обиды

никогда прежде рудбой сам по себе не славился каким-то уж очень эпатажным или грубым поведением, не было в нём посажено зерно той самой титановой жилки, что пульсировала и отдавала бы звуком каждый раз, когда слышала что-то хотя бы на долю похожее на оскорбления или издевки. чего нельзя сказать об охре - не посадить его на цепь было одним из соображений безопасности, иначе стал бы еще злее, вонзая кривой ряд бритвенно острых зубов прямо в глотку любому, кто посмеет косо взглянуть. под контролем охру мог держать только сам рудбой, и какие-то моменты удавалось держать в узде с завидным успехом, а какие-то нет. ваню светло грубыми словами обидеть было невозможно - оскорбления он использовал как дополнительное хп, успешно уничтожая врагов их же собственной глупостью и запалом. только вот когда они с евстигнеевым, будучи уже слишком близки, притеревшись друг к другу спустя мучительно долгое ожидание, доходят до неприятной точки недопониманий, значит случилось что-то действительно серьезное. или просто очень - очень тупое. светло обидчивым тоже не был, чаще лишь издевался, наблюдая, как некоторые ужом вились перед ним, лишь бы добиться мнимого прощения, но рудбой не входил в их число - мерзавец в косяках никогда замечен не был. до одного злоебучего дня. сначала горечью обдало игнорирование - почему-то разговоры с мироном оказались интереснее, чем грядущие совместные проекты, ради которых, они, собственно, и собрались. прежде ревностно охраняемое их совместное время пресекало любых эмигрантов, а сегодня что, снег пойдет в середине июня? катализатор номер два - возникшие из ниоткуда планы, которые никак не сходились с их давно поставленными в толстую рудбоевскую записную книжку. и, занавес - какого-то хуя раздражение евстигнеева от чужих косяков, обрушившееся на светло, как разбитое стекло от запущенного мальчишкой камня в порыве чувств. спасибо, ванечка, сходи ка ты нахуй, а я поеду, пока ты тут снова не начал бредить. дома светло не оказывается - и, как выяснилось, домом теперь квартиру рудбоя назвать было нельзя, когда темнота застилала комнаты тихим дыханием. к себе поехал, что-ли? обычно в такие дни справлялись как-то вместе, слушать бредни светло было уморительно и отвлекало лучше всякой музыки, а если тот ещё и суп сделает, то вообще сказка. а сейчас было не просто плохо - было погано, хуево, от того, что не уследил за собой, на ванечку сорвался, а тот обиделся, причем серьезно так. и что делать? подождать, пока остынет или ехать к нему сразу? на телефоне высветилось уведомление, слава выставил историю - где-то по городу гуляет с девушкой, значит, светло не с ним точно. [вань?] [ты у себя?] [не приедешь сегодня?] молчит. обычно никогда такого не бывает, ваня только во сне не болтает без умолку, когда крепко погружен в объятия морфея чужими родными стараниями на смятом постельном белье. прочитал. под уже ставшим родным ванечка хрюшечка мигают три точки, значит, пишет что-то. уже долго печатает, наверное злится сильно, придумывает изощренные шутки, чтобы концентрация яда в них невыносимой была. минута, две, три. пишет и пишет, надо точно будет купить ему пива, чтобы оттаял хоть немного. да и вообще давно куда-то не выходили вместе, хоть и для них понятие подобное все еще очень размытое, только-только учатся серьезнее относиться к таким вещам, как свидания, без идиотских смешков на уровне семиклассников. хотя их союз вообще ни в одной из вселенных нельзя было хотя бы ради вежливости назвать нормальным. светло этим искренне гордился. и как бы долго рудбою не удавалось размышлять над малейшими действиями фаллена - сообщения от него все не приходило. молчание от ванечки было настолько непривычным, что евстигнеев так и застыл, напряженно пялясь в до глупости пустой экран телефона со своими жалкими сообщениями. разогнаться удалось только на перекур, так и держа злосчастный телефон в