Серая сказка

Самые его ранние воспоминания кажутся довольно размытыми. Он не уверен, было ли у него когда-то младенчество. Будучи абсолютно искусственной формой жизни, он вряд ли когда-то рождался или был ребёнком. Лишь... Экспериментом. Без имени, родителей, права на жизнь и свободу. Всё его существование казалось сплошной фальшивкой. Его создателя звали Фавн. Безумный учёный, который создал его с помощью своей способности. Воспоминаний о нём у него тоже мало. И то все они были крайне неприятны. Он жил без собственной воли. Всё, что он делал, он делал по указаниям Фавна. Сначала им двигал страх, а после... формула контроля, лишившая его всего, что могло бы признаться человеческим. Он стал управляемой оболочкой без единой мысли. Но об этом чуть позже. Первое время его обучали самым базовым умениям: знанию языка, чтению и письму. Большего ему и не нужно было, как машине для убийств. Он не очень хорошо помнил ту женщину, которая его учила. Он не слышал её имени, а сама она никогда не представлялась. У неё была тёплая улыбка и нежные руки, она никогда не била, не хватала за руки, лишь гладила по волосам, мыла их, иногда заплетала и читала ему сказки и книжки.

***

Одинокий ребёнок сидит в белой комнате на полу, листая книжку без картинок и собирая их из маленьких букв, написанных чёрными чернилами. Он мотает головой, будто под ритм вымышленной песни. За дверьми раздаются бесчисленные шаги, слышится суматоха, а он играет со страничками, желая вырвать одну и сложить какую-нибудь красивую замысловатую фигурку из бумаги. Он хлопает глазами и смешно хмурится, кривляясь. Его блондинистые золотистые волосы очень коротки, пострижены неаккуратно и явно в спешке. Выглядят как огрызки, но это в последнюю очередь волнует маленького мальчика, окружённого скучной взрослой литературой. И только он набирается смелости вырвать несчастную страницу, как в комнату прохожит женщина с мягкой улыбкой, держа в руках пластиковый контейнер с едой внутри. В сумке лежат бумага и карандаши, а ещё маленькие фигурки и крохотные машинки из супермаркета. Она подходит к мальчику и садится рядом, её улыбка становится лишь шире, когда он смотрит на его непонимаюшее лицо и широкие глаза. Она правда считает, что у него очень выразительный взгляд, а если потренироваться над мимикой, то он сможет играть лучше любого актёра. Вот бы ещё привести его волосы в порядок, но это надо будет сделать, когда они хотя бы немного подрастут. – Чего ты тут делаешь? Читаешь? – спрашивает она, смотря на книгу, открытую на совершенно случайной странице, а потом переводя взгляд на эксперимент. Тот неуверенно мотает головой в отрицательном знаке. Она лишь смеётся и тянет руку к его голове, опуская контейнер и гладя жёсткие соломенные волосы. Они могли бы быть мягче, но условия для этого не очень подходящие. Взгляд мальчика концентрируется на содержимом пластиковой полупрозрачной коробочки, женщина это хорошо видит. Она вновь берёт его в руки и открывает, доставая небольшую пластиковую ложку. – Я уверена, что Фавн никогда не позволял тебе кушать такую еду. Но дети любят сладкое, и я не могу лишать тебя такой мимолётной радости. Ты хочешь попробовать? – спрашивает она, наклоняя контейнер и показывая содержимое мальчику. Тот с интересом рассматривает еду, которую ему принесли. С виду это похоже на пирог с вишней внутри. Он правда такого никогда не пробовал, но выглядит ярко и красиво. – Да. – тихо говорит он и кивает головой. В последнее время его часто заставляют разговаривать. Он уже хорошо знает французский, умеет читать на нём, писать и говорить, хотя делает это весьма редко. Уже были мысли начать обучать его второму языку, чтобы проверить его ум и память, но женщина попросила их не торопиться и немного раскрепостить ребёнка. Она пытается почаще с ним болтать, задавать вопросы и петь вместе колыбельные, но лабораторные условия сильно ударили по раскрытию его личности, и она уже не могла ничего с этим сделать. Она взяла ложку и легко отломила небольшой кусочек, протягивая его мальчику, который рассматривал внутреннюю консистенцию. Это не очень похоже на тесто внутри, оно немного более мягкое. Видимо, не пирог. Он открывает рот и пробует блюдо на вкус, прожёвывая и глотая. Его глаза загораются, в них появляются маленькие звёздочки. – Ещё... – просит он тихим голосом, смотря за лакомством. Женщина улыбается и даёт ему попробовать ещё кусочек. Так одна за другой ложкой ребёнок всё съедает, явно наслаждаясь приятным вкусом. Он смотрит на пустой контейнер и наклоняет голову, задавая не менее тихий вопрос. – Что это? – Клафути. Вкусное, правда? С вишенкой. Я очень люблю его и подумала, что тебе тоже понравится. – сказала она, спешно раскладывая перед мальчиком карандаши с бумагой. – Тебе ведь понравилось? – спрашивает она с хитрой ухмылкой. – Да... – отвечает тот и опускает взгляд на бумагу. Как только женщина всё кладёт на пол, он берёт один лист и начинает сминать его разными способами, в основном образуя случайные многоугольники. За ним следят с нежной улыбкой, пока в комнату не входит посторонний. – Инес, Фавн зовёт Вас. – говорит мужчина в халате. Женщина откликается на его слова и встаёт, смотря на мальчика, который продолжает собирать фигуры из бумаги. Он совсем не обратил внимания на вошедшего, лишь напоследок глянул на неё, когда она попрощалась с ним и начала уходить.

