Без права на жизнь

Вечер будто выжигал всё живое ледяным дождём. Капли бились о землю и по­долгу скатывались по замерзшим веткам. На вершине холма, под одиноким деревом, в мокрой хаори в клеточку сидел Танджиро. Он тяжело дышал, вслушиваясь в раскаты собственного сердца – там, внизу, в деревне, лежало и безмолвствовало тело маленькой девочки. Руки — в мазнях густой тёмно‑красной жижи, словно чёрная лужа поглотила всю её белоснежную оболоч­ку. На земле рядом — залитый грязью шарф, некогда нежно‑белый, теперь — кроваво‑рыжий, как осенние листья. Дождь смывал кровь с лица, но не мог стереть черты расплывающейся в мозгу картины. Капли били в плечи, как сотни игл, что впивались под кожу. В ушах всё ещё стоял пронзительный детский крик. Перед закрытыми глазами всплывал образ: веснушки на щеках, девочка с глазами цвета неба и аккуратно завязанным бантиком в каштановых волосах. Он чувствовал её маленькую ладошку на его руке, камень, подобранный с земли, которым пыталась отбиться. Он зажал ей рот, пока другой рукой разрывал тёплую плоть, сердце его билось не с отвращением, а с жадностью. Он облизывал пальцы, смакуя густую, полную вкуса кровь, и лишь потом, когда последняя капля слилась с дождевой водою, пришло осознание. Это не был приступ безумия. Он ел её без тени отвращения к себе. Он ел её с наслаждением голодного зверя, словно волк, что не ел несколько недель поедает оленя. Мысли оборвались как гнилые нитки. Мир выцвел, даже дождь потерял свой холод. Сокрушённый, словно под чьим-то чужим управлением, упал на колени и, опустив лицо в землю, только и мог шептать: — Я убил… Слёзы смешались с водой, точили кожу и впитывались в промокший мох. Он не помнил, как бежал из деревни, не помнил, как взобрался на этот склон. Оставался лишь ритмичный стук тощего черепа, разбитый о кору — отчаянная попытка заглушить внутреннюю боль. Он поднес когти к глазам и вонзил их в белок, дёргал руками по рубцам на груди, чувствуя, как острая боль жжёт лучше любого шока. Плоть под ногтями ныла, словно потрескавшаяся кора, но ни боль, ни разрыв разума не могли заставить забыть эту ночь и нечеловеческое удовольствие, которое он испытал. Лезвие его клинка лежало рядом, холодное и блестящее, словно насмехалось над тем, кем он когда‑то был. Оно напоминало ему о долге охотника, но теперь казалось лишь зеркалом его падения — падения демона, поддавшегося голоду. Со временем приступы неистовства утихли. Сердце ещё бешено колотилось, но отчаянная агрессия к самому себе сменилась тяжёлым затишьем. Единственным вопросом стало право на жизнь: сколько осталось оправданий для меня, если все аргументы “против” безграничны, а “за” — не находится ни одного? Он обдумывал каждый возможный исход. Срубить себе голову тем же клинком? Поджечь себя на солнце? Пригласить охотников покончить с ним? Но мысль о смерти наполняла его диким страхом — пугала бездной небытия, в которой даже демонское сознание растворилось бы, оставив лишь пустоту. Он боялся убить снова, но ещё больше — утратить себя окончательно. Трус, неспособный признать в себе демона, трус, боявшийся умереть, — вот каким он стал. И в этом безумном противоречии, в паническом осознании собственной никчёмности, он вдруг понял: он не хочет умирать. Дыхание сбилось окончательно – прерывистое, хриплое, словно у зверя, загнанного в угол. Это был не ровный ритм охотника, а звериный рык выжившего, последняя искра надежды. Лёгкий порыв ветра потревожил мокрые волосы Танджиро, и он поднял голову. Перед ним стоял Гию Томиока – тот, кому он доверял, кто однажды пощадил его. — Гию-сан…? — прохрипел Танджиро, голос срывался в истерическом шепоте. Гию молчал, его холодный взгляд скользил по окровавленной фигуре; запах смерти был здесь сильнее, чем где бы то ни было. Он знал правду без слов: видел изуродованное тело девочки, жестокость, с какой сгинул её последний вздох. Танджиро сжал голову в когтистых руках, ногти впились в кожу так, что жгло сильнее любого воспоминания. — Я… не хотел, — прошептал он себе и Гию, но слова его звучали лживее крика демона внутри. Гию не отвёл взгляда. Он видел не только убийцу, но и потерянного мальчика, чей голос умолк навсегда вместе с ребёнком. В долгой тишине, нарушаемой лишь каплями дождя, Танджиро впервые ощутил: теперь ему придётся ответить за свой выбор. В безмолвии под звуки дождя Гию осторожно обнажил меч — тихий звон металла разорвал ночную тишину. Танджиро ощутил холодную сталь на своей шее, ощутил внутренне разочарование его бывшего спасителя. Мозг приказывал отбить лезвие и бежать, спасать свою жизнь. Сердце приказывало не двигаться. Вскользь блеснув лезвием, он одним молниеносным движением лишил демона головы. Гию не обернулся и ушёл так же бесшумно, как и появился.