61 день за сутки~

~~~

— Хёнджин, а как ты думаешь, сколько звёзд на небе? — мальчишка тычет маленьким пальцем прямо в тёмное небо, лёжа рядом с другом на крыше старого гаража. — Думаю, много, — задумчиво отвечает второй мальчик, — Тебе нравятся звёзды? — Очень! — Тогда я выучу про них всё и буду каждый раз рассказывать тебе что-то новое, — улыбается Хёнджин, наблюдая за Феликсом рядом. — Тогда тебе придётся стать учёным, — смеётся тот, — Чтобы рассказывать мне про них всю жизнь. — Тогда я стану учёным и подарю тебе звёзды, — шепчет Хёнджин. Они продолжают лежать и смотреть на звёздное небо. Как делают почти каждую ночь. Ведь Феликс и Хёнджин — не разлей вода. Сколько бы ни прошло дней или лет.

~~~

Лёгкий прохладный вечер накрыл шумный город, медленно и поступенно давая понять — уже осень. Феликс поджал замёрзшие ладони внутрь рукавов белого бомбера. Он устало идёт по тротуару и мечтает быстрее оказаться в тёплой квартире. — И почему именно сегодня нужно было менять масло в машине?.. — недовольно бурчит он себе под нос и шмыгает. Люди вокруг будто бы вовсе не замечают холода, а вот Ли, в отличие от них, чувствует каждый градус. Он ненавидит холод. Особенно тот, что разрушал его изнутри. «Уж если холодно в душе, то пусть всегда будет тепло вокруг», — говорил парень, а потом вновь кутался в тёплый плед с чашкой чая, наблюдая за бурной зимой за окном. Так он и жил. В холоде. Оповещение, что пришло на телефон, отвлекает блондина от мыслей. Жаль, что это всего лишь очередное письмо от отца с поправками к проекту. Ничего радостного. Феликс бы уже давно всё бросил, но кто тогда станет генеральным директором — почти его компанией? Вот именно — никто, кроме него. И поэтому сутками напролёт он работает, выслушивает от отца поучения и замечания. Каждый вечер выходит и смотрит на огромное здание, где кипит жизнь. Контракты по продаже, заявки на новое строительство, переговоры, проекты, партнёрства — всё это будет его. — Господи… — выдохнул парень, замедляясь. Он прикрывает глаза и думает только о том, как хорошо было бы оказаться где-то на пляже. Далеко от шумного Сеула, от работы и от надоедливого отца. И, похоже, Вселенная его слышит — только совсем не так, как он просил. Феликс даже не успевает вскрикнуть, когда его подхватывают за руки и ноги. Единственное, что он видит — чёрный бус с левой стороны, два огромных мужика, что с силой связывают ему руки и ноги, а третий подходит всё ближе с чёрной повязкой. И только сейчас до парня доходит осознание происходящего. Его похищают. Посреди улицы. — Сука! — кричит Ли, — Отпустите, гады! — он пытается вырываться, но уже поздно. Растерянность забрала у него те золотые секунды, за которые он мог бы спастись. А потом — темнота. Глаза и рот завязывают. Тело покрывается испариной. Сердце колотится в бешеном ритме. Дыхание сбивается. И он готов поклясться, что ещё немного — и он просто умрёт. Но именно запах, который он чувствует, когда его заталкивают в машину, сбивает с толку. Он боится. Паникует. Всё внутри сжимается в судорогах ужаса. Но… вместе с этим приходит чувство чего-то до боли знакомого. Столь родного, что сердце колет так же, как тогда, когда оно разбилось на кусочки. Это бред. Он точно бредит. Это сон, да? Да-да, это точно сон. Он нервно смеётся сам себе, но, дотянувшись до свободного участка кожи и ущипнув себя, понимает: «Нихрена это не сон. Меня похищают!» Машина срывается с места, и сердце точно уходит в пятки. Феликс проклинает всё. То, что его машина сегодня в СТО. То, что он отвлёкся. То, что… что?! Что ещё, если его, блядь, похитили почти посреди бела дня?! Он вам что — в фильме? Нет, это возмутительно. Ли начинает мычать, дёргаться, брыкаться. Он лежит на сиденье, связанный, и с трудом приподнимается, чтобы сесть. Снова мычит, злясь ещё сильнее. — Босс, что с ним делать? Наконец слышится рядом грубый мужской голос. Но ответа не следует. Вместо этого Феликс чувствует, как чья-то рука тянется к повязке. Чёрная ткань падает с лица. Ли щурится, привыкая к свету, и быстро осматривается. Дорогой салон. Один мужчина рядом. Один напротив. И с ним — ещё один. Нет… нет! Такого просто не может быть! Перед Феликсом — брюнет. Парень со светлой кожей. Явно высокий. Чёткие скулы. Густые брови с прорезью на одной. Пухлые губы. Волосы чуть вьются у плеч. А глаза… такие тёмные, что в них можно утонуть. Но пустые. Пустые — как никогда. И от этого пустого взгляда вдруг что-то ломается внутри. Ли чувствует, как боль поднимается от груди вверх, обжигает горло. Он разрывается. Страх. Злость. Шок. Обида. Любовь… Всё наваливается одним сгустком, с каждой секундой поглощая всё больше. Ведь перед ним сидит Хван Хёнджин.