***

Через какое-то время начались первые тренировки. Они казались не такими плохими в сравнении с тем, что должно было идти потом. Он только-только учился управлять своей способностью, поднимал тяжёлые предметы гравитацией, пытался понять свои возможности. Первые годы его новой жизни проходили очень спокойно. Всё стало хуже, когда сведения об эксперименте начали выходить за границы лаборатории. Фавн не мог потерять свой драгоценный образец, поэтому начал интенсивные тренировки. Они уже... были в разы хуже. И не сказать в полной мере, чего с ним только не делали. На него сбрасывали многотонные предметы, кидали с обрывов, вслепую заставляли уворачиваться от пуль и даже били током. И всегда играли на чувстве страха и боли. Хотя сейчас на теле нельзя найти шрамы, оставшиеся от пуль и режущих предметов, глубоко в подкорке его сознания затаилась неприятная отвратительная травма, заставлявшая его ненавидеть больничные помещения. Ему казалось, что этот этап его жизни был бесконечен. Он просыпался, тренировался и вновь засыпал. Возможно, именно по этой причине он так плохо помнит всё, что было в лаборатории. Его дни казались однообразными, в них не было ничего необычного, даже боль со временем стала обыденностью. Лишь нежные руки иногда скрашивали его будни, но и они совсем скоро стали размытыми до одури, потому что не спасали от того обилия боли и страданий, которые он испытывал в то время. Всё изменилось в тот момент, когда государство послало очередную группу разведки, которая должна была избавиться от учёных. Это был первый раз, когда он использовал свои знания на практике. В тот день от его рук пролилась первая кровь, послужившая началом бесконечного цикла убийств, который закончился не так давно. Он не помнил, что тогда ощущал. Такое чувство, будто им овладела полная пустота. Набеги государства продолжались, а Фавн становился всё безумнее. Казалось, его создатель постепенно сходил с ума, убивал членов собственной организации и других учёных. Сбежать удавалось немногим и искали они защиту у правительства. Эксперимент продолжал убивать, теряя любые задатки человечности, со временем он и вовсе потерял смысл своего существования. Бесконечная бойня не вызывала у него ни восторга, ни печали. Очередное изменение произошло в тот роковой день, когда он вновь избавлялся от отряда, посланного на разведку и истребление. Тогда что-то произошло... Кажется, там был человек. Человек, который сказал ему бежать... Сказал ему, что есть в этом мире что-то лучше белых стен, пробирки с жидкостью, заменявшей кислород, и боли, которая с новыми испытаниями не проходила. Он тогда послушался. Но очень зря. Фавн нашёл его быстро, потому что знал, что его кукле попросту некуда деваться, а мир снаружи нужно изучать годами, прежде чем ужиться в нём. Для него это тогда стало неким откровением. К сожалению, недолгосрочным. Он чувствовал себя потерянно. Хотел попросить помощи, но шарахался каждого человека, не позволяя подойти к себе ближе, чем на десять метров. Он бегал по улицам, прятался... А потом и вовсе убежал в лес, слоняясь по нему, пока его не нашли. Никогда в жизни он не испытывал столько страха, сколько тогда...

