Der Tunnel wo wir beide sind

Не раз ли возникал у вас вопрос о смерти? О том, как она настигает, унося разных людей? И что, возможно, испытывает человек, стоя перед своим неизбежным концом? Тревога, или, быть может, сожаление? Сожаление о жизни, прожитой не так, как хотелось, ведь истинную оценку своим действиям мы даем лишь в последние наши мгновения. Кто-то грезил о небе, мечтал стать пилотом, но был обречен на долги и финансовые трудности. А кто-то мечтал о роскоши в Британии, а оказался в заброшенном, запыленном бараке. У кого-то заветной целью было помогать животным, но судьба обернулась трагедией, превратив его в убийцу. У каждого из нас были планы и мечты на нашу короткую жизнь, свои надежды, но как часто они сбывались в реальности? У Теодоры Анны Эйвери была одна мечта — умереть после долгой и причиняющей ей острую боль жизни. И в отличие от многих, её мечта смогла исполниться. ||||||||| — Разряд на 150. — Врачи носились как ошпаренные вокруг женского тела в попытках сохранить драгоценную жизнь. — Ну же, давай, родная! — Срывал своё горло главный врач. Взяв под свою ответственность дело, он оглядывал влажные электроды, пытаясь заново раскачать потухающее на глазах сердце. Звуки, издаваемые приборами в реанимации, докладывали состояние пациентки, которое было крайне плачевным. Руки уже теряли тепло, но ресницы продолжали подрагивать, всё ещё внушая малую надежду находящимся в округе. — Ещё никто не умирал на этом столе на моей смене. 200 Джоулей. — Врач-кардиолог то и дело следил за всеми датчиками и нажимал на кнопки дефибриллятора, что приказывал ему главный. Глаза бегали, почти не успевая всё контролировать в полной мере, но в этой реанимационной палате центральной больницы города сегодня собрались только лучшие целители, что будут бороться до конца. — Нет реакции. — Кто-то подал голос, не отрывая взгляд ни от одного из экранов. — Мистер Хайзен, мы можем взять разряд выше? — Уже опасно. Но мы не можем оставить всё так, как есть сейчас. — Капли пота скатывались со лба врача прямо на белые простыни, а руки так и покоились на волшебных проводниках тока, что так и подавали высокий разряд время от времени лежащему телу. Схватка на вздох была долгой. Долгой для всех. — 230 Джоулей. Очередное повышенное значение, очередная надежда. Цифры на мониторе сменялись одни за другими. Её тайная жизнь, что казалась нескончаемой, служила долгим секретом для многих, в моменте, подходила к концу. — Что там? — Не останавливая действий, спрашивал доктор, закусывая верхнюю губу от напряжения в теле и разворачиваясь к медицинским мониторами. От его волшебных рук сейчас, возможно, ничего не зависело, но ответственность уже лежала полностью на нём. Именно он решился подойти к дефибриллятору. — Ничего. Каждое слово отдавалось эхом, ударяясь о кирпичные влажные стены, насквозь пропитанные сыростью, и било по барабанным перепонкам. Девушка в сорочке лежала на мокрой дороге, покрытой грязью и бесконечным количеством едкой пыли. Глаза были открыты, разум вслушивался во всё, что происходило снаружи. Она лежала у входа в глубокий тоннель, что погружался в непроглядную тьму, видя мелкий свет перед собой. Правда, он был вдалеке, будто идти к нему нужно было целую вечность. Странные искажённые звуки продолжались, наполняя собой всё пространство, но внутри девушки было лишь умиротворение, ощущающееся остро, как порез клинком. Безмятежно билось сердце. Будто его сейчас и не били током. Теодора, несмотря на ломящую боль в теле, поднялась с влажного места, сначала сев на колени, чувствуя холод и тяжесть земли под собой, затем, держась за ближайшую стену, выпрямилась во весь рост. Яркий свет слепил глаза, но также манил подойти к нему ближе. Подбежать к нему, обронив всё, что имеешь. Темнота и мирное свечение в жизни никогда бы не смогли идти бок о бок вместе, но и она сейчас не в том месте. В этом мире