Ненавистный наследник

Ему не нравился наследник престола.

      Он ненавидел его. Весь такой вылизанный, до одури идеальный. Ненавидел с того самого дня, когда наследник впервые появился на арене военных действий — безупречный, будто выточенный изо льда и покрытый позолотой. Бакугоу тогда впервые ощутил это: острое, как клинок на его поясе, раздражение, впивающееся под кожу.       Принц стоял пред ним, небрежно отряхивая с себя несуществующую пыль с рукава, а вокруг него толпились генералы и советники — стая голодных шакалов, готовых лизать сапоги за малейший кивок. Но больше всего бесило не это. Ох, Бакугоу многое не нравилось в этом полукровке.       Взять, к примеру, его смешанные волосы, кто вообще мог родиться с двойным цветом? И глаза у него были совершенно уродские, смотришь на левый, а там — бирюзовая глубина, как океан перед рассветом, а правый, еще более уродливый, темный, как полированный обсидиан. Упаси его Единый Бог, но он знал, что левая радужка при определенном свете становилась почти прозрачной, как лед ненавидел себя за это. И хорошо, что королева, лишившаяся ума, оставила ему этот шрам — неровный, будто расплавленный воск, стекающий от виска к глазнице. Кожу эту Бакугоу ненавидел, она была грубой, красновато-розовой, словно ее разорвали, а затем кое-как спаяли огнем. Иногда, Бакугоу видел, как при ярком рассвете шрам казался влажным — жутковатым напоминанием о тех днях принца, когда собственный отец превратил его в идеальную куклу для трона, а его лицо мать сделала полем битвы. И Бакугоу не знал, что ненавидит больше: этот шрам, или то, что идеальное лицо осквернили, а может, что ни черта и не осквернили и даже с ним Шото оставался прекрасен. Шрам на лице был как трещина на мраморной статуе — несовершенство, делающее его еще более невыносимо прекрасным. Кацуки сжимал кулаки до побеления костяшек. Этот вылизанный принц с его проклятой раздвоенной внешностью, словно сама вселенная издевалась, создавая столь отталкивающее совершенство. Как будто пыталась слепить статую из бронзы и вулканического стекла одновременно.       Ненавидел, что им приходилось сражаться плечом к плечу. Даже здесь, в окопной пыли, без чистой воды, этот проклятый сиял как ни в чем не бывало. Его мундир казался ослепительно белым, будто сама Война не смела его опорочить. Сам же принц, казалось, излучал холодный свет, омрачить который было невозможно. Бакугоу плюнул в сторону, нарочито грубо. Пусть придворные, отправленные на бой, ахают от его неотесанности, пусть шепчутся за спиной о «варваре» — зато он не притворяется. Не прячет свою ярость под маской ледяного спокойствия. Не сидит, как истукан, а может и идол, на золотом троне, позволяя решать, каким ему быть, что говорить, чем питаться.       Самое гадкое? Кацуки Бакугоу не смел сводить с него взгляд уже как четыре года. Из-за недоверия или чего-то другое?       Шото повернул голову. Они столкнулись взглядами. Да терпеть он нее мог этот проклятый, раздвоенный, как и все в Тодороки, взор. — Вы опять пялитесь на меня, — у принца не получалось сказать это равнодушно, Кацуки нутром чувствовал это волнение и нервозность. Правильно. Пусть боится его. — А тебе так нравится внимание, — Кацуки хмыкнул, но сослуживцы тихо кашлянули, так что из сил пришлось добавить — Ваше Высочество.       Шото не вздрогнул, только взгляд его левого глаза стал чуть холоднее — будто бирюзовые воды покрылись тонким льдом. Ушел к себе в палатку. Дышать стал легче всем.       Вечером они остались одни. Молчание между ними было как натянутая тетива — еще мгновение, и лопнет, выпустив все, что они так яростно скрывали. Бакугоу все еще сверлил наследника взглядом. Ну ненавидел он эту идеальную картинку, глупое выражение лица, манерность, жестикуляцию, блестящие сапоги, то, как он любил притронуться к нему, слишком часто для случайностей, всего Тодороки. Этого омерзительно-совершенного принца. Шото чувствовал, как глаза Бакугоу уставились на него, чувствовал, как в том растет раздражение. Принц повернул голову и прочитал в чужом взгляде что-то новое — назойливое, неудобное, от чего сжималось сердце.

Тодороки первым нарушил тишину. Лопнула тетива.

— Если я Вам так неприятен, почему не отводите глаз? — его голос звучал тише обычного, почти шепотом. Кацуки фыркнул, но отрицать не стал, вместо этого шагнул вперед, сокращая расстояние между ними до опасного минимума — Потому что ты, как чертова загадка, куколка, — Бакугоу искренне пытался уколоть его этим прозвищем, но в моменте осознал, как это прозвучало, и лишь продолжил дальше шипеть, — все в тебе такое идеальное, прямо тошнит, хоть шрам, — недоговаривает.             Бакугоу резко поднял руку, собираясь ткнуть пальцем в отметину на лице принца, но в последний момент замер. Мозолистые пальцы дрогнули, и вместо грубого жеста ладонь нерешительно коснулась щеки Шото. Мягко. — Ты... — начал Бакугоу, но слова застряли.       Тот не отстранился. Хотя вроде бы, как грешный варвар посмел дотронуться до королевской четы? Но Шото лишь слегка наклонил голову, теперь его взгляд становился невыносимо пристальным. Рука Бакугоу, все еще лежащая на щеке Шото, вдруг дернулась — не назад, а вниз, вцепившись в воротник мундира принца. — Я что? — начал Шото, но Кацуки уже рванул его на себя.       Кацуки не целовался, для него это было сродни новой битве, горячей, яростной, полный того, что они не могли все это сказать друг другу, не так, чего не решились сказать. Губы Шото обжигали, как раскаленный метал. Но Кацуки не мог посметь себе оторваться. Шото же считал это истинным поцелуем, романтичным. Отвечал с той же страстью, пальцы цеплялись за плечи Бакугоу, будто сам он боялся, что тот исчезнет, если ослабит хватку хоть на мгновение. — Ненавижу тебя, — бормотал Бакугоу, дыхание сбилось. Пальцы дрожали, не от злости, а от чего-то другого, о чем было страшно даже подумать. Шото улыбнулся. — Знаю, — и снова потянулся к Кацуки.

Кацуки Бакугоу ненавидит Тодороки Шото. Да спаси их Единый Бог, если Бакугоу признается, что влюблен.