***

Насколько глупой идеей это было?... Почему он послушался какого-то незнакомца, которого должен был убить?... Это ведь не имело смысла. Идиотизм... Куда ему идти?... Повсюду ходят люди, их очень много, и большая часть из них постоянно задерживает свой взгляд на нём. Это нервирует. Он никому не может доверять, чувствует себя просто ужасно. Хочется просто провалиться сквозь землю. Идёт дождь, настоящий ливень. Он одет слишком легко для подобной погоды. Руки слабо дрожат, а он продолжает куда-то слепо идти. Он просто надеется. Ему нельзя останавливаться, если он попробует, Фавн сразу же найдёт его. От этого кровь стыла в жилах. Он не знает, что с ним произойдёт, если это случится. Возможно, он умрёт. А может с ним сделают что-то гораздо страшнее и хуже. Все его волосы мокрые, но в глаза не лезут. Он врезается в какую-то девушку, которая стоит с зонтом и явно кого-то ждёт. Она переводит на него свой взгляд и смотрит настороженным взглядом. – Мальчик, ты что здесь делаешь в такую погоду?... Ты потерялся? – она протягивает свою тонкую руку, а он делает несколько крупных шагов назад, смотря на неё опасным взглядом. Одно неверное движение с её стороны, и он убьёт одним ударом. Кажется, подобное выражение лица заставляет её на секунду замереть. Она лишь отворачивается и замолкает. Он продолжает идти. Человек за человеком старается к нему подойти и помочь. Ему это не нравится. Его это ужасно пугает. Почему так много людей спрашивает его о самочувствии? Это неправильно. Так не должно быть. Его здесь не должно быть... – Petit monstre!! – разносится со всех сторон. Эти крики режут слух напуганного мальчика. – Qu'a-t-il fait?! – перед глазами видна лишь кровь, много крови. На тротуаре лежит бездыханное тело неизвестного человека. Его глаза закрыты, а на голове страшная рана, оставленная крупным кирпичом. Несмотря на дождь, народу очень много. – Il a tué un homme! – ему тяжело держаться. Все эти громкие возгласы сводят его с ума, ещё немного и он убьёт ещё кого-то. Вся его белая одежда заляпана кровью, а сборище прилично одетых людей продолжают обвинять его и осуждающе кричать. – Viens ici, petit salaud. – последняя фраза, после которой он побежал. Он не знал, куда бежит, зачем это делает, ему просто нужно было скрыться от посторонних глаз. Он останавливается, когда забредает в самую глушь леса или парка. Падает на колени и старается унять дрожь в руках и гудёж в голове. Ему чертовски паршиво, он хочет забыть всё, что сейчас произошло. Он чувствует себя ужасно, на улице уже кромешная тьма. Он просто хочет надеяться, что его не поймают. Он хочет, чтобы о нём навсегда забыли... Но как он вообще может рассчитывать на подобное?... Не прошло и получаса. Он продолжал осторожно бродить по лесу, но это ему совсем не помогло. Когда он дошёл до обрыва, с которого открывался красивый вид на луну он застыл. А потом услышал шаги. Бежать было некуда, да и он бы вряд ли смог. Ноги подкосились, а сам он упал на траву. Он молился, надеялся, но оборачиваться не желал. А потом услышал этот роковой голос, которй заставил сердце уйти в пятки. – Думал, что сможешь прятаться? – Фавн говорит тихо, но в его голосе ощущается скрытая угроза. Шаги раздаются всё ближе и ближе, пока длинная фигура не оказывается прямо позади эксперимента. Он дрожит без конца, его глаза широко распахнуты и направлены в землю. Он успел полностью испачкаться, ноги были в грязи и земле, кровь же покрывала его верхнюю часть. Ступни уже болели от твёрдых тротуаров, асфальта и камней по дороге. Но волнует сейчас не это. Он не может дышать, из глаз струятся слёзы, а рука Фавна касается его макушки. – Двенадцатый, запомни мои слова раз и навсегда. Ты никогда не сбежишь. И тебя никто не спасёт. Ни одному человеку нет дела до фальшивой личности вроде тебя. Ты представляешь ценность только для лаборатории, в которой проведёшь остаток своей запрограммированной жизни. – голос звучит грубо, а рука перебирается на шею, обхватывая ошейник с датчиком. Он грубо поднимает ребёнка на ноги и поворачивает лицом к себе. Взгляд Фавна кажется не просто суровым, а взбешённым. Даже если этот ребёнок просто эксперимент, банальное неживое подобие человека, ему всё равно страшно. С его глаз начинают течь слёзы, а своими хлипкими руками он хватается за ошейник, который забирает остатки скудного кислорода. Он слабо скулит, даже не может проронить ни единого слова. Вся его сила мгновенно померкла перед властным учёным. А последние его слова вмиг довели эксперимент до тихой истерики. – Ах да... О спокойных буднях можешь забыть, непоседливое отродье.