Flashback~

— Мам! — кричит юноша, сбегая по лестнице, — Ты не видела, Хёнджин не выходил из дома? Я не могу до него дозвониться, — Феликс машет телефоном, привлекая внимание женщины. — Феликс… — настороженно начинает миссис Ли, отодвигая розы, которыми занимается с самого утра. Парень чувствует, что что-то не так. Он хмурится, ожидая, что же мама скажет дальше, — Они уехали. Уехали? Хёнджин уехал? Куда? Почему не сказал? Что-то срочное? У него нет связи в дороге, поэтому не отвечает? Так много вопросов, что Феликс какое-то время молчит, пытаясь сообразить, что спросить первым. Но вдруг само собой срывается: — В смысле уехали?! — он судорожно улыбается, чувствуя, как ладони потеют, — Куда? — Сынок… я не знаю, — женщина подходит ближе, сжимая полотенце, испачканное в земле, — Они уехали навсегда. Навсегда. Навсегда. Навсегда. Навсегда. Навсегда. Навсегда. Навсегда. Навсегда. Навсегда. — Ликси? — чужая рука проносится прямо перед стеклянными глазами. Навсегда. Навсегда. Навсегда. Навсегда. Навсегда. Навсегда. Навсегда. Навсегда. Навсегда. Н-А-В-С-Е-Г-Д-А Нет! Это бред. Шутка. Не правда. Феликс сухо смеётся, терзая кожу у основания большого ногтя. Такого просто не может быть. — Мам, не шути так! — Я не шучу, — грустно опускает глаза женщина. — Нет! Это не смешно! — переходит на крик юноша. — Хватит! Он срывается с места, подлетая к выходу. Лёгкий ветер бьёт в лицо, солнце слепит, но он всё равно замечает уезжающий фургон с надписью «Перевозка мебели», а затем и табличку у дома напротив: «Продаётся». Табличка. «Продаётся». Возле. Дома. Где. Живет. Хёнджин. Нет. Это не правда. Это ужас. Слишком реальный. Но не настоящий. Как человек, который с тобой всю жизнь рядом, может исчезнуть за одно мгновение? Как всё то, что было между ними, может перечеркнуться за одну секунду? Как такое возможно… с ними? Джинни~: Прости… Единственное сообщение. Единственное доказательство. Оно возвращает Феликса на землю — где его сердце тут же крошится на сотни мелких осколков. Он падает на колени прямо на пороге. Чувствует слёзы, которые уже неизвестно сколько текут. И фантомное касание на губах, которое ещё вчера кричало о начале чего-то прекрасного… А сегодня стало солью на рану. Слишком болезненной, чтобы жить.