может быть всё. Первый шаг дался на удивление легко, как и последующие. Девушка в белом больничном платье шла, будто не в первый раз находясь здесь, уверенно, не оглядываясь назад, смотря только перед собой. На свет в конце тоннеля. Отвернуть взгляд её заставила картина, что встретилась ей на пути через некоторое время. Воспоминание из её детства красовалось на кирпичной стене слева, не давая ей отвести стеклянные глаза. Видение представляло собой то, как маленькая девочка с двумя хвостиками сидела на коленке у своей бабушки Питеры Эйвери и учила родной язык ещё в конце девятнадцатого века. Спустя три года бабушка погибла от несчастного случая, и именно этот отрывок из жизни так сильно запомнился младшей Эйвери. Не хотя отрываться от разглядывания приятного воспоминания, улыбающаяся девушка всё же шагнула в прежнем направлении в надежде увидеть что-то ещё. Следующая иллюстрация находилась по правой стороне от Теодоры, демонстрируя её первый рабочий день на специальности журналистики. Это был волнительный день, запоминающийся. На слегка размытой картине изображена была девушка, стоящая рядом со своим боссом, которого она не видела так давно. Прошло около ста лет? Да, примерно. Ощущение ностальгии прокралось в медленно утекающую душу, совсем ненадолго. А ведь у неё даже фотографии не было. Действие происходило не задолго до начала Первой мировой войны. Идущая следом картина ждала её также близко. Свадьба Теодоры Анны Эйвери и Фридриха Блумхагена. Сразу, как ослабевшая девушка впервые увидела этот момент, за долгое время не смогла сдержать грустной улыбки и одинокой слезы, что скатывалась сначала по бледной щеке, а потом и по почти белёсой шее. На нём Фридрих надевал на Тео красивый венок, украшенный бутонами роз, перед этим тщательно проверив стебли на наличие шипов. Он не хотел, чтобы любимой невесте доставляло нечто боль, он поклялся оберегать её вечно. Ценить и любить. — Но ты не сдержал своё обещание. — Это была первая фраза, что покинула уста девушки за время всего её маленького путешествия. Её совершенно не пугал собственный тихий голос, который звучал не как обычно. Худые ноги подкосились, оседая обратно на ужасную дорогу и пачкая ещё сильнее светлую сорочку. Рука покоилась на стене, ища опоры, а одиноких слёз вдруг стало несколько. Несколько превратились в множество. Множество слёз, что так и капали в лужи с характерным звуком рядом с девушкой, создавали круговые ободки. А откуда же лужи здесь? Как тут может идти дождь? Может это слёзы остальных, кто проходил по этому тоннелю? Проходил и наблюдал за своими воспоминаниями? Так что же будет в конце этого пути? Теодора больше не решалась идти дальше. Она была готова бесконечно лежать здесь, лишь бы не увидеть, не нароком заново его смерть. Часами, днями, ночами, сколько им потребуется. Тем, кто заставил её появиться здесь. Ледяное и дрожащее плечо обдувал ветер, кажется, северный? Ветер, пыль, влажность — всё, что было вокруг лежащей девушки, и всё это было замкнуто стенами. Она больше не надеялась почувствовать рядом с собой что-то новое, ранее здесь не встреченное, если бы до её еле-еле вздымающегося от неземного холода плеча, не коснулась не менее холодная кожа. Встрепенувшись, как от ожога, вскочив на ноги, Теодора боялась поворачиваться лицом назад. Но рука опять легла на то же самое место, поворачивая её к себе. Совсем бездонные глаза посмотрели на неё. Перед ней стоял ... Фридрих. Это был он. Он, самый настоящий. Как-будто ... живой. — Mein Schatz. — Тоннель заволок нежный голос, что звучал так же, как и тогда. Мелодично, романтично. Мужчина стоял в поблёкшей военной форме, всё с теми же германскими пуговицами, что стóяли в своё время целое состояние. Его кожа тоже была пугающе бледной, волосы имели оттенок вдвое светлее, чем при их первой встрече, но не на это обратила своё внимание Теодора. Тотчас она посмотрела в его небесные глаза, что сейчас не имели того волнительного блеска. Они были разбитыми. Совсем грустными. — Ты здесь. — Произнесла она, не поверив своему взору. Девичья рука слегка дотронулась до его не дышащей груди, совсем ненадолго, после чего коснулась своей холодной щеки, всё ещё мокрой от недавних слёз. Его рука накрыла её тыльную сторону, не отводя глаз ни на секунду от своей жены, с которой разлука была мучительно долгой. Другой своей рукой он взял её вторую ладошку, поднося к мужским обветренным губам с несильным оттенком синевы. Его леденящее дыхание согрело её, пусть и только внутри. Он поцеловал её руку, нежно-нежно, словно боялся навредить ей. Так было всегда с её любимым Фридрихом. Поцеловал, а после чего подтянул любимую Дору к себе ближе, полностью давая волю её слёзам. Он обнял девушку, чувствуя, как мокнет мундир на плече, гладя её спину, чувствуя все её эмоции. Она держалась маленькими ручками за край его куртки, ведь иначе могла бы запросто повалить парня вниз от переполняющих ощущений. Этот долгий момент бы точно остался на стенах этого места, если бы сейчас они находились в нашем мире. Это был бы её любимый момент, связанный с ним. И сейчас они стоят посередине этого тоннеля, не считая хода времени, ведь его здесь нет, не переживают ни о чём. Всё, что могло уже случиться, произошло. — Дора, т-ты пойдёшь со мной? — Фридрих, держа за плечи любимую, медленно отодвинул её от себя, не отнимая от неё своих рук и стараясь не отдалиться слишком далеко. Они и так находились на расстоянии друг от друга слишком долго. Одну руку он всё же снял с её плеча, но, только чтобы протянуть её перед ней, приглашая в новый для неё мир, с которым он знаком уже очень хорошо. Их глаза искали друг в друге все слова, что были не сказаны с 24 апреля 1938 года, а находя, искрились и выражали желание стать ещё ближе. — Я пойду с тобой, Фридрих. — Теодора закивала, только сейчас по немногу осознавая, что она умирает. Она ещё слышит то, что происходит где-то далеко за пределами тоннеля. Люди суетятся, борясь за её жизнь. Борясь, но не осознавая, что сейчас ей хорошо, даже если и немного холодно. Теперь в её душе всегда будет гореть огонь, даже если она и не будет иметь тела. Одной души ей хватит, чтобы бесконечно долго любить родного Фридриха и теперь быть с ним всегда рядом. Теодора положила в его большую руку свою крошечную, вспоминая об этой значительной разнице в размерах. Опять улыбаясь, как когда-то в Химворде, когда они впервые сравнили свои ладони, лёжа на простынке в вишнёвом саду, она посмотрела ему в лицо и улыбнулась. Так искренне, что заразила и парня. Сейчас слова были бы бесполезны, у них теперь будет много времени на разговоры. Мысль о смерти не принесла никаких отрицательных эмоций в женское сердце, только чувство свободы. Пара развернулась в сторону света и зашагала ему в след. Оказывается, что он был не так уж далеко от неё. Счастливые парень и девушка, когда-то солдат и журналистка, муж и жена, а главное, всегда любовники, шли к своему блаженному будущему в новом мире. Теодора сейчас поняла, что же означала та самая метафора, которую она однажды увидела в газете: свет в конце тоннеля. Это означало долгожданное начало, после тяжёлого пути; несбиваемую надежду, стальную, как меч; цель, что слепила человека долго, но он смог до неё добраться и добиться её, несмотря на возражения злой судьбы. Резкий, пронзительный звук от электрического прибора — громкий писк, означающий остановку пульса и разбивающий о себя всю гнетущую тишину, заставил всех врачей закрыть глаза и поочерёдно снять свои медицинские головные уборы. Из глаз медсестёр, что ассистировали всю операцию, давно уже ручьём текли слёзы. Тишину развеял первым голос главного врача, что до последнего не убирал руки от проводников тока, борясь за жизненные показатели. — 23:17. Запишите время смерти Теодоры Анны Эйвери.