***

Весь последующий месяц Фавн не выпускал его ни на секунду, всё свободное время держал в капсуле без сознания, чтобы не дать ускользнуть. А когда дал проснуться, заставил его дышать металлическим порошком. Он наполнял лёгкие противным ядом, окутывал всё его существо и заставлял становиться марионеткой, абсолютно неживым существом. Он ничем не отличался от робота, когда вдыхал этот порошок. А вскоре и вовсе стал зависим от него, как от наркотика. Этот порошок назывался формулой контроля, которая подчиняла его своему создателю, не давала и шанса на своеволие, на собственные мысли. Обо всём, что важно, говорил ему Фавн. Этот период своей жизни он помнит хуже всего. Дни текли быстро, испытания казались туманными. Вскоре он и вовсе стал терять ощущение собственного тела. Боль ощущалась не так явно, иглы кололи слабее, а холод и жар и вовсе не чувствовались. С этим он живёт и по сей день. Наиболее глобальная перемена прошла в тот день, когда операционный отряд смог вынести из лаборатории долю информации. Это он знает со слов другого человека. Они проделали колоссальную работу и смогли незаметно обшерстить самые важные комнаты и кабинеты. Тогда в первый раз на такую миссию отправили поистине сильного эспера. Он не помнит того боя, а сам он никогда и не спрашивал. Никто не спрашивал. Он тогда рвал и метал, был хуже любого дикого зверя. Собственными руками разорвал плоть своего создателя на мельчайшие кусочки, прежде чем упасть без сознания от дротика в шее. Пробуждение помнил плохо. В воспоминаниях лишь яркий жёлтый свет и кубическое пространство, окружавшее его со всех сторон. Глаза болели от яркости, а грудь глубоко вздымалась, не ощущая привычного порошка и жидкости, которая плотно осела в его лёгких во время будней в лаборатории. Тогда он и познакомился с тем сильным эспером, которому удалось вырвать Чёрного номер двенадцать из лап безумного учёного Фавна. Его звали Артюр Рембо. Французский шпион, правительственный агент и просто хороший человек. Сейчас он понимает, что знал о нём слишком мало, чтобы называть своим партнёром. Они смогли поладить и даже довольно быстро. Он и не сопротивлялся. Даже своё новое имя принял довольно быстро, хоть и не откликался на него первое время. Поль Верлен, просто, но со вкусом. Артюр проделал хорошую работу, прежде чем отдать Поля своему боссу, Виктору. Правительство было поражено тому, насколько просто было отдавать ему приказы. Он выполнял работу хорошо и без возражений. Не привык сопротивляться. Те полтора года прошли относительно спокойно и хорошо отпечатались в его сознании. Тогда он старался приживаться в социуме, но, будучи правительственной пешкой, был не в силах понять, что такое простая жизнь. Он никогда не понимал, что значит нормально жить, даже сейчас с трудом это понимает. Он работал много, потому что не мог занимать себя ничем другим. Он не видел веселья в алкоголе, который часто употребляли Артюр, Уильям и Иоганн, не мог найти увлечения в книгах, шитье, письме или других областях. Он умел только убивать, выполнять сложные миссии и использовать гравитацию как инструмент. Что было довольно иронично, даже за половину своей жизни он не смог изучить собственную способность и узнать пределы. Зато эти пределы знал Артюр, хоть никогда об этом и не рассказывал. В какое-то мгновение пришёл Виктор с поручением властей. Миссия в Японии, очередной эксперимент, похожий на Верлена своей способностью и натурой. Разведывательная группа принесла тонну ценной информации по строению здания. Из безопасности им пришлось быстро учить японский язык, чтобы не пропасть в совершенно чужой стране. Это было не очень легко, но они учились быстро. Они во многом продвинулись за жалкие два месяца обучения. И всё это время что-то не давало ему покоя. Неужели есть и другие подобные существа? Он думал, что единственный в своём роде... Он тогда впервые почувствовал то ощущение. Разум наполнялся тонной тяжёлых мыслей, которые он просто не мог отбросить, рассуждения поглощали всё его существо, заставляя каждую свободную минуту думать о том неизвестном новом эксперименте, А-5158... Саму миссию он помнит до мелочей. Он впервые не мог контролировать собственное волнение, хоть и сохранял внешнее спокойствие. С каждым шагом становилось всё беспокойнее, он чувствовал что-то из ряда вон выходящее, когда они пробирались к лаборатории, когда вторглись туда, когда, с трудом ориентируясь, пробрались к нужному эксперименту. Он помнит, как Рембо старался способностью вынуть небольшого семилетнего ребёнка из той капсулы. Он помнит, как держал его в руках и как билось собственное сердце. Что-то в нём тогда треснуло и сломалось с тихим грохотом. Внешне он не подал ни единого намёка на