Flashback the end~

Хёнджин сидит перед Феликсом. Глаза расширяются так сильно, что вызывают на чужом лице ухмылку. Вот только от этого Феликсу хочется проехаться по красивому личику кулаком. Этот… козёл! Исчез больше десяти лет назад. Никакой связи, никаких новостей. Просто исчез, будто его и не было никогда. Вот только если мозг и может стереть воспоминания, то сердце с годами цепляется за них ещё сильнее. И это чертовски больно. Ли мычит и хмурит лицо. Бросает взгляд на повязку на губах и штурхает ногой Хвана напротив. — Развяжи, — кратко и сухо произносит парень. Бархатный голос, почти не изменившийся, лишь ставший бесчувственным, пронзает Феликса. А что-то внутри вновь ломается. Как и тогда, после пустого взгляда. Феликс облизывает сухие губы, как только его освобождают от повязки. А затем поднимает разъярённый взгляд на брюнета. — Какого хрена! Это похищение! — с ходу кричит парень, чувствуя жжение в горле, — Хёнджин, ты долбаёб? Охранник рядом с Хваном хмурит брови, подается вперёд, но босс одним лишь движением ладони заставляет его вернуться на место. А глаза ни на секунду не покидают лицо Ли, будто он — единственное, что брюнет вообще видит. — Феликс, выходи за меня, — спокойно произносит Хёнджин. Ни одна мышца на его лице не дёргается, в то время как у Феликса челюсть почти падает на пол. — Блять! Какое выходи за меня?! — взрывается блондин, сжав зубы. «Да!» — почти срывается внутри. — Ты пропал на десять лет! На десять, ёпт твою мать! Ты реально долбаёб?!— Феликс отводит взгляд. Он не может смотреть на этого парня. Слишком больно… Хочется поддаться своим желаниям, забыв всю злость и обиду… Вот только гордость у Ли тоже есть. И как бы он ни хотел ответить на предложение «Да» прямо сейчас — он этого не сделает. — Хорошо… Не хочешь так — тогда будет по-другому. У тебя есть два месяца, — хмыкает Хван. — А если точнее, шестьдесят один день, чтобы влюбиться в меня заново. Феликс пытается переварить услышанное. Сообразить, что от него вообще хотят. Он хочет что-то сказать, но не успевает: последнее, что он видит — это короткий кивок своего старого «друга», а потом чувствует укол в шею. Блондин шипит от боли, что жжёт, но уже через мгновение чувствует расслабление и сладкий искусственный сон, что накрывает его медленно, но уверенно. А последнее, что он видит перед собой — это карие глаза. Пустые. Тёмные. Родные. И всё же… там что-то есть. Какая-то маленькая искра, что вспыхивает, когда Хёнджин смотрит на Феликса.

~~~

Боль трещит по всей голове. Феликс понемногу просыпается, ощущая удобные простыни под собой. Он пытается открыть глаза, но яркий свет тут же заставляет прищуриться обратно. Свежий воздух с нотками древесины доходит до лёгких и даже позволяет чуть расслабиться. Вот только уже через секунду Ли вспоминает, что произошло, и подскакивает, принимая сидячее положение. В глаза тут же бросаются деревянные стены, окно в пол напротив кровати и шикарный вид на… «Это Альпы?» — Чёрт, — шипит парень, шурша руками по своему телу. Он цел и невредим. Переодет в пижамные штаны и футболку. — Чёрт! Феликс отмахивается от белого одеяла, которое так уютно его окутывало во сне, и подрывается на ноги. — Ай… — сжимается блондин. Острая боль проходит по всему телу, и он начинает терять равновесие. Всё плывёт перед глазами, а свежий воздух теряется. — Ой, божечки, — слышится напоследок нежный женский голос. Его кто-то подхватывает под руку, но он снова отключается. — Господин Хван, я думаю, всё нормально. Он просто резко встал. После такой дозировки снотворного это нормальная реакция, — всё тот же женский голос с перебоями и шумом в ушах вновь будит блондина. Теперь Феликс чувствует усталость и медленно открывает глаза во второй раз. Справа от него сидит женщина, уже пожилая, но выглядит молодо. Она разговаривает на корейском, но внешность — европейская. Округлое лицо с маленькими морщинками, плоские губы и тонкие брови. Почти седые волосы аккуратно собраны в пучок сзади. От неё веет теплом и уютом. Как от матери или бабушки. И это заставляет Феликса даже чуть улыбнуться. А потом он переводит взгляд прямо — и замечает его. Хёнджин стоит к нему спиной, наблюдая за чем-то в окне. День сменился на поздний вечер. Он в строгом сером костюме, с всё так же распущенными волосами. Теперь Ли хмурится. «Козёл!» — Ох, дитя, проснулся? — перебивает его мысли женщина. — Как ты? Ли снова переводит на неё взгляд и, немного прокашлявшись, говорит: — Всё хорошо… — Госпожа Анна-Мария, — перебивает его бархатный голос брюнета, — обращайся к ней так, — наконец разворачивается к нему Хёнджин, стреляя своим пустым, холодным взглядом. Феликс аж ёжится. — Ох, не стоит, — мягко улыбается Анна-Мария и вновь перебивает своим теплом тягучее напряжение. — Можно просто Анна-Мария. — Хорошо, пусть будет по-вашему, — пожимает плечами Хван и подходит к ним ближе. — Вы можете быть свободны, я с ним дальше сам. — Как скажете, Господин Хван, — встаёт женщина и направляется к двери. — Я пить хочу, — грубо говорит Феликс, смотря прямо на Хёнджина. — Принесите ему, пожалуйста, воды, — не отводя от блондина глаз, просит второй. — Да-да, сейчас, — женщина