руках, ожидая, что каким-то чудом его упрямый, наглый и своевольный светло сменит гнев на милость и ответит ему хотя бы что-то. сигареты не отвлекали, лишь были мнимым эффектом плацебо, заполняя балкон сизым дымом, оглаживая глотку ласковой горечью. даже нахуй не послал - это и пугало больше всего, чтобы у светло и не нашлось слов, чтобы ответить? ступня начала дергаться уже по привычке, рудбой шарился глазами по каким-то бессмысленным точкам балкона, как будто бы там могла найтись причина обиды вани, незаметная, но ахуеть какая масштабная. да, попутал, бывает такое, но обычно прокатывало отменной прожаркой в сторону евстигнеева и в итоге все сводилось до смешного, а сейчас от стыда аж голова гудит, морщинка меж бровей так и не думала разглаживаться. блять. он же еще с мироном распизделся, а потом вдобавок сорвался, гений. ситуация требовала спасения. с одной стороны, царь приказу не давал - светло уехал к себе не просто так, он там редко бывает с недавних пор, у рудбоя почти живет, может, хочет посычевать один и просто остыть? но он же так не делает, не остывает, евстигнеев обычно помогает ему с этим прямо и жестко - отвечает подъебом на подъеб, хоть и знает, что проиграет в этом споре заведомо, но лазейку найдет, коснется, огладит невзначай, а там можно будет пробраться аккуратненько до кнопки выключения. ванечка никогда не скрывал своих эмоций, если одолевала злость - злился, радость - радовался, говорил все, что приходит на ум. и рудбой к этому пиздец как привык - не без своих подводных камней, но это было всяко лучше, чем догадываться, где же ты в этот раз проебался, как в браке. а тут и наказание молчанием, и игнорирование, невыносимый букет, на который у тебя аллергия смертельная, сопли веревками и глаза адски чешутся и слезятся, сдохнуть можно. надо что-то решать. приедет сейчас - пустит ли? захочет ли вообще разговаривать? если не приедет, то будет вообще худо, подумает, мол, до сих пор с мироном крутится и ему насрать на то, что его дома нет. приедет - может и вовсе не достучаться до квартиры, хотя ключи есть. но ради приличия постучаться надо, так хотя бы сам откроет. значит едем, так? с пустыми руками? заскочить в магазин, взять пиво? цветы? блять, ваня, какие нахуй цветы...хотя, ванечка, наверное, обрадовался бы искренне, ему то не часто цветы дарят, сыграл бы альтер эго какой-нибудь телочки и обязательно тупо пошутил. от яркого образа в памяти становится гораздо теплее, пока мозг, пидорас последний, не напоминает о том, что они в натуральном конфликте сейчас. ладно, время идет, значит, едем к светло и решаем уже на месте. может он обрадуется почти северному и 100%-му оленю со звенящим ящиком хайнекена. а ваня, к собственному удивлению, проводил свободное время совсем уж по - джентльменски, в отличие от обычного алгоритма действий при мерзотном настроении. от злоебучего чувства обиды хотелось вынести мозг любому человеку, который попался бы на пути, довести до белого каления и пены у рта, особенно одному конкретному уебку, с которым он практически обвенчался если не церковными, то творческим узами точно. светло смотался со студии с определённой задачей, и задача эта была мирового злодейского масштаба, настолько продуманная и подробная, что от предвкушаемой победы уголки губ сами расплывались в улыбке. осталось справиться лишь с самым трудным препятствием - ожиданием. злодейское настроение одолевало с каждой минутой все сильнее, и фаллен, приехав домой, побежденный временем, решил вопреки привычке принять ванную, почитать какую-нибудь книженцию и продолжить собственную игру. естественно, бедняга джон апдайк упал в пенную воду, и естественно, после спасения его щедро обматерили. ванная от этого свернулась довольно быстро, однако щипание в носу от пены так и осталось. как же быстро восстало из пепла желание вывалить все кипящее дерьмище прямо с ведра на кого-то и как же вовремя под руку попалось робкое [вань?]