Drawing

Тёплый ветер лениво покачивал ветви искусственных деревьев Анакт‑Гардена. На зелёной лужайке, среди травы, лежал Иван, держа в руках ярко‑красный цветок — тот самый, что встречается повсеместно в этой зелёной комнате и, как шептались Сегейны, служит мини‑камерой. Иван осторожно проворачивал лепестки, будто изучая их зашифрованный смысл. Он знал: эти алые цветы — не просто украшение. Они были вездесущими глазами Анакт‑Гардена, тихими свидетелями каждого движения и шёпота. Иван не выносил их, так как ему претила сама мысль, что кто-то всегда наблюдает за ними. Даже за Тиллом — особенно за ним. Тот вечно таскал с собой эти цветы, засовывал за страницу блокнота или за ухо, не зная, что это не просто милый аксессуар, а предмет слежки. Иногда Иван злился так сильно, что дело доходило до драк. Но в этой злости не было настоящей ненависти. Только страх. Иван просто хотел защитить. Защитить Тилла от лишних глаз, от нежеланных ушей. От системы, которая сминает каждого, кто говорит слишком громко или чувствует слишком явно. А Тилл… Он никогда не думал, прежде чем что-то сказать. Слова срывались с его губ быстро, искренне — и, порой, слишком опасно. Он не лгал. Не скрывал. И именно это делало его уязвимым. Иван уже не раз видел, как Тилла уводили прямо из сада за неподобающее поведение. Поэтому он и ломал цветы, даже когда Тилл сердился, потому что не понимал. Впрочем, остальные дети тоже думают, что это просто красивые цветки, и часто плетут из них венки для своих друзей. Но защищать хотелось только Тилла, который прямо сейчас сидел под низко свисающей веткой дерева. Он был погружён в рисование: взгляд сосредоточен, рука едва ощутимо дрожала от волнения. Обычно он либо писал музыку, либо рисовал Мизи, которую остро любил. Иван давно это понял. Он слишком хорошо знал Тилла, чтобы не замечать, как тот замирает, когда Мизи проходит мимо, как подаётся вперёд, будто под гипнозом, когда слышит её голос. Как неловко, с дрожащими пальцами, протягивает ей цветок — один из сотни тех самых, предательских — и слабо улыбается, надеясь на что-то большее, чем просто вежливый ответ. Мизи принимала эти знаки внимания с привычной мягкой вежливостью, но Иван видел, что её глаза всегда были устремлены только на Суа. Знал и то, что Тилл это тоже понимает, но упрямо продолжал любить Мизи, как будто не мог иначе. И в этом была какая-то беззащитная преданность, болезненно трогательная. Иногда Иван чувствовал, как внутри сжимается что-то неприятное, когда он наблюдал, как Тилл украдкой смотрит на Мизи из-за дерева, забывая обо всём, что происходит вокруг. Была ли это зависть? Наверное. Но ненавидеть Мизи он не мог. Просто… не мог. Они слишком хорошо дружили, понимали друг друга с полуслова, с полуфразы. Мизи была из тех, с кем рядом становилось легче дышать, даже когда внутри всё полыхало. Она никогда не обманывала Тилла, не давала ему ложных надежд и однажды прямо сказала, что любит только Суа. Она просто была собой, и вины в том, что Тилл любит её, а не Ивана, не было. В этом саду каждый мечтал о чём-то невозможном. Просто у каждого — своё невозможное. Иван медленно сел, лениво потянувшись, и отбросил скомканный в ладони цветок в сторону. Он поднялся, прошёл несколько шагов по мягкой траве и бесшумно опустился рядом с Тиллом, поджав колени к груди. Несколько секунд он просто молча наблюдал: Тилл, наклонившись вперёд, сосредоточенно водил карандашом по странице. Губы его были чуть приоткрыты, язык прикушен, ресницы опущены, а щёки тронуты лёгким румянцем, словно от смущения. Иван не мог удержаться, любопытство щекотало внутри, и он наклонился вперёд. — Что рисуешь? — спросил он, протягивая руку, чтобы повернуть блокнот к себе. И в ту же секунду ладонь Тилла резко ударила его по лицу. Не сильно, но достаточно грубо. Достаточно, чтобы Иван отшатнулся, упал на зад и моргнул в удивлении. — Не смотри! — вспыхнул Тилл, будто сам испугался собственного движения. Щёки его вспыхнули сильнее, а уши залились краской. Он резко захлопнул блокнот и прижал его к груди, будто спасал что-то слишком личное, чтобы им делиться. Иван на мгновение замер, а потом тихо усмехнулся, прикладывая ладонь к щеке, туда, где только что коснулись пальцы Тилла. Кожа всё ещё хранила слабое, мимолётное тепло — неудачного, грубого, но всё же прикосновения. Он не отводил руки, как будто хотел сохранить это ощущение. Тилл редко прикасался к нему, а если конкретнее — почти никогда. Ни случайно, ни специально. Между ними