покидает комнату, унося с собой всё тепло. Теперь здесь только они. Напряжение. И куча вопросов. — Итак, — начинает Ли, подтягиваясь на руках, принимая сидячую позу, — Какого, блядь, хрена ты творишь, Хван Хёнджин? Или как к тебе обращаться? Господин Хван? Или просто долбоёб? Предпочту последний вариант. Где я вообще? — выпаливает Феликс, на что Хёнджин лишь тяжело выдыхает, массируя переносицу. — В Комо. В Комо? Где? Погоди, это же… — Италия? — шокировано кричит Феликс. — Да ты с ума сошёл! Какого… — парень подрывается с места, даже не обращая внимания на то, как ноги подкашиваются. Он подлетает к окну, оглядывая всё вокруг. Снизу красуются узкие улочки в жёлтых огнях. Луна — прямо над заснеженными горами, укутанная в облака, а звёзды — ярче любого шиммера. Это красиво… очень красиво. Вот только сейчас это не имеет значения. — Что, блядь, происходит? Кто ты? Нахера ты это творишь? — срывается на крик Феликс, не слыша, как дверь открывается. — Ваша вода, — аккуратно протягивает поднос Анна-Мария. Хван забирает его и кивает в знак благодарности. — Угомонись, — говорит он, протягивая стакан с водой. Феликс тут же его хватает, выпивая всё залпом, даже проливая. Капли текут по шее, попадая на ткань футболки. Он снова не обращает внимания. — Угомониться? Ты похитил меня! Привёз куда-то за три пизды от дома! — вновь начинает блондин, сжимая кулаки. — Ты! Ты бросил меня в тот момент, когда подарил мне надежду! Исчез. Испарился. С одним лишь «прости»… ДА ЗАСУНЬ ТЫ СВОЁ ПРОСТИ В ЗАДНИЦУ, УБЛЮДОК! — Феликс не сдерживается, бьёт кулаком по чёткой скуле, а после тяжело дышит. Удар вышел сильным и, наверное, забрал всю нынешнюю энергию. Он тяжело дышит, пока брюнет трёт покрасневшую щеку. — Нам нужно поговорить. — Нам не о чем говорить! Теперь уже не о чём! — шипит Ли, всё ещё тяжело дыша. — Отпусти. Меня. Домой! — Отпущу только через два месяца, — всё так же сухо и холодно продолжает Хёнджин. Это бесит. Чертовски бесит. Потому что Феликс готов броситься на него с объятиями. Готов всё обсудить и простить. Но это — не его Джинни. Не тот мягкий парень. Серьёзный, но с блеском в глазах. Не он. Не его. — Каких, блядь, два месяца? Ты кем себя возомнил? Как бросил — так и вернулся? Это так не работает, Господин Хван, — наигранно корчит улыбку парень. — Два месяца на то, чтобы в меня влюбиться. Если нет — я тебя отпущу. — Да ты мразь! — вновь его бьёт Феликс, но в этот раз его удар перехватывают. Тёплые руки сжимают его запястья и тянут на себя. Тело к телу. Тепло к теплу. И на мгновение Ли даже видит перед собой старого Хенджина, с огоньком в глазах. Но это — всего лишь мгновение. — Ты выслушаешь меня и останешься здесь. Шестьдесят один день. Если ничего не получится — уедешь и дальше будешь пахать на своего папочку 24/7. — Зачем тебе это? Зачем? — тянет Ли, чувствуя, как к глазам подступают предательские слёзы. — Потому что я тебя… — Молчи! — кричит Ли. Если он услышит продолжение — он точно не выдержит. — Я хочу всё вернуть к прежнему… — шепчет Хёнджин, отпуская чужое запястье. — Не будет как прежде! Ты исчез! Просто взял и пропал. — У меня были причины. Феликс громко смеётся. — Какие, блядь, причины у подростка — взять и уехать? Ну же, давай, скажи! — Мой дядя умер. И отцу пришлось занять его должность, — начинает брюнет, закусывая губу. Но какой дядя? Ли не знает ни о каком дяде. Старший Хван всегда был единственным ребёнком в семье. Это ведь правда? — Какой, блядь, дядя? У блондина начинается полноценный срыв. Тело трясётся, а голос дрожит. Его водят за нос, со стороны в сторону. Вешают лапшу на уши. — Тот, о котором никто не знал. Потому что он был главой мафии. Тут. В Италии, — выдаёт Хван. Феликс переваривает его слова. Дядя. Никто не знал. Мафия. Тут. Италия. Никто. Не. Знал. Мафия. Италия. Блядь, да нет же! Это шутка. Тупая шутка. Какая ещё мафия? На дворе двадцать первый век. Нет же никакой мафии, да? — Какая мафия? Ты меня за кого держишь? Думаешь, я в это поверю? — нервно вздёргивает бровь Ли и подходит ближе. — Я ещё раз спрашиваю. Зачем. Тебе. Это? — Я не шучу. Я обещаю тебе всё рассказать, если ты согласишься успокоиться и остаться, — его голос становится спокойным, даже немного сладко-милым. Родным. И Феликс хочет сдаться. Хочет послушать. Потому что это Хенджин. И сколько бы лет их ни разделяло — он всё равно будет роднее всех. — Я хочу есть, — сдаётся блондин и подходит к двери. — И где мой телефон? Мне нужно связаться с отцом. — Господин Ли уже всё знает… ну, почти всё, — следует за ним Хван, тяжело выдыхая. — Да ты прям герой. Всё сам решил, — фыркает Ли и шокировано смотрит на хоромы, что открываются перед ним, стоит только выйти в коридор. Они на втором этаже. Коридор идёт квадратом, где посередине — огромная лестница на первый этаж. Так же — огромная люстра и куча разных картин. Запах еды заполняет всё пространство, и живот бурчит. — Веди на кухню, — командует Ли, разворачиваясь к другому парню. И он снова готов поклясться, что видит этот огонёк в тёмных глазах и лёгкую улыбку на лице. Но всё это вновь скрывается под холодной маской. А брюнет указывает рукой на первый этаж, приглашая пройти за ним.