. о, господь милостивый. тебе лучше не знать о том, что светло писал в том огромном сообщении, которое стёр также быстро, как и писал. великий план не так прост, как кажется. не было такого уравнения, которое смогло бы союз вань перевести в равный какому-нибудь адекватному, процентное соотношение всегда падало ниже допустимого значения, но подобная излишняя ебанутость не всегда мешала. привыкнуть к странностям было легче, чем отказаться от собственной сути, что всегда тянула одного в сторону другого, причем взаимно, как магнитики. как правило - один плюс, другой минус, однако благодаря такой полярности они и были удивительно близки, и, что уж говорить, даже такой очевидный закон им пришлось выучить заново, просто чтобы умыть лицо и глаза от раздражающей пленки мнимой вражды и неприязни. завелось, что стояли они по разные стороны баррикад, однако была в их ролях какая-то ниточка, которая могла связать их тугим обмотом - оба стояли плечом к плечу с громкими личностями, оба писали вместе с ними песни, оба почти всегда были с теми рядом. наверняка различий было больше, да и не старались они особо как-то тариться - поддевки в треках от фаллена, какие-то баны за отметки в твиттере у рудбоя. зрителей такая прикормка прикалывала - чем острее ответ, тем ярче реакция, а твиты от светло после этого почему-то стали особенно надоедливыми, почти нахальными, словно линия юмора скосилась в совершенно другую сторону от хейта. ваня фаллен в целом был непредсказуемым и одновременно спокойным, и предугадать его амбиции было невозможно. знал ли он о них сам? опыта в гомо у обоих не особо то и было, только светло мог похвастаться какими-то змеиными поползновениями в сторону людей, кажется, любых полов - юмор и желание добиться каких-то запредельных или абсолютно бессмысленных целей были либо заполнены под завязку, либо абсолютно пусты, и опознать какие-то из этих признаков было сложнее, чем вникнуть в высшую математику, не имея достаточной базы. но решение было выдвинуто обоюдно - учиться будут вместе, помогать друг другу и стараться не бросать наедине с какими-то проблемами, раз уж так вышло, что они вместе, то будут вместе до конца и везде. получалось, пока что, не очень удачно, может это период такой был? период, когда от любых мелочей хотелось прописать друг другу в ебло? по сути, проблема была очевидной. наверное, не для обоих, только для светло, но признавать её до конца он не хотел, выглядеть каким-то слабым не хотел, нуждающимся, что-ли. нахуя сопли разводить, если они оба два взрослых мужика с работой и более - менее четкими планами? че он, тёлочка что-ли? а вот и хуя, между прочим. девчонки и правда шарят за всю эту мурню, пока сам фаллен нос воротит, он до этого допёр только сейчас, мысленно извиняясь перед всеми прекрасными нашей планеты. вместо того, чтобы быть под гнётом каких-то ебучих клише, слабый, не слабый, капризный, не капризный, лучше бы прямо сказал о том, что мол, блять, рудбой игоревич, я по вас, вообще-то, соскучился, мудло ты разукрашенное. ты в москве был полторы недели, я приехал на встречу, согласился на присутствие мирона, а ты мало того, что злой, как собака ебливая, ещё и на меня шкнил. че за хуйня, котик? понятно было и ежу, что евстигнеев работал. у него воды в организме меньше, чем содержания какой-то неебической тяги к работе, и фаллен это признавал и хвалил. до этого момента. сначала ты батрачишь без продыху, а потом ещё и ещё, соглашаешься на какое-то обсуждение, пихаешь в рот сигу сорок четвертую по счету, а потом срываешься на том, кто тебя облизать при встрече был готов? ну да. на близких, по опыту светло, почему-то сорваться ужасно легко. к сожалению, потому что они и есть близкие, потому что родные, ты им доверяешь всего себя, знаешь их хорошо, а они в ответ тебя знают, и ты себе позволяешь лишнего. светло эту проблему уже по полочкам