всегда висела тонкая плёнка дистанции, неписаного правила. И, возможно, именно поэтому Иван так жадно ловил каждый момент. Даже если это была пощёчина или удар кулаком. Иногда он даже специально провоцировал — задевал, дразнил, подталкивал к грани. Словом, взглядом, мимикой. Чтобы Тилл обратил на него внимание. Пусть со злостью, пусть с раздражением — но увидел. Коснулся. И каждый раз, когда вспыхивала короткая драка — сжимание запястий, оттолкнутые плечи, сбитые дыхания — Иван чувствовал, что живёт. Что он есть. Что для Тилла в этот момент он есть. Он усмехнулся чуть шире, всё ещё держась за щеку. Потом выдохнул через нос и покосился на друга, прижавшего блокнот к груди, будто тот был сердцем, которое вырвут, если открыть хоть одну страницу. — Ты странный, — сказал он мягко, словно не произошло ничего особенного. — Все знают, что ты рисуешь только Мизи, почему нельзя посмотреть? Тилл упрямо опустил взгляд, ресницы дрожали, словно в них собрался ветер. Иван не стал настаивать, он знал: если что-то и заслуживает быть увиденным, то только добровольно. Не вырванным из рук, не сорванным, как цветок. Он снова откинулся на траву, глядя в бледное, искусственное небо, и прошептал: — Ладно. Я подожду. Сад будто выдохнул вместе с ним. Бегали дети, под ногами которых шелестела трава, где-то в верхних слоях купола откликаясь эхом — всё это создавало иллюзию спокойствия, за которой, как всегда, прятался контроль. Иван слушал этот звук, как фоновый шум системы, и вдруг подумал, как странно устроено здесь всё: тебе могут дать траву, деревья, цветы, воду, даже мнимое небо — но не свободу. Он прикрыл глаза, положив руки по бокам, щупая траву, позволяя себе ненадолго раствориться в этом моменте. И вдруг, спустя несколько минут, ощутил лёгкое движение. Что-то несильно, но ощутимо легло ему на живот — аккуратно, с едва уловимым весом. Иван открыл глаза. На его животе лежал блокнот Тилла — закрытый, но приглашающий, как дверь, которую вдруг приоткрыли. Сам Тилл сидел рядом, поджав колени к груди, уткнувшись в сложенные руки. Он молчал, но в правой руке по-прежнему крепко сжимал карандаш — как будто был готов в любой момент отобрать блокнот обратно и убежать. Но не делал этого. Просто сидел и ждал так, будто это теперь Иван должен был решиться. Тот медленно сел, бережно взял блокнот обеими руками, будто это был не просто предмет, а что-то живое, доверенное и хрупкое. На секунду он взглянул на Тилла: тот по-прежнему сидел, уткнувшись лицом в руки, но теперь из-под ресниц украдкой смотрел на него, будто боялся и надеялся на что-то одновременно. Иван открыл первую страницу. Ноты. Чёрные строки аккуратно выстроенных аккордов и полустёртые пометки сбоку. Почерк Тилла тонкий, напряжённый, как его голос в моменты, когда он говорит искренне. Дальше — отрывки текстов. Меланхоличные, с упрямыми строчками о тоске, о светлом, до которого не дотянуться, о голосе, который звучит даже во сне. Некоторые строки зачёркнуты, как будто были слишком откровенными. Потом — рисунки. Много. И практически на всех — Мизи. В разных ракурсах, позах, выражениях. То смеётся, то задумчиво смотрит в сторону, то держит венок из тех самых красных цветов. Иван почувствовал, как внутри что-то кольнуло. Он не был удивлён, но ревность — она не требует логики. Просто возникает, пульсирует, прорастает в сердце. Он перевернул ещё страницу. Потом ещё. Всё вперемешку — мелодии, слова, лица, пейзажи. Как будто блокнот хранил не просто творчество, а саму душу Тилла, сложную и полную противоречий. И вот — последняя изрисованная страница. На тонком, едва пожелтевшем листе был Иван — раскинувшийся на лужайке, среди мягкой травы, будто забытый кем-то фрагмент чьей-то мечты. Он лежал с полузакрытыми глазами, повернув голову набок, а в руке держал тот самый алый цветок. Цветок, казавшийся одновременно ярким акцентом и тревожной меткой, был вырисован особенно тщательно — с мягкими тенями на лепестках и с изломом стебля между пальцами. На голове покоился венок из тех же цветов — небрежно, по-детски надетый, будто кто-то сплёл его впопыхах и осторожно уложил на волосы, стараясь не потревожить. Ветер раздувал края рубашки, под травой были небрежные мазки, будто художник писал наспех, стремясь поймать именно момент, а не совершенство. Но самое странное и, наверное, трогательное, было в лице. На рисунке Иван всматривался в этот цветок, в его тайный смысл, в то, что пряталось под лепестками. А может — в то, что пряталось внутри него