с другими. Я не слепой. И не глупый, каким вы меня считаете. Голос Питера дрожал — не от страха, от злости. Его руки, которые он вынул из карманов, сжимали подлокотники кресла с такой силой, что пластик начал трещать. — Я не считаю тебя глупым, — Тони повернул налево, въезжая в знакомую улицу. — Я считаю тебя... опасным. Питер усмехнулся — горько, с надрывом. — Опасным? Это я-то опасный? Вы, который трахает каждую модель, которая посмотрит в вашу сторону, — вы называете опасным меня? — Я не называю. Я констатирую факт, — Тони нажал на тормоз, останавливаясь у дома Питера. Старенькая пятиэтажка, облезлая штукатурка, мусорные баки у подъезда, одинокий фонарь, который мигал, как будто тоже устал от этой жизни. — То, что произошло сегодня... это не случайность. Питер повернулся к нему. В темноте салона его глаза блестели — не от слёз, от ярости. Той самой, которая копилась годами и наконец нашла выход. — Вы хотите меня в чём-то обвинить? — спросил он, и его голос стал тихим, почти шёпотом, но в этом шёпоте было больше угрозы, чем в любом крике. — Вы хотите сказать, что это я? Что я убил её? Тони молчал. Он смотрел на Питера, и в его взгляде не было осуждения. Только усталость. И, может быть, что-то похожее на... понимание? — Я ничего не говорю, — ответил он наконец. — Я просто... смотрю. — Смотрите, — Питер усмехнулся, и в этой усмешке было что-то безумное, почти истеричное. — Смотрите. Но не смейте обвинять меня в том, чего я не делал. Он открыл дверь, собираясь выйти, но Тони схватил его за запястье — крепко, почти больно. — Питер. Парень замер. Он смотрел на руку Тони, которая сжимала его тонкое запястье, и чувствовал, как под пальцами бьётся пульс — спокойный, ровный, как у человека, который привык к опасности. — Я не обвиняю тебя, — сказал Тони тихо. — Я просто хочу, чтобы ты понял... это не повторится. — Что именно? — голос Питера дрожал. — То, что вы спите с другими? Или то, что я... Он замолчал, не договорив. Слова застряли в горле, как кость. — То, что ты делаешь, — Тони отпустил его руку и откинулся на спинку сиденья, глядя в потолок машины. — Это не решит проблему. Это создаёт новые. — А вы знаете, как решить проблему? — Питер повернулся к нему, и его лицо было в паре сантиметров от лица Тони. — Вы знаете, что я чувствую, когда вижу вас с другими? Вы знаете, что у меня внутри происходит, когда я понимаю, что вы... что вы не мой? — Я ничей, — Тони посмотрел ему прямо в глаза. — Я никогда не был ничьим. И не буду. — Тогда зачем вы меня пригласили? — Питер почти кричал, его голос срывался на фальцет. — Зачем этот костюм? Зачем эта поездка? Зачем вы целовали меня на глазах у всех, если потом... если потом вы спите с какими-то шлюхами? Тони вздохнул. Он выглядел уставшим — не физически, морально. Как человек, который уже миллион раз объяснял очевидные вещи идиотам, но продолжает объяснять, потому что больше некому. — Я не знаю, Питер. Я не знаю, зачем я это делаю. Может быть, потому что могу. Потому что я Тони Старк, и я привык получать то, что хочу. А хочу я... всего. Сразу. Всегда. — Это не ответ, — Питер сжал кулаки, его ногти впились в ладони. — Это оправдание. — Это правда, — Тони повернул ключ зажигания, выключая двигатель. Тишина стала ещё более плотной, почти осязаемой. — И ты должен её принять. Или не должен. Это твой выбор. Питер молчал. Он смотрел на Тони, и его лицо менялось — гнев сменялся обидой, обида — болью, боль — пустотой. Той самой пустотой, которую Тони видел в его глазах у фонтана. — Я люблю вас, — сказал Питер тихо, почти неслышно. — Я люблю вас так, что готов... готов на всё. А вы... вы даже не пытаетесь понять. — Понимаю, — Тони провёл рукой по лицу, стирая несуществующую усталость. — Я всё понимаю, Питер. Поэтому и молчу. Потому что если я начну говорить... если я скажу то, что думаю на самом деле... это разрушит нас обоих. — Тогда скажите, — Питер подался вперёд, его глаза горели. — Скажите, и пусть рушится. Но не молчите. Не делайте вид, что ничего не случилось. — Ты убил её, — сказал Тони. Это прозвучало не как обвинение. Как констатация факта. Как «сегодня вторник» или «за окном ночь». Спокойно, холодно, без эмоций. Питер замер. Его лицо побелело, глаза расширились, но в них не было страха. Только... облегчение? Словно он ждал этих слов и наконец дождался. — Вы не можете этого доказать, — сказал он после долгой паузы. — Не могу, — согласился Тони. — И не буду пытаться. Я просто хочу, чтобы ты знал — я знаю. И мне... всё равно. — Всё равно? — Питер усмехнулся, и в этой усмешке было что-то горькое, почти отчаянное. — Вам всё равно, что я убил человека? — Мне всё равно, почему ты это сделал, — Тони посмотрел на него. — Я знаю, почему. И мне... мне даже нравится. Нравится, что ты готов на такое ради меня. Это... это многое говорит о твоей преданности. — Вы больной, — выдохнул Питер. — Возможно, — Тони пожал плечами. — Но это не отменяет фактов. Они сидели в тишине, глядя друг на друга. В свете мигающего фонаря их лица казались масками — красивыми, идеальными, но пустыми внутри. Два человека, которые знали правду друг о друге, но продолжали играть в свои игры, потому что правда была слишком страшной. — Что теперь? — спросил Питер наконец. — А что ты хочешь? — Тони повернулся к нему, положив руку на спинку его сиденья. — Хочешь уйти? Уходи. Хочешь остаться? Оставайся. Хочешь убить кого-то ещё? — он усмехнулся, но в глазах не было смеха. — Предупреди меня заранее. Чтобы я успел замести следы. — Вы не шутите, — понял Питер. — Я никогда не шучу, когда дело касается тебя, — Тони наклонился ближе, его дыхание коснулось щеки Питера. — Ты для меня... особенный. Не такой, как все. Поэтому я готов закрывать глаза на твои... причуды. Но есть границы. И ты их знаешь. — Какие границы? — Питер почти шептал, его губы были в сантиметре от губ Тони. — Не трогай тех, кто мне дорог, — сказал Тони. — А остальные... остальные — дело твоё. Питер отстранился. Его лицо снова стало спокойным — тем спокойствием, которое бывает у хищника, насытившегося и готового ко сну. — Я понял, — сказал он. — И вы... вы поняли? — Что я должен понять? — Тони поднял бровь. — Что я не отступлю, — Питер открыл дверь и вышел из машины. Холодный ночной воздух ворвался в салон, принося запах пыли и бензина. — Что я буду рядом всегда. Даже если вы будете меня отталкивать. Даже если будете спать с другими. Даже если... даже если я буду делать то, что делаю. Мы связаны, Тони. И вы это знаете. Он захлопнул дверь и пошёл к подъезду — быстрым, упругим шагом, не оглядываясь. Руки в карманах брюк, плечи расправлены, голова поднята. Он выглядел уверенным, почти наглым — как человек, который только что выиграл партию, а не потерял её. Тони смотрел ему вслед, пока Питер не скрылся в темноте подъезда. Потом завёл машину и поехал прочь. В салоне пахло жвачкой, адреналином и чем-то сладким — тем самым, что жевал Питер по дороге. И кровью. Едва уловимый, почти неощутимый запах, который Тони не мог выветрить из носа. Он знал, что будет дальше. Игра продолжится. Они будут делать вид, что не понимают, — он, что не знает о тёмной стороне Питера, Питер, что не знает о его похождениях. Будут улыбаться, шутить, работать над костюмами и спасать мир. А по ночам — трахаться так, что стены будут дрожать. И убивать. Возможно. Тони Старк посмотрел на себя в зеркало заднего вида. Его лицо было спокойным. В глазах — усталость и что-то ещё, что он не мог определить. Может быть, это была любовь. Может быть, безумие. А может быть, то и другое одновременно. — Интересно, во что мы превратимся через год, — сказал он пустоте салона. Ответа не было. Только шум мотора и далёкие огни ночного города, который не знал, какие монстры скрываются за его блестящими фасадами. Питер поднялся к себе в комнату, закрыл дверь и прислонился к ней спиной. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание сбилось, руки дрожали. Он смотрел в темноту своей маленькой комнаты — на старый компьютер, на постеры с Человеком-пауком, на стопку учебников на столе. И улыбался. Медленно, широко, почти безумно. — Вы знаете, — прошептал он в пустоту. — Вы знаете, и вам всё равно. Он провёл рукой по лицу, стирая улыбку, но она возвращалась снова и снова. Потому что внутри него всё пело — пело от радости, от облегчения, от осознания того, что его секрет больше не секрет. Что Тони знает и принимает. Что он — не один. — Мы ещё поиграем, мистер Старк, — сказал Питер, глядя на свой телефон, на котором не было ни одного сообщения от Тони. — Мы ещё поиграем. Он лёг на кровать, не раздеваясь, прямо в том костюме, который подарил ему Тони. Бархат лацканов приятно холодил щёку. Пахло дорогим одеколоном и чем-то ещё — тем самым, чем пахло от Тони. — Спокойной ночи, — прошептал Питер, закрывая глаза. Он знал, что не уснёт. Но это было неважно. Важно было то, что завтра наступит новый день, и игра продолжится. И он выиграет. Обязательно выиграет.