сомнение, но внутри... Ему казалось, что он готов взорваться. За те несколько мгновений, что они выбирались из лаборатории, он старался привести мысли в порядок. Было тяжело. Хотелось убежать с тем рыжеволосым мальчиком и скрыться... Хотелось вырастить и сделать... Счастливым. Он так не хотел, чтобы это существо жило той жизнью, которой пришлось ему. Жестокие испытания, боль и полное отсутствие контроля и собственных мыслей – это ад во плоти, то, чего не пожелаешь никому, даже своему самому заклятому врагу. В тот момент мозги впервые уступили секундному порыву. Об этом он жалеет до сих пор. Он не знал, зачем в тот момент направил дуло пистолета на Рембо, не знал, зачем стрелял. Артюр не был глупцом, не попался, пытался понять, что им движет. Но не смог. А его разум в тот момент охватывало желание, поглотившее с головой. Он сопротивлялся как мог, но он в тех условиях вряд ли смог победить Рембо. Объяснять тот инцидент не хотелось. Сначала они дрались против друг друга, потом плечо о плечо. Он чувствовал себя так паршиво, когда им приходилось вновь работать вместе, чтобы не дать Арахабаки вырваться на волю. Но... Он впервые решил выбрать быть эгоистом. Самым последним и самым отвратительным эгоистом, каким только мог быть человек. Но он таковым не являлся, поэтому легко перешагнул черту, в самый неподходящий момент стрельнув в спину человеку, который показал ему настоящий мир, спас из сущего ада и заменил семью на какие-то жалкие, но спокойные полтора года. Тогда и произошёл тот огромный взрыв, чуть не убивший Артюра. Тогда он лишился важного ему человека. Он пытался искать тот эксперимент, но сразу прекращал, когда какие-то следы приводили к Рембо. Он пробыл в Японии пару месяцев, прежде чем впервые встретился с тем убитым подобием партнёра, с которым когда-то, как оказалось, был близок. Его глаза были блеклыми, он дышал, ходил, но не казался живым... Его мёртвый взгляд заставил грудь Верлена сжаться в тот момент. Он испытывал тяжесть, сожаление. Но не хотел предпринимать попыток всё исправить, потому что боялся до одури. Боялся встретиться с ненавистью, отторжением... После этого он покинул Йокогаму. Бежал обратно во Францию, хотя прекрасно понимал, что живым его в ней уже никто не ждёт. Он был абсолютно один... Своими руками фактически убил того, кто подарил ему свободу, и потерял того, кого мог сделать счастливым... Вся жизнь тогда меркла, привычные будни сменились абсолютно серыми и неизвестными. Он не знал, как ему жить... Не знал, что делать. Если бы он продолжал так жить, он бы наверняка сошёл с ума. Приходилось придумывать обходные пути. Он начал находить по всей Европе людей, на которых мог работать. Выполнял иногда грязные поручения, продолжал убивать безжалостно и много. Очень быстро разошёлся по всему континенту как Король убийств, который совершал невозможное. За короткое время он стал настоящей легендой, которой пугали детей по ночам. А он продолжал убивать по чужим приказам, не имея возможности изменить собственную жизнь. Это было в какой-то степени его новым смыслом. Заработанные деньги он тратил на поиски того ребёнка, иногда вновь ездил в Японию и пытался найти его, но знал лишь краткое и обобщённое описание внешности и даже не был уверен в том, что он жив... Это убивало. Его жизнь с каждым днём теряла остатки красок. В Токио он узнал о Портовой мафии, даже пытался работать с ней, чтобы найти того мальчика, но прекратил любые попытки, узнав про то, что в ней работал Рембо. Он и не поверил сначала, когда услышал имя Рандо, а потом увидел на фотографии. В груди что-то ёкнуло. В тот же день следа его не было в Японии. Но в Европе его тоже не встретили радушно. Он стал самым разыскиваемым преступником, его пустили в международный розыск и платили очень много за него живого или хотя бы мёртвого. К его обычной рутине в виде миссий добавилась работа в виде собственного телохранителя. Он никого не оставлял в живых, убивал каждого, потому что не умел сохранять жизнь. Ломал кости, разрывал мышцы, отрывал головы, топтал гравитацией, давил бетонными стенами. Он и правда стал монстром. Бесчеловечной оболочкой, которой когда-то был в лаборатории. Это осознание ужаснуло его в какой-то момент. Довело до мгновенной истерики и паники. Он был в настоящем ужасе... Это стало первой причиной приостановить свою деятельность в Европе и просто залечь на самое дно, чтобы осознать себя. Но кем он был, чтобы проводить самоанализ? Обыкновенная пешка, не умевшая жить в своё удовольствие, умевшая только исполнять чужие приказы и без конца убивать. Это была самая его суть, с которой он хотел бы бороться, но не мог. Это сводило его с ума. Честно, он не знал, как за те восемь лет не тронулся умом.