разобрал, так, что ни пылинки на этих самых полочках не осталось, лишь послушные стопочки в алфавитном порядке. спокойные разговоры, однако, привлекали меньше, чем наказание, возникшее в голове каким-то волшебным образом, воплотившееся в действие чуть ли не ежесекундно. злодейского в этом плане больше было даже в сторону самого светло, но он это старался не произносить вслух, обтирая порозовевшую от горячей ванны кожу махровым полотенцем. в ванной стало душновато, ваня переместился в свою комнату довольно быстро, навстречу прохладе и свежему воздуху из приоткрытого окна. на голые плечи тут же лег старый кардиган: женский или мужской, ваня честно не помнил, да и разницы особо не было, лишь бы тёплый и не давал простыть. а рудбой, помнится, кидал какие-то неоднозначные взгляды на него еще в первые посиделки у фаллена, значит, не зря выбор пал на него. естественно, надел светло его на голое тело, натянул чистые трусы и кажется, оставался подобным не слишком многослойным и сложным нарядом доволен, оценивающе пробегаясь взглядом по собственной фигуре в железном зеркале во весь рост, как если бы это делал рудбой. в ванной он был намного дольше, стыдливо дольше, мучительно и неловко воплощая некоторые процессы, и такие жертвы ради нужной реакции, похоже, стоили того. наверное, охра бы точно сразу же перевёл взгляд на голую грудь и живот, они всегда становились объектом его внимания в моменты особой близости. евстигнееву нравилось гладить бледную кожу кончиками пальцев, когда они самозабвенно целовались, постоянно и до дрожи ощутимо водить то вверх, то вниз, еле касаясь или же наоборот, оставляя целые отпечатки пальцев, выдавливая с вани тяжелые выдохи, очерчивать плоский живот, пуская почти взрывающиеся мурашки по бедрам вниз. воспоминания бьют по сознанию набатом, тело, естественно, реагирует, и ваня не слишком этому рад, надо сохранять голову холодной как можно дольше, расчет направлен только на это. и плевать, что челюсть сама по себе сомкнулась в строгом положении, а мышцы в попытке смахнуть вуаль наплывших ощущений напряглись еще сильнее. все актеры надевают маски, очевидно, и светло натягивает чужую шкуру, дергая за шнурки потуже, для надежности. честно говоря, в рудбоевской голове мыслей было либо слишком много, либо вообще не было - для решительности действий думы являлись лишь препятствием, а в союзе со светло излишнее планирование реплик в итоге выходило боком. сразу ощущались все эти шероховатости, они кололись и чесались не только у евстигнеева, но и у светло. поэтому фильтр для базара был безжалостно снят, а на его место установили клапан искренности - так ванечке и рудбою нравилось гораздо больше. до полной пустоты, конечно, дойти трудно, он ведь все таки не йог или не монах горный, чтобы отречься от всего материального. прошмыгивали мыслишки, конечно, самые разные, но мотивация была одна - достучаться до фаллена, неважно как. как пойдет, сценарий только все испортит, просто потому что что угодно может не состыковаться с прописанными в нём актами. а если его и нет, то разочаровываться будет не в чем, все просто. тату на левой руке, однако, красноречиво посылала охру нахуй за такие доводы. ради приличия рудбой звонит в колокольчик квартиры светло, честно ждет, смотрит на время и хочет подождать минутки две, сверяясь с массивным циферблатом часов на сухом запястье. резкий щелчок замка почти пугает, коленки слегка дергаются, и хоть евстигнеев далеко не из пугливых и при надобности может втащить и брать под руку все колюще - режущие, волнение плескается где-то в животе. замочек проворачивается и за поворотом ручки грязно-желтый подъезд становится светлее, рудбой почти хочет улыбнуться, только вот получается только сглотнуть - глаза, до момента икс находящиеся где-то на уголке треснувшей подъездной плитки, теперь ползли по худым ногам вверх, к бедрам, белью и животу, добравшись и до плечей, что