~~~

Он больше не носит маску — он сам стал ею. Острым профилем, выверенным взглядом, тишиной, в которой слышится приказ. Но Хван Хёнджин не всегда был таким. В его жизни когда-то было солнце, смех и звёзды. Он рос обычным мальчишкой — живым, шумным, с коленями в песке и верой в добро, которое обязательно побеждает, если бороться до конца. Он мечтал, строил замки, смотрел на мир широко распахнутыми глазами, не подозревая, насколько быстро всё может рухнуть. Его отец держал семью в стороне от мафии. Он не просто скрывал — он делал всё, чтобы Хёнджин и сам никогда не узнал, что за завесой их привилегий и фамилии на самом деле кроется. Отец хотел нормальной жизни, хотел, чтобы сын рос свободным от кровавых оков. И до определённого момента у него получалось. Пока одна смерть не запустила цепь событий, от которых уже не скрыться. Когда убили брата отца, всё заколебалось. Тот был стержнем — холодным, влиятельным, опасным, но именно он удерживал равновесие в тёмной части мира. С его уходом начался хаос. Союзы трещали, договоры рассыпались, система качнулась — и на семью Хванов легло то, от чего они столько лет бежали. Вынужденный встать у руля, отец Хёнджина пытался сдержать разрушение, но из него не вышел лидер. Он был не тем, кто умеет приказывать, убивать, подчинять. Он цеплялся за мораль, надеялся договориться, верил в разум, в людей. И проиграл. Смерть отца поставила точку. Хёнджину было девятнадцать два, когда ему прямо сказали: либо ты, либо всё рушится. Не было места для отказов. Не было вариантов. Он мог бы бежать — но тогда разгоралась бы война, где пострадали бы те, кто был ни при чём. Это была не просьба. Это был приговор, обёрнутый в красивую фразу о долге. Он не хотел. Не стремился. Не жаждал. Но мафия не оставляет пространства для желания. Так Хёнджин оказался внутри. Без опыта. Без права на ошибку. С каждым днём он учился. Точнее — выживал. Мир ломал его не сразу. Не криком, не болью. Он ломал молча, ежедневно. И в какой-то момент Хёнджин перестал быть собой. Стал холоднее, тише, сдержаннее. Там, где раньше был огонь — теперь лёд. Там, где смех — расчёт. Там, где любовь — контроль. Он взял власть. Разрушил всё гнилое, выстроил своё. По правилам, которые сам и написал. Жестким, ясным, беспощадным. Он не кричал. Не доказывал. Просто действовал. Став тем, кого боятся, к чьим словам прислушиваются, чьё имя больше не произносят напрасно. Империя, выстроенная на воле и точности. Всё под контролем. Всё по его плану. Всё — кроме одного. Феликс. Та самая ошибка, которую не удалось забыть. Та рана, что не затянулась. Единственный, кто помнил его другим — настоящим. Тот, чей голос звучал в памяти как напоминание, что он не всегда был льдом. Он не знал, как приблизиться. Как объяснить. Как скинуть с себя всё, что нарастало годами. Он слишком давно перестал быть тем, кем был в его глазах. А Феликс… имел полное право его ненавидеть. Поэтому он выбрал другой путь. Похищение. Условия. Два месяца. Он не верит в чудеса. Не просит прощения. Но умеет бороться. Он спас мир, который разрушался. Теперь хочет спасти себя. С тем, кого всё ещё любит. Кого держит в сердце, даже если оно кажется замороженным. Кем бы он ни казался — под всеми масками и лезвиями в нём до сих пор живёт тот мальчик со звёздами в глазах. Просто очень глубоко. И только один человек способен его увидеть.

~~~

И да, возможно, кто-то назовёт это безумием, но Феликс всё-таки остался. Выслушал Хёнджина от начала до конца, закатил глаза, развернулся… и остался. В этом безупречно красивом особняке, полном молчания, стекла и старых призраков. Остался с тем, кого когда-то называл «своим лучшим другом». Но Хёнджин теперь другой. Когда-то он морщился от апельсинового сока, а теперь пьёт его с каменным лицом, сухо бросая фразу о витаминах. Когда-то он смеялся над скучной офисной жизнью, мечтая сбежать на край света, стать космонавтом ради того, кто любит звёзды. А теперь — сидит в четырёх стенах, словно в клетке, и будто сам себе её выстроил. Это уже не тот Джинни, которого знал Феликс. Не тот, кто носился босиком по лужам, кричал ночью в лесу, убегал от всего и всех, только бы не терять свободу. И всё же — как бы он ни пытался, Ли не мог полностью оттолкнуть от себя ощущение близости. Оно тлело где-то внутри, с каждой новой деталью цепляясь крепче. За очередным ужином, в тишине и при мягком свете люстры, Феликс вдруг спрашивает, наклоняя голову, будто лениво, но с прицельной точностью: — Хм, почему я никогда не слышал о тебе? Разве ты не должен быть тем самым парнем, о котором кричат заголовки? Тем, кого боятся? Хёнджин вздрагивает — незаметно, почти рефлекторно. Он привык есть в одиночестве. За столько времени чужой голос за столом стал раздражающе громким, и всё же он отвечает, хотя голос у него сухой, ровный, будто из отчёта: — Меня и правда боятся. Поэтому и не кричат. Но я довольно известен. Просто не в той сфере, в которую ты бы полез, — он спокойно кладёт в рот мидию, не поднимая взгляда. Феликс лишь закатывает глаза. — Чем ты занимаешься? Кто ты вообще? — Если говорить про прикрытие… У меня бизнес по добыче мрамора. Экспорт, контракты, обычные дела, — брюнет берёт бокал, отхлёбывает вино. — Прикрытие… А что делает мафия? — Это не важно, — холодно бросает Хёнджин, будто в голосе свистнул нож. — Почему же? — с ленивым вызовом продолжает Феликс. — Если ты хочешь, чтобы я в тебя влюбился, разве не логично, чтобы я знал о тебе всё? — Не должен. Мы закончили, — резко встаёт Хёнджин и направляется к выходу, даже не оборачиваясь. — Я буду в комнате. — Козёл, — почти беззвучно шипит Феликс ему в спину, доедая свой стейк из красной рыбы. В этом странном сосуществовании было несколько неписаных правил. Они делили одну кровать — но не имели права пересекать границ. Ели вместе — завтрак, обед, ужин, будто по расписанию. Гулять Феликс мог, но только с Анной-Марией. Ни звонков, ни сообщений родным — всё это было под запретом. И это злило. До скрежета зубов. Ли чувствовал себя принцессой в башне, запертой в дворце, за колючей роскошью которого скрывалась клетка. Хёнджин хотел, чтобы он влюбился. Так он сказал. Но как он мог ожидать этого, если почти не был рядом? Это место было прекрасным — горы, озеро, чистейшее небо. Здесь можно было гулять ночами напролёт, плавать, смотреть на звёзды, шептать то, что раньше не осмеливался сказать. Можно было. Но Хёнджин исчезал. Пропадал в своём чёртовом офисе, а потом возвращался домой — злой, усталый, раздражённый. Иногда вовсе уходил среди ночи, не объясняя. И Феликс знал — это не просто дела. Это тот самый тёмный мир, в котором теперь живёт Хван. Он сердился. Сильно. Ему казалось, что невыносимо жить рядом с этим человеком. Что нельзя прощать, нельзя тянуться к тому, кто закрылся от него глухой стеной. Но тело тянулось. Сердце, упрямо, глупо, продолжало биться не в такт логике. Он пришёл в спальню позже, чем обычно. Комната была уже окутана мягким полумраком. Тишина. Хёнджин спал. Повернувшись спиной, с ровным, чуть слышным дыханием. Феликс тихо лег на своё место. Подушка прохладная. Простыня пахнет лавандой. Он смотрел на широкую спину напротив, на волосы, чуть растрёпанные, будто бы тот не ожидал, что кто-то будет рядом. И снова — пальцы потянулись. Совсем чуть-чуть. Почти касание. Ему просто хотелось дотронуться. Но голос в голове звучал ясно и чётко: не пересекать личные границы. Он отдёргивает руку. Переворачивается, ложится спиной к Хёнджину. Сон приходит быстро — тело устало за день. Но мысли в голове, как тягучая каша, не дают покоя. Всё это неправильно. Брюнет чертовски холодный. И Феликс зол на него. Но где-то под этой злостью — всё ещё тёплое, неотпускающее чувство. Скрытое, но живое. И может быть, именно оно не позволяет Ли уйти.