самого. Никакой насмешки и колючей карикатуры. Иван провёл подушечками пальцев по линии щеки на рисунке, как будто хотел убедиться, что это правда он. Что это допустимо — видеть себя глазами Тилла. Ни капли иронии, ни намёка на насмешку, и поэтому он не знал, как к этому отнестись. И вот теперь… теперь выходило, что Тилл видит его таким? У него отчего-то сжалось горло, и на миг стало трудно дышать. Будто весь воздух в саду стал гуще, тяжелее. Он резко перевёл взгляд на Тилла, который уже открыто наблюдал за реакцией Ивана. Но, столкнувшись с его взглядом, вздрогнул. Щёки мгновенно вспыхнули, он дёрнулся, будто хотел что-то сказать, но не смог, и спрятал лицо. Даже уши стали красными, а карандаш, который он всё ещё сжимал, чуть не выпал из дрожащих пальцев. Иван медленно поднялся с места, и, не отрывая взгляда от Тилла, подался вперёд, скользнул ближе, преодолевая короткое расстояние, казавшееся вдруг непривычно долгим, и опустился рядом — в точности так же, как сидел Тилл: поджав колени к груди, скрестив руки поверх них. В пальцах он по-прежнему бережно сжимал блокнот. Прошло неясное количество времени, прежде чем Тилл, будто не выдержав тяжести молчания, медленно поднял голову, осторожно приоткрыл лицо, выныривая из собственных рук, и устремил взгляд куда-то вдаль. Не на Ивана, не на блокнот, не в небо, а прямо перед собой, в точку, в которой, казалось, он видел что-то своё, известное только ему одному. По этому взгляду невозможно было сказать, что именно он чувствует: страх, смущение, злость, надежду? Всё это смешалось, оставив на его лице лишь хрупкую, неразличимую пустоту. Иван неуверенно провёл большим пальцем по обложке блокнота и, наконец, очень тихо, с нарочитой осторожностью спросил: — Я… могу его оставить себе? — но прежде чем вопрос успел осесть в воздухе, прежде чем их взгляды пересеклись, Тилл резко, как-то судорожно выдернул блокнот у него из рук — коротким, неловким движением, будто обжёгся. Будто вся эта тишина вдруг стала невыносимой, и, спрятав рисунок по другую сторону от себя, прижал его к бедру. — Нет, — выдохнул он, и это слово прозвучало мягко, но с той уверенностью, которую часто можно было услышать в его голосе. Иван упрямо всмотрелся в его профиль, будто ища в чертах лица настоящий ответ. А потом наклонился ближе, так, чтобы тень от его головы упала на колени Тилла. — Будешь сам любоваться? — вопрос прозвучал насмешливо, но голос выдал его — слишком тихий и мягкий, без настоящей колкости, с тем чуть слышным дрожанием, которое можно услышать только тогда, когда очень хочешь, чтобы тебе ответили согласием. И ещё больше — чтобы не отвергли. Тилл вздрогнул всем телом, и щеки, и без того раскрасневшиеся, вспыхнули новым, алым румянцем. — Замолчи, — прошептал он, но это не было ни злостью, ни тенью угрозы, ни даже раздражением — скорее тихой просьбой. Он отстранился неловко, и толкнул Ивана локтём в бок, жестом скорее автоматическим, и тот даже не сдвинулся. Только чуть хмыкнул в ответ, улыбаясь уголком губ. Это прикосновение, в отличие от предыдущих, было мягким. Словно бы сам Тилл уже не мог — или не хотел — толкать по-настоящему. — Спасибо, — Иван произнёс это почти неслышно, будто боялся разрушить тишину, в которой они сидели. Слово это прозвучало так, будто в нём вместилось больше, чем он сам осознавал: благодарность, признание, нежность, и что-то ещё — неоформленное, безымянное. Тилл мельком взглянул на Ивана — быстро, как всегда, исподтишка. Потом хмыкнул, и, привычно пряча смущение за колючестью, пробормотал: — Я всё равно его потом выкину. Сказано было резко, будто мимоходом, с нарочитой небрежностью. Но рука, державшая блокнот, сжалась крепче. Иван снова чуть улыбнулся, будто и сам знал — не выкинет. Даже если сказал. Иван медленно наклонился, будто что-то внутри подалось к теплу, которого всегда было слишком мало. Осторожно он положил голову Тиллу на плечо, хоть и знал, что за этим жестом должен последовать привычный пинок. Но того не последовало. Тилл не шевельнулся, не выпрямился и не отстранился. Он по-прежнему смотрел вперёд, в эту понятную ему одному точку, сжимая блокнот в пальцах, будто держал в руках не бумагу, а нечто куда более хрупкое, и хранил его от мира. Прошло несколько секунд — или минут, время вдруг растянулось, потекло мягко, как тень от дерева по траве. Иван не двигался, слушал, как ровно и тихо дышит Тилл, чувствовал, как под щекой едва заметно поднимается и опадает его плечо, и этого было вполне достаточно.