были прикрыты лишь кардиганом. взгляд, однако, у ванечки был такой, что охра бы и сам не отказался от кофты, хоть и верхняя одежда была при нём. - привет, - робкая попытка начать не принесла особого успеха, голубые глаза сталкивались с каменными шоколадными и разбивались о них, как глупые птицы о витрины. его лицо было так близко, но повисшее где-то на уровне уродливых лампочек без плафонов напряжение было настолько густым, что иван с трудом выдохнул. - ты уехал так быстро, я подумал, ты ко мне. как обычно. светло на его реплики лишь красноречиво вскинул брови, прищурился и наклонил голову - ни слова больше не срывалось с его губ, да и эмоции были скорее символическими, мол, ты же не настолько тупой, рудбой, чтобы не понять, о чем я пытаюсь тебе сказать, да? не тупой, но когда стоишь почти на пороге, перед человеком, с которым вы обычно десна друг другу вылизываете, когда все твое длинное и громоздкое тело рвётся к нему, чтобы укрыть от весеннего холода, залетающего в дома, когда он, блядь, даже не дёргается, когда глаза твои загребущие, голодные, зубами ведут острым коленкам, по худым бедрам с нежной кожей, которые ты хватаешь и не отпускаешь, мозг работать правильно просто отказывается. срабатывает сигнализация, соединение с сервером теряется и завязывается узлом где-то в груди, передвигаясь кишащим комком ниже. туда, где контроль становится еще более невозможным. - я зайду? - выдавить евстигнеев может только это, а вместо ответа ему прилетает смешок, сорванный с губ, которые, вообще-то, должны были быть зацелованы и обкусаны после его возвращения в питер. какой же он еблан, блять. светло разворачивается, шлепая тапочками по дощатому полу, все еще упрямо молчит, лишь отходит от открытой входной двери, оставляя её на распоряжение рудбоя, а затем исчезает в комнате, похоже, проглотив язык. евстигнееву это вообще не нравится, его натурально динамят и дразнят, он знает, что это такое, но ничего не может сказать, сделать, потому что он здесь наказан. тупое положение, обусловленное лишь собственными проебами, блять, блять, блять. как же это ебано, стоять здесь, в коридоре, один, как идиот, раздеваться, вешать куртку, ставить звенящий ящик с пивом, про который он уже забыл, еле слышно идти за светло, будто привязанный, стаскивать с наверняка хуево легших волос кепку. любое действие теперь имеет какую-то подоплеку виновника, в каждой инициативе - вина, в каждом жесте - неловкость. а фаллен даже не глядит на него, не греет нежным взглядом, не рассказывает обо всем на свете. рудбой чертыхается где-то внутри, когда оказывается рядом с обиженным ванечкой в его комнате и надолго застревает где-то в проходе, прилипнув пятками к полу. ваня светло, как полноправный владелец всех своих небольших апартов, мог себе позволить сделать все, что пожелает, да хоть вверх дном все перевернуть, на клей момент приклеить к потолку, даже ложку с вилкой. по - крайней мере, выглядел он именно так - вальяжно рассевшись на своём любимом стареньком зелёном кресле, закинув ногу на ногу, подперев подбородок рукой, и держа книгу, что покоилась на коленях и слегка на подлокотнике. буднично, нейтрально, молча. если было бы все хорошо, можно было и присесть рядом, и спросить, что же такое он на этот раз читает, но сегодня вообще всё не так, сегодня, блять, вверх дном. точеные колени покоились друг на друге безо всякого стеснения, худоба никогда не уродовала светло, лишь была постоянным спутником, всегда возвращаясь, как бы далеко он не убегал от неё. лодыжки с расслабленными ступнями, покрытые голубой сеткой вен на косточках - кожа на них была почти прозрачной - хотелось схватить крепкой ладонью, дёрнуть, притянуть к себе, чтобы наконец-то привести ваню в чувство, увидев хоть и злую и скорее всего недовольную, но эмоциональную реакцию. этого чертовски не хватало. рудбой проклинает себя за то, что когда-то посмел думать, что