~~~

Прошёл месяц. Тридцать длинных, выматывающих дней — и каждую из этих ночей Феликс провёл в доме, где стены будто были выстроены не из камня, а из глухого, ледяного молчания. Дом красивый, просторный, с окнами в пол и видом на озеро, но за этой красотой скрывалась пустота, которую невозможно было заполнить ничем. Хван Хёнджин не изменился. Или, может, просто не хотел изменяться. Он всё так же исчезал с утра, возвращался поздно вечером, пахнущий табаком, дождём и усталостью. Всё так же садился ужинать в полной тишине, не поднимая взгляда от тарелки, а потом уходил в спальню, где они делили одну кровать, но не делили ни слова, ни прикосновения. Феликс не знал, что бесило его больше — эта тишина или то, что в присутствии Хёнджина он всё равно не мог избавиться от воспоминаний. Каждый день, глядя на его профиль за столом, на руки с покрасневшими костяшками, на чёткий изгиб плеч, он будто снова видел того парня, с которым когда-то мечтал о будущем. Того, кто рисовал звёзды на его ладонях, кто говорил тихо, но так, что хотелось слушать вечно. Того, кто умел смеяться до слёз и мог сорваться среди ночи, чтобы бежать по пустым улицам просто потому, что «хочется почувствовать ветер». Но этот парень исчез. Вместо него — человек, которого, казалось, вылепили из камня. И это сводило с ума. Феликс хотел другого. Хотел, чтобы Хёнджин хотя бы смотрел на него. Хотел, чтобы он заметил, как трудно стало дышать в этой вымороженной тишине. Хотел, чтобы он сказал хоть что-то, что не звучало бы как механическое «поел?». Он хотел Хёнджина рядом. Не как силуэт в углу комнаты. Не как чужого, с которым приходится делить подушку. А как того самого Джинни. И именно потому, что он помнил всё — их ночи на крыше, смех, обещания, тёплые руки в темноте — равнодушие Хёнджина было не просто обидным. Оно было невыносимым. У Феликса кончилось терпение. Он чувствовал, как раздражение медленно выдавливает остатки сдержанности, и вот сегодня, когда Хёнджин, обронив между делом, что у него нет никаких встреч, ни звонков, ни срочных дел, Ли воспринял это как редкий шанс. Он почти с улыбкой предложил: — Может, сходим куда-то? В парк, на озеро… или хотя бы просто посмотрим фильм. «Вместе.» - осталось лишь в мыслях. Ответ последовал незамедлительно, но не так, как Феликс ожидал. — Я устал, — коротко отрезал Хёнджин, даже не взглянув в его сторону. — Слишком устал. У меня нет сил. Слова, которые Феликс слышал уже десятки раз за этот месяц, прозвучали особенно глухо и тяжело именно сейчас. Ему вдруг стало невыносимо ясно, что они снова разойдутся по разным комнатам, снова погрузятся каждый в свою тишину, и снова всё останется на том же месте. И только Хёнджин сделал шаг в сторону кабинета, явно собираясь закрыться там до поздней ночи, как Феликс резко протянул руку и схватил его за запястье. — Нет, — вырвалось у него, прежде чем он успел подумать. Взгляд Хёнджина скользнул вниз, к их сцепленным рукам, потом медленно поднялся на глаза Феликса. В этом взгляде не было злости, но была настороженность. А в груди Феликса уже поднималась волна — смешение обиды, усталости и желания наконец всё прояснить. Здесь. Сейчас. Без возможности снова убежать. — Хватит, — голос Феликса сорвался, как струна, — Я больше так не могу. — Что ты хочешь сказать? — сухо, будто спрашивал про погоду, бросил в ответ Хван. — Что я хочу сказать? — Феликс рассмеялся, но смех был злым, нервным, — Я хочу, чтобы ты, блядь, хотя бы что-то чувствовал! Ты вообще слышишь себя?! Ты притащил меня сюда, поставил эти грёбаные условия, и что? Сидишь в своём офисе целыми днями, приходишь домой, жрёшь и молчишь?! Я тебе кто, призрак?! Хёнджин молчал и лишь чуть заметно напрягся. — Это твой способ… влюбить меня? — Феликс сорвался на крик, — Изолировать от всего мира, кормить рыбой, блядь, и смотреть сквозь меня, как будто меня нет?! — Я не… — начал Хван, но Феликс перебил: — Ты нихуя не делаешь ради меня. Ты вообще не ты, Хёнджин. Где тот парень, который мечтал стать космонавтом? Где тот Джинни, который рисовал звёзды, помнишь?! Где он, блядь?! В глазах Хёнджина что-то дрогнуло. Он медленно до конца развернулся к блондину, и в его взгляде впервые за месяц не было пустоты. Там была злость. Там была боль. И что-то очень, очень старое. — Его больше нет! — сорвался он, и голос стал громким, резким, — Его убили тогда, когда заставили влезть в этот чёртов ад. Когда умер мой отец, и мне сказали, что если я не встану во главе, всё рухнет, начнётся бойня, погибнут те, кто мне дорог. Я не хотел! Я не выбирал! Но я стал тем, кем должен был стать, потому что выбора не было! И теперь это всё, что у меня есть! — Пиздёж, — выплюнул Феликс тихо, но в голосе звенела сталь, — Ты не должен был становиться камнем. Никто не заставлял тебя забывать, как жить. — Я не забыл потому что захотел! — Хёнджин повысил голос, дыхание стало резким, — Я просто… забыл. Понимаешь? Я не помню, как это — быть живым. Я не знаю, как снова стать тем, кем был. Всё это — власть, страх, кровь, тьма… она выжгла всё, что было во мне светлого. В этот момент Феликс замер. Глядел на него долго, тяжело. А потом сделал шаг вперёд. — Но ты всё ещё здесь, — сказал он, и голос дрогнул, — Если ты правда хотел вернуть меня, значит, хоть кусок тебя помнит, как это — чувствовать. Хёнджин отвёл взгляд, а его руки слегка дрожали. — Смотри на меня, — требовательно сказал Феликс, — Я хочу, чтобы со мной был тот Джинни. Пусть даже на минуту. Пусть просто во взгляде. Пусть просто в слове. Потому что тот, кто сейчас передо мной, — это не ты. Это оболочка. Тень. И знаешь что? — он усмехнулся сквозь дрожь, — Я бы отдался тебе прямо здесь, если бы ты хотя бы на миг стал тем, кем был тогда. Кем был для меня. Что-то оборвалось. Слёзы брызнули из глаз Хвана так, будто он не плакал с момента смерти отца. Он начал отступать, будто не знал, что делать с этим, но Феликс его поймал. Схватил, прижал, не давая уйти. Поцелуй сорвался внезапно, как удар молнии в сухое небо. Не было времени подумать — лишь резкое притяжение, тепло, вкус, запах, тяжёлое дыхание. Хёнджин сначала будто хотел отстраниться, но что-то в нём хрустнуло. Он сдался. Его руки, холодные от долгой отстранённости, вдруг ожили — обхватили Феликса за талию с такой силой, что тот едва не выдохнул остаток воздуха. Хёнджин притянул его к себе так близко, что между ними не осталось даже воздуха — только пульс, только жар тел, только дрожь, отдающаяся в каждом нерве. Феликс почувствовал, как пальцы Хёнджина впиваются сквозь ткань рубашки, словно он боится, что если отпустит — потеряет навсегда. Он отвечал ему так же яростно, губами и языком, каждый раз будто напоминая: я здесь, я живой, я с тобой. В этом поцелуе не было места осторожности. Он был голодным, требовательным, отчаянным. Они тонули в нём, в каждом прикосновении, в каждом вздохе. Мир вокруг рушился, растворялся. Ни комнаты, ни серых стен, ни тяжёлых грузов прошлого — только они двое, как тогда, когда всё было проще. Вкус был знакомым, но иным — в нём смешались гнев, тоска, мольба и едва уловимый страх потерять. И всё же глубже, в самой сердцевине этого поцелуя, пробивалось что-то забытое: тепло, которое они когда-то хранили друг для друга. Брюнет отстранился лишь на миг, чтобы вдохнуть, и взгляд его изменился. Стало меньше боли, меньше льда — и на мгновение Феликс увидел в его глазах того самого Джинни, что смеялся до слёз, пил кофе на кухне в три утра и шептал что-то глупое на ухо. Мир, в котором они жили сейчас, треснул. Густой, вязкий холод расступился, и, словно сквозь тонкую щель, в комнату проник свет — тёплый, мягкий, из старых времён. Они уже не стояли в настоящем. Воспоминания подхватили их, втянули в себя. И прежде чем Феликс успел осознать, он уже был там — в прошлом, где всё только начиналось.