***

Верлен глубоко вздыхает и пьёт ещё одну таблетку успокоительного, дрожа. Он чувствует себя до ужаса отвратительно... Дышит тяжело, и мысли затуманены. Как же он хочет умереть... Или просто смотаться в Йокогаму, найти Рембо и умолять о прощении на коленях. Он хочет почувствовать чужое родное тепло, желает помочь ему вспомнить и вернуть прежние лёгкие будни. Даже те миссии, на которых он получал ранения по необходимости, не были такими мучительными, как терзания, которые он испытывает каждый божий день. Он не выдерживает. Знать, где находится тот, кто подарил тебе свободу, но не иметь возможности подойти, – ужасно. Он бы никому такого не пожелал, но сам страдает от этого ежедневно. Мысли заполняют всё его существо. Он хочет прекратить это безумие, хочет просто лечь и не проснуться на следующий день, неужели это так сложно? Почему ему приходится жить и страдать снова и снова? Его нелицеприятные мысли обрывает звук уведомления, пришедшего на телефон. Он поднимает голову со стола и смотрит в сторону оцифрованного кирпичика. Не желает отвечать, но всё равно берёт и читает сообщение. Очередное задание сложнее предыдущего. Он не хочет снова этим заниматься, всё ещё держит внутри надежду, что представляет из себя нечто большее, чем простая бездушная тварь, появившаяся на свет по ошибке безумного учёного. Но кто его вообще спрашивает? Он делает очередной тяжёлый вздох. В таком состоянии не следует идти на подобное задание, но ему чертовски плевать. Собственная жизнь не кажется тем, чем стоит дорожить. Плевать уже на собственное благополучие. Ему нужно убить очередного крупного наркобарона? Он убьёт. Или умрёт сам. Всё равно. Уже ничего не имеет смысла

***

Он скрывался в Америке, побывал в Африке, но в конечном итоге вновь вернулся в Азию, скрывшись в Японии. Ему хотелось умереть к тому моменту, как он вновь вернулся в Токио. К его счастью, Рембо работал в Йокогаме и шанс их встречи был крайне низок. Вскоре его начала сводить с ума даже обычная мысль встретиться с Артюром. Он этого хотел... Это желание иногда казалось невыносимым... Ему просто необходимо было купить билет в Йокогаму и посмотреть на него... Хотя бы посмотреть, глянуть одним глазком. Он сопротивлялся до самого конца. Делал всё возможное, но чуть не свихнулся, потому что думал об этом день за днём без остановки. Он правда сходил с ума в буквальном смысле этого слова. Это было ужасно. В конечном итоге не выдержал. Уехал в Китай в попытках забыться среди толп людей. Конечно, ничего не прошло гладко... Он банально не знал местного языка, мог бы выучить, как и десятки других европейских, но потерял какую-либо мотивацию и желание. Из Пекина он тоже убрался достаточно быстро, вновь приехав в ненавистную Европу. Париж встретил его очередным нападением, его пытались убить практически каждый день, а он продолжал совершать преступления, иногда в пользу государства, иногда нет. Он не рассматривал миссии с моральной точки зрения, лишь оценивал риски. Чем опаснее дело, тем лучше. Хоть он не признавал это до самого конца, он ужасно хотел умереть. Он правда надеялся, что умрёт в одно из таких заданий, что прекратится этот цикл вечных страданий. Но он не кончался. Когда ситуация накалилась до предела, он вновь скрылся в Японию и залёг на дно в Кавасаки. Конечно, лица портовой мафии были даже там. Он задавал вопросы изредка, пока не узнал, что Рембо был мёртв. Это что-то в нём перевернуло, хотя тогда он насильно задавил в себе это ощущение. И в тот момент он узнал про убийцу его давнего партнёра. Это описание невозможно было спутать ни с чем другим. По одной лишь способности было легко догадаться, что это был именно он. Тот мальчик... Беззащитный ребёнок, которого они тогда вытащили из лаборатории. Это стало новым стимулом жить. Когда-то потерянная надежда вспыхнула с новым стремлением. Он желал, жаждал узнать об этом мальчике всё. Он всем своим существом хотел забрать его с собой, объединиться и жить рядом, как две заблудшие души, которые не должны были появиться на этот свет. Его глаза впервые сверкали. Ещё сильнее они засияли, когда он увидел того мальчика впервые. Его новое имя было Чуя Накахара. Он стал новым членом Портовой мафии и плотно основался в ней. Желание подойти, рассказать о себе было невероятно великим, но он отказался от этого. Он держал себя в руках и приложил титанические усилия, потому что сначала должен был разведать почву. Результаты оказались печальными. Чую уже поглотила мафия, захватив в цепкие руки. Более того Чуя был другим. Он привязывался, любил искренне и был верен. Казалось, что они были противоположны. И это стало главным препятствием. Накахара ни за что в жизни не променял бы каких-то жалких, никчёмных отродий из портовой мафии, которые нагло пользовались им, на Верлена, единственное существо, которое понимало его всеми фибрами своей души. Это поселило в нём какой-то немыслимый заряд ненависти. Чуя не был счастлив в условиях Портовой мафии, не мог быть... Им грязно пользовались, желали забрать из-за полезной способности. Никто в жизни не смог бы оценить его так, как мог Верлен. Поль знал, понимал Накахару лучше кого-либо другого. И он обязан был заполучить внимание, доверие Чуи. Так и начался тот кошмар, чуть не ставший концом света. К сожалению, он начал действовать слишком поздно. Его план мог бы пройти куда успешнее, если бы глупый робот не испортил все карты. В конечном итоге он не получил ничего, кроме очередной порции нестерпимой боли. Это казалось бесконечным. Он страдал, когда видел Чую несчастным, но ощущал искреннее удовлетворение, когда умирала тварь, контролировавшая его священного брата. Он чувствовал себя по-настоящему живым, даже муки, терзавшие его после "смерти" Рембо, покинули его на какой-то промежуток времени. Но его желания, его чистая любовь не были встречены так же бурно. Всё произошедшее вылилось в катастрофу глобального масштаба. Честно, тогда он желал только смерти. Он не получил ничего из желаемого. Его жизнь просто перестала иметь смысл, надежда угасла безвозвратно. Но потом... Потом появился он... Он дал ему возможность, пустую, бесполезную, а ещё сказал последние слова, которые плотно закрепились в его сознании. Он ненавидел эти слова всей своей нечеловеческой душой, задыхался от боли по ночам, плакал от безысходности. Портовая мафия стала ему новым домом, но он не чувствовал той радости, которую описывали в книгах. Этот дом стал его новой тюремной камерой, от которой он банально не мог отказаться. Он даже не мог умереть, потому что тогда всё оставленное Рембо потеряло бы смысл. Артюр тогда потерял бы смысл... Это убивало его морально, если в этом плане от него что-то осталось... А потом... А потом он узнал о правде, которая высосала из него остатки каких-либо сил. Чуя являлся человеком. Он рождался, у него была семья, родители, а его искусственный клон умер в лаборатории в тот день, когда Н решил показать его Накахаре. И это просто добило Верлена. Заставило его чуть ли не закричать в приступе в ту ночь, когда он про это узнал. Ему не хотелось просыпаться на следующее утро, потому что жертва Рембо в таком случае казалась абсолютно бесполезной. Артюр "умер" напрасно, когда произошёл тот взрыв... Он зря потерял память, жил в не менее мучительных условиях только из-за заблуждений Верлена, желавшего ощутить себя живым. Он никогда не посчитает, что оно того стоило. Он корит себя за это и по сей день. Даже сейчас нервно царапает руки, пытаясь сохранять напускное спокойствие, пока Мори сидит рядом с ним. Он глубоко дышит, зрачки сужены, а на лице выступает испарина. Он старается сохранять рассудок, но банально не может, потому что воспоминания проникают глубоко в душу, заставляя его почти утонуть в ненависти к самому себе. – Ты многое пережил, Верлен-кун. Успокоительные перестают тебе помогать, да?... – говорит Огай и проводит рукой в перчатке по чужому лбу, будто пытаясь измерить температуру через не особо тонкую ткань. Тем не менее его пальцы слабо скользят дальше, заправляя пряди волос за уши, пока Поль прикрывает глаза, не переставая глубоко, почти истерично часто дышать. – Дыши медленнее. – приказным тоном добавил он, заставляя Верлена и вовсе задержать дыхание, а потом сделать неспешный вдох. Надо быть спокойнее... – Ты сейчас в безопасности, слышишь? Не открывай глаза. – продолжает Мори, а после тянется обеими ладонями к его лицу и мягко обхватывает, поглаживая. Отвратительные движения. Знакомые до ужаса. Его сейчас прорвёт... А движения не кончаются. Они мягкие, руки будто ледяные, это ощущается даже через перчатки. А может он просто сходит с ума. Слушая голос Огая, он понимает, что даже не помнит, как звучит голос Рембо. Он резко подрывается со стула и падает на пол, хватаясь за собственные волосы, не в силах сдерживать всё то, что накопилось за длительное время. Слёзы ручьём текут из глаз, пока сам он еле дышит, делая короткие вздохи, зрачки сужены до двух небольших точек. Он кряхтит и сдерживает рыдания. Мори вздыхает и смягчает голос. – Поль, плачь нормально. – этот голос его убивает. Он кричит, а из глаз начинают струиться слёзы, которые он больше не в силах сдерживать. Он зажимает уши, дрожит и сходит с ума, хватается за пряди волос, безжалостно рвёт их, пока продолжает рыдать. Он ощущает себя так отвратительно. Ему плохо, он очень хочет умереть. Жизнь кажется пустой без человека, который буквально стал его спасением. Сожаление, тоска и печаль поглощают его и вместе с тем уходят, когда он плачет. Он даже не замечает, как Мори садится рядом, притягивая к себе чашку чая. Нельзя точно сказать, сколько продолжалась эта истерика, но она была не такой длинной, какой должна была бы. В конечном итоге Поль просто уткнулся в свои колени, обнимая их руками и всхлипывая, пока Огай мешал чай с валерьянкой, оставляя его у ног Верлена. Это плохой метод успокоения, но он хорошо помогает после таких срывов. А эти срывы в свою очередь очень важны для эмоциональной разгрузки. Поль впервые смог осилить всю историю, хоть и без особых подробностей. Тем не менее был хороший самоанализ в некоторые моменты этого рассказа, поэтому Мори не мог не похвалить Верлена. Но сделает он это, конечно, позже. Сейчас он поднимает эту чашку с чаем и тыкает ей в чужую руку, заставляя блондина поднять убитый горем взгляд. Он смотрит на этот чай, как на самый ненавистный предмет, но всё равно принимает и выпивает за один глоток. После этого он закрывает лицо руками, стараясь впитать влагу в свои уже итак мокрые белоснежные перчатки. Ему больно. Плюсом к тому ещё чертовски паршиво. Он не хочет просыпаться на следующий день. И Огай это прекрасно знает, потому что Верлен чувствует себя так уже на протяжении пятнадцати лет, шесть из которых провёл в Портовой мафии. За дверью слышатся шаги. Поль встаёт и вновь садится за стол спиной к двери, чтобы его красные глаза не заметила какая-то шестёрка или кто бы ни зашёл в эту дверь. Он не хотел знать. Он просто хотел перестать чувствовать себя перманентно плохо. Это невыносимо. Он даже не замечает, как остатки чая из чашки, что он опрокинул, встав, попадают на перчатку Мори, который поднимается вслед за ним. В комнату заходит Чуя, который даже не удосуживается постучаться. Он скрещивает руки на груди, смотря на босса, а потом на сидящего Верлена, и наклоняет голову. Тихо хмыкает, а потом проходит вглубь к Огаю, стуча своими каблуками по бетонному полу. Как в тюремной камере, ей богу... Он что-то тихо шепчет ему, а после переводит взгляд на блондина, каким-то образом замечая влагу на перчатках. Он хмурится и вновь смотрит на Мори, который одним лишь многозначительным взглядом отдаёт немые приказы. Чуе не нужно слушать, чтобы понять в чём заключается суть. Он прекрасно понимает, что нужно делать, когда садится рядом с Верленом, сменяя босса. Он подсаживается как можно ближе и хлопает по его плечу. – Когда-нибудь я насильно начну приводить к тебе людей для знакомств, чтобы ты тут с катушек не слетел. – бормочет Накахара, а после ловит подавленного Поля в свои тёплые объятия с тихим вздохом. Он не знает даже половины того, что знает Огай, но это никогда не мешает ему поддерживать, сочувствовать и искренне пытаться помочь. Верлен никогда не сможет ощутить, что он заслуживает подобного отношения, но сталкивается с ним раз за разом, балансируя между желанием распотрошить себе глотку и попить чая с боссом Портовой мафии или почётным младшим братом. И он не уверен, что это изменится в ближайшее время. Ведь подарив ему этот чёртов шанс, Рембо подписал приговор заместо Верлена, обрекающий на столь бесполезную и разъедающую жизнь. Он будет жить хоть вечность и ждать шторма, достойного потраченной жизни Артюра.