ему нравятся спокойные люди. или, может, ему просто до скрежета в зубах нравится настоящий светло, без этой обжигающе холодной, бесивной маской похуиста. во рту скапливались слюни, евстигнеев ощущал себя хищником на грани прыжка, но отчего - то медлящим. - вань. шерстяная ткань, похоже, была довольно скользкой, если надевать её на нагую кожу, и плечо теперь было нескромно оголено, но, все таки, недостаточно, чтобы слететь с него окончательно. показать, но не дать съесть. грязно. - ваня. светло приковал свои глаза к тексту, или, к точнее сказать, к буквам. и ощущать на себе этот наивкуснейший, тяжёлый и непонимающий взгляд было самым чудесным подарком за все те колкости, которыми его обсыпал рудбой. терпение, однако, начинало подрагивать. расслабление было каким-то неведомым жестом в этом моменте, конечно, хотелось совершенно другого, когда светло понимал, в каком положении они находятся сейчас. однако тело, глупое и наивное, на пару с сердцем, сейчас были загнаны в клетку под семью замками, а лицо фаллена, непроницаемое и пустое, обратило свой взор на рудбоя чуть ли не из жалости. впалые скулы резали воздух, казалось, будто бы глаза с каждой секундой становились все мрачнее, а тонкие губы, плотно сжатые в линию, ничем не напоминали собой прежние, нежные, завлекающие поцелуями, улыбкой или глупыми фразами. осознание зависимости от эмоций ваню евстигнеева бьёт пощечиной только сейчас - насколько правда упрощала его позицию, настолько же она его и рушила. фаллен сейчас - не настоящий совершенно, но рудбой виноват, это не ложь, не то, что можно забыть или пройти мимо. безусловно, они могли это решить быстрее, проще, но, похоже, оба этого не хотели в силу почти животного голода друг по другу. а голод вещь злая, и приходится снять с себя толстовку, чтобы жар от гнева не задушил тебя быстрее, чем ты этого хочешь. отодрав ступни от пола, рудбой рвано выдыхает, держит взгляд светло собственным, будто бы накинув на него верёвку, а затем плывет ближе, перемещая вес с пяток на носочки, медленно, чтобы не спугнуть, опускается на колени тяжелой тушей и почти капитулирующе протягивает руки к лодыжкам светло, очерчивая кончиками пальцев угловатые косточки. - вань, я соскучился. прости меня, ладно? я не хотел гнать на тебя, - хрипло, искренне, почти сдающийся тон и правда сластит этот десерт, но светло мало. он смотрит, смотрит, смотрит, определённо довольный видом, сверху вниз, на голубые усталые, на приоткрытые, обветренные губы, на бороду и усы, заметно отросшие, наслаждается контролем. и, возможно, совсем немного хотел бы, чтобы инициатива и дальше проявлялась, до определённого момента. лодыжки, до этого замерзшие, теперь согревались кандалами больших рук. рудбой видит еле заметные сигналы, и, кажется, читает их верно, когда слегка наклоняется, чтобы поцеловать колени совсем легко, почти невинно, пока руки проплывали мимо икр к бедрам, останавливаясь на сгибе, рисуя круговые узоры. примерять на себя роль подчиненного было странно, но покалывания в ладонях говорили сами за себя - евстигнеев осторожничал, но ошейник контроля снимать не желал. как и полноценно признавать, что вместе с нетерпением в нем росло желание сожрать светло прямо сейчас, с костями и жилами, без остатка. ладонь светло пришлось занять перелистыванием страницы, чтобы она не потянулась к выжженным волосам, потрепать, огладить, и светло бесила эта мягкость в себе, она окутывала его сознание почти так же сильно, как и обиду на рудбоя, просто потому что, блять, какого хрена он повёл себя, как конченый мудак? и этот взгляд сейчас, как у пса, подчинённый, сломанный, выбивает из колеи совершенно. хотелось притянуть за лицо прямо так, поцеловать, укусить в отместку, но не быть так далеко. вместо такой благодетели светло решает слегка поддаться, приподнимая колено с другого, раскрывая их и садясь в более открытом положении, держа книгу уже