~Flashback~

Лето. Тёплый воздух густо пропитан запахом ночного города. Крыша, выложена неровной плиткой, слегка тёплой после жаркого дня, кажется им своим маленьким миром, куда никто не заглядывает. Они лежат бок о бок, плечо к плечу, глядя в чёрное небо, усыпанное звёздами. — Ты не боишься высоты? — лениво, но с оттенком искреннего интереса спрашивает Феликс, не отрывая взгляда от светлых точек над головой. — Я боюсь жить без тебя, — отвечает Хёнджин, и в его голосе нет шутки. Он смеётся сразу после, будто хочет смягчить серьёзность сказанного, но в смехе слышно что-то глубже. Ли оборачивается к нему, уголки губ чуть приподнимаются. — Тогда будь космонавтом. — А ты… моим созвездием, — тихо, но твёрдо. Они замолкают. Слова, кажется, всё сказали, и теперь остаётся только тишина и редкий шелест ветра. Их взгляды встречаются — не просто касаются, а будто цепляются друг за друга, не давая отвести глаз. В этих взглядах — признание, страх, восторг, и что-то невыносимо родное. Хёнджин первым двигается ближе. Его рука едва касается щеки Феликса, словно он боится спугнуть этот момент. Мягко, осторожно, почти неуверенно, он целует его в губы. Поцелуй выходит коротким, неловким, но в нём нет ничего лишнего — только они, их дыхание и то самое чувство, которое не требует объяснений. Они оба не умеют, не знают, как «правильно». Но всё кажется идеальным — потому что они любят. Потому что сейчас можно просто следовать желанию. Отстранившись, они невольно улыбаются. Феликс тихо смеётся, глядя на Хёнджина. — Мы дураки. — Ну и ладно, главное — что вместе, — отвечает тот и прижимается ближе, переплетая пальцы с его пальцами. Тёплые руки становятся единым целым, как и всё внутри. И это мгновение — их начало.