одной ладонью. кардиган сползает с живота не вовремя, оголенной кожи становится упоительно больше. - ванечка, ну, пожалуйста. о, блять. похоже, он уже все знает. евстигнеев хоть и гордый, но фаллен здесь - правило исключение, удивительно запоминающееся, яркое и нерушимое. и рудбой его принимает на все сто процентов, когда от открывшегося вида внутри тот самый узел начинает подрагивать, сжимаясь проводами, искря и треща. пусть даже если перед ним стелиться придётся, как шавка подворотная, не страшно. у охры тоже есть свои планы на светлого мальчика. руки медлят, выверяя каждое действие, крепкий корпус наклоняется почти сразу, чтобы показать, что закрыться уже будет нельзя, а дышит иван почти через раз, еле слышно. кисти ведут выше, по бедрам, обхватывая их большую часть, уже совсем нагло проникая кончиками пальцев под кромку трусов, живот упирается в свободное пространство дивана между коленями и лицо рудбоя теперь уже совсем близко, рядом, отсчитывает секунды, чтобы напасть. - котик. я же знаю, что ты тоже скучал. я хочу мириться. низкий голос отдавался вибрацией где-то под лёгкими, светло мгновенно пожалел, что посмел раскрыться так рано, колени дрогнули почти сразу, сжав бока рудбоя, и это было пиздец как заметно. нельзя было сдаваться, никто не разрешал, но блядский евстигнеев, со своими хриплыми мольбами, с лицом, что уже почти обнюхивало его скулы, оглядывая впритык, как пойманного зайчонку...пиздец. а рудбой уже срывается заметно, лезет дальше, видит на себе этот злой взгляд и ещё сильнее хочет поцеловать светло, почти скулит и вжимает пальцы в бедра сильнее, почти готовый выпрашивать разрешения, хоть оно и не особо было нужно. он ведь прямо сейчас уже держит его в руках, куда же он денется? - я так скучал, ты же знаешь, - наглость почти оскорбительно колется, как и щетина рудбоя, что уже щекотила ухо, на которое он и шептал свои мольбы, касаясь губами еле ощутимо, целуя щеку, уголок челюсти и снова отстраняясь, чтобы видеть, как стремительно фаллен оттаивает. знает, что ему такое нравится, вот и обрабатывает со всем профессионализмом любимого мальчика. - не знаю, - цедит светло, почти выплевывая слова, защищаясь нападением. не знает он, блять, что тот скучал, не очень то понятно было это, когда тот его красноречиво окатил при мироне, когда фаллен по делу разобраться хотел. правда подобное лаянье тут же обожгло самого светло еще сильнее - голубые глаза заледенели, рудбой пугающе застыл, на секунду ванечка испугался, что он может сорваться и уйти, прямо сейчас, и похуй на всю эту игру, ебучие фразы и издевки. только вот и секунды было достаточно, чтобы воспользоваться потерей бдительности фаллена и впиться в его губы жадным поцелуем, тут же проталкивая язык внутрь, кусаясь и причмокивая. естественно, не ответить фаллен не мог - он тоже скучал, от того и позволил себе наконец-то пуститься во все тяжкие, открывая рот почти дозволительно, выдыхая прямо в губы. голова кружилась от напряжения, находиться в руках евстигнеева было хорошо и кошмарно опасно одновременно, надо было срочно что-то придумать. книга беспомощно упала на пол, и светло, запустив дрожащие пальцы в светлые волосы, крепко сжал их в районе затылка, грубо отстраняя лицо евстигнеева от себя. - сидеть, блять, - фаллен почти шептал сквозь зубы, пытаясь казаться строгим, однако вид его сейчас говорил совершенно о другом - зацелованные губы были почти красными, глаза потеряли ясность, а ресницы слабо подрагивали. евстигнеев, однако, был даже заинтригован - от положения он не особо мог дергаться, от того лишь наблюдал с приоткрытым ртом, терзаемый желанием уже с невыносимой силой. градус сопротивления заметно повышался, евстигнеев наглел с каждой секундой, а фаллен, потеряв явные проценты превосходства, упорно пытался удерживать эту псину драную, все еще одолеваемый обидой. естественно, рудбой об этом уже прекрасно догадался, от того и давал себя помучить, но тоска по родному теплу побеждала, и ладони под бельем недвусмысленно сжимали кожу ягодиц и бедер, намекая на скользкое положение светло. - ты заебал мне сниться в москве, - мурчит иван, издевательски прильнув ближе, почти накрывая животом пах светло, обхватывая его крепче. фаллен тщетно оттягивал его дальше, сжимая зубы, однако выходило из рук вон плохо, и злость пылала ярче. - я тебя проклял, у меня есть заговор против стояков у тебя на других, - светло сыпется, и это видно, но меняться положением ему совершенно не хочется, хоть и раздражение уже начинало идти на спад. не может он быть строже, когда скучал он гораздо сильнее. - на свой предусмотрительно оставил, умничка, - как же приятно было слышать родной голос, пускай и с оскорблениями или издевками, но рудбой и правда был рад, улыбаясь на все сто процентов искренне. наверное, они и правда с ваньком на пару ебанутые, но он бы ни за что это не променял на что-то хоть на долю адекватное, никогда. - завали ебло, блять, я команды "голос" не давал, - брови дергаются в напряжении, светло и правда старался быть злым, но от этого ебаного лица рядом, что сияло так, будто бы ему медаль за первое место дали, хотелось лишь щуриться и клеваться чисто для виду. как тут держать лицо, когда этот трется тут нетривиально, прекрасно чувствуя, вполне физически, на какой стадии еле держится ваня. - че, с мироном приятнее говорить было, а? признай, он то тебя на место не ставит, да? - не ставит. только ты ставишь, ванечка. - не паясничай, умник. - как скажешь. - закройся, блять. - я люблю тебя. - и я тебя, блять, придурок ты ебаный, я же сказал тебе замолчать, - будь проклята честная тактика, которой они приняли решение придерживаться еще в самом начале их общего "вместе", ебучая договоренность с обеих сторон. фаллен ее сейчас искренне ненавидит. но отказываться от нее ни разу не хочет. - надо было говорить, когда я этого хотел, а не когда уже совесть за яйца тянет. нахуя на меня срываться? я твои планы лопатил? я тебя в москву отправил, чтобы батрачить, как не в себя? я, блять, тебе ничего против не сказал, когда ты хотел работать, молодец, вань, давай, зато потом кайфовее еще будет. не поехал в москву, чтобы не отвлекать. и че в итоге? ахуеть, я еще и мальчик для битья. да пошел ты нахуй, охра. ясно тебе? ванечка даже когда ругается ивану кажется ужасно красивым, и чувство того, как сильно он скучал, становится настолько явным, что самому держаться уже просто невыносимо. евстигнеев послушно стоит, слушает, а потом, когда тирада заканчивается, осторожно выпутывается из ослабевшей хватки, чтобы зацеловать расстроенное лицо аккуратными и нежными поцелуями-бабочками. следы ложатся на щеки, на скулы, на складочку меж бровей, лишь бы не хмурился, лишь бы оттаял. естественно, он все понял, у светло потрясающая способность доводить все до кристально чистого осознания. - ясно, котик. я еблан, сорвался на тебя, хотя не стоило, надо было обнять тебя и поехать домой, да? - манда. - если быть поэтом, то лучше задиристым и пиздатым? - бездарным, тупица. - не знаю, о тебе не могу сказать такого, только пиздатым, - евстигнеев уже не говорит, а мурчит, просунув ладони под тканью выше, задирая трусы безо всякого стеснения, касаясь ямочек на спине. теперь уже можно, светло уже даже волосы не сжимает, а лишь держит на загривке слабой кистью. - ты же в курсе, что я на любой твой выпад могу отбиться? - в курсе. но ты же уже сам не хочешь, по тебе видно. хочешь, наверное, сказать, что тоже скучал и любишь? - не заслужил ты такого еще. - ты ящик пива видел в коридоре? - я тоже скучал и люблю тебя. - ванек. - да всё, всё, - светло трепыхается, целует рудбоя уже сам, просто чтобы разговаривать было неудобно, а еще потому что совсем немножко хотел этого сам. и целоваться, и трогать его везде, и чтобы его трогали. зря, что-ли, весь этот цирк устроил?