~Flashback the end~

— Если ты попробуешь… если ты начнёшь меняться… — выдохнул Феликс, и в его голосе было что-то отчаянное, почти умоляющее, — Мы сможем быть теми, кем хотели быть тогда. Слова будто рвут в Хёнджине что-то глубоко спрятанное. Это чувство — слишком резкое, слишком живое, такое, которого он не испытывал уже много лет. В груди становится тяжело, в висках пульсирует, и он на секунду теряет ту холодную собранность, к которой привык. Феликс видит и это. Он видит слабость, которая проскальзывает в его взгляде, и не отпускает — наоборот, делает шаг вперёд, будто боится, что Хёнджин снова закроется. — Раз у тебя выходной, то нужно отдыхать, — его голос мягкий, но твёрдый. Не давая тому времени возразить, он тянет Хвана за собой в их комнату. — Я надеюсь, сегодня без правил? Потому что я чертовски хочу тебя обнять. Хёнджин всё ещё в лёгком шоке, но вместо слов лишь кивает. Позволяет блондину уложить себя в кровать. Позволяет чужой ладони легко толкнуть его в плечо, чтобы он лёг на спину. Позволяет светлой макушке устроиться у себя на груди, а чьей-то ноге — свободно оказаться на его бёдрах. Он впервые за столько лет ощущает тепло, которое не нужно покупать, не нужно заслуживать, не нужно бояться потерять. Впервые за долгое время он хочет что-то чувствовать. — Попробуй заснуть, — шепчет Феликс, сильнее вжимаясь в него, — Как я и думал, тебя приятно обнимать. Хёнджин тихо хмыкает, но в ответ получает лёгкий толчок в бок. — Спи, — указывает Феликс. И Хван слушается. Его глаза закрываются, дыхание становится ровнее. Он погружается в сон быстро, впервые за много лет с таким спокойствием, чувствуя рядом это знакомое, родное тепло. Феликс тоже не отстаёт. Радуется такому маленькому, но важному шагу, и вскоре засыпает. Остальное они решат потом. Сейчас у них есть только один план — целый день спать, даже несмотря на то, что они совсем недавно проснулись.

~~~

Прошло несколько дней после той ночи. Казалось бы, ничего не изменилось: стены особняка всё такие же холодные, распорядок дня тот же, а привычки Хёнджина — непоколебимы. Но Феликс замечал: в мелочах появилось что-то новое. Едва уловимое, но важное. Хёнджин стал дольше задерживаться рядом. Не прогонял, когда Феликс подходил. Иногда — отвечал на вопросы не односложно, а целыми фразами. И главное — позволял ночам становиться теплее. Феликс ловил себя на том, что ждёт этого момента: когда в темноте можно будет устроиться рядом и уткнуться носом в знакомое плечо, услышать, как сердце Хёнджина бьётся под ладонью. Сегодняшний вечер стал очередным, когда Ли вытащил брюнета в огромный сад за особняком. Феликс упрямо тянул его туда каждый день. Хёнджин сначала смотрел холодно, будто эти прогулки — пустая трата времени. Но вскоре стал сам выходить, без лишних напоминаний. Сад тянулся далеко: аллеи из кипарисов, розарии, аккуратные дорожки из белого гравия. Вечером на листьях оседала влага, и всё пахло свежестью, позволяя вдохнуть на полную грудь. Феликс бегал глазами по каждому кусту, по пруду, где плавали утки, и улыбался, как ребёнок: — Смотри, они будто специально в ряд встали. — Они просто ищут еду, — спокойно ответил Хёнджин. — А ты всегда должен портить момент? — Нет, — впервые за долгое время он позволил себе мягкую улыбку. — Иногда ты просто смешной. Феликс замер, уставившись на него. Это был не насмешливый тон, а… почти тёплый. И от этого по спине пробежала дрожь. Они дошли до старой качели. Феликс сел, вытянув ноги, и, не думая, положил ладонь на спинку, ближе к плечу Хёнджина. Тот не отстранился. И это «не» было важнее любого согласия. Они даже смотрели фильмы. Ли радовался такому достижению, ведь в особняке оказалась отдельная комната с огромным экраном и полной темнотой. Конечно, Хвана туда заманить было нелегко, но Феликсу это удалось, атаковав его новой частью «Человека-паука». Это их общий любимый фильм, а из-за своей жизни Хёнджин явно его не видел. И Ли никогда бы не поверил словам: «Я не люблю такие фильмы, тем более Marvel», поэтому даже через «не хочу» Хвану пришлось согласиться. И уже во время просмотра первого совместного фильма Ли видел, как лёд оттаивает. Карие, пустые прежде глаза загорелись, а живой, тихий смех слетал с пухлых губ в смешные моменты. Даже когда блондин улёгся на чужое плечо, его не отстранили, а лишь сильнее укутали в тёплый плед. И это много значило для парня. Ведь в этой комнате больше никого нет. И речь не только о людях — в принципе обо всём мире, который так давит на них. Эти пару часов — настоящая изоляция, где распускается скрытое тепло, напоминающее о том, что не всё потеряно. Феликс смеялся вслух, комментировал каждую мелочь, шевелил ногами, будто не мог усидеть на месте. Хёнджин рядом сидел прямо, почти неподвижно, лишь иногда менял позу. — Этот герой похож на тебя, — в какой-то момент заявил Ли. — Чем именно? — повернулся к нему брюнет, тут же переводя всё своё внимание на него. — Такой же упрямый и холодный снаружи, но… — Феликс прищурился. — Я знаю, что внутри другой. — Ты слишком много фантазируешь. — Возможно, — усмехнулся Феликс. — Но я прав. И Хёнджин впервые не поспорил. Он лишь задержал зрительный контакт, пуская по чужому телу мурашки, и совсем легонько улыбнулся. — Иногда мне кажется, что ты такой глупый, но всё равно прав, — хмыкнул Хван и позволил себе дотронуться до чужой талии, робко обвивая её сильной рукой. Ли готов был подскочить на месте от неожиданности, но напор и сила на талии не позволяли. — Можно было просто сказать, что я всегда прав, — закатил глаза парень, делая вид, что никак не реагирует на этот жест. Но что-то подсказывало ему, что Хёнджин всё равно заметил его покрасневшее лицо и бегущие глаза. — Давай фильм смотреть, — шепнул Хван и притянул его ближе. — Хёнджин, ты… — Ццц, — перебил парень, махнув на экран, где всё происходило в самом разгаре. Феликсу оставалось лишь тяжело вздохнуть и расслабиться. Только вот последнее выходило плохо, особенно когда чужая рука начала поглаживать его бок. Это было то ли успокаивающе, то ли интимно, но абсолютно точно — чертовски приятно. Иногда такие вечера проходили в тишине, но теперь она была уютной. Феликс сидел у окна в библиотеке, листал очередную книгу, а Хёнджин молча перебирал какие-то бумаги, делал заметки. Между ними было пространство, но уже не строгая дистанция. И это ощущалось особенно, когда Ли вдруг замечал, что Хёнджин поднял глаза и смотрит на него дольше, чем нужно. Они не обсуждали прошлое. Не говорили «что будет потом». Но в этих взглядах, в тишине между репликами жило что-то новое. Настоящее. Хрупкое и дрожащее, но тёплое и многообещающее. Прошла неделя с той ночи, и Феликс начал по-настоящему радоваться тому, что происходит. А особенно тому, что Хёнджин пообещал ему настоящее свидание — за пределами их особняка.

~~~

Поздний вечер. Воздух в городе был влажным и немного прохладным, а лёгкий ветер приносил ароматы ночных цветов с аллей. Под мягким светом уличных фонарей, разбросанных по обе стороны дороги, Феликс выглядел так, словно вышел прямиком со страниц модного журнала, но всё же оставался «живым» и настоящим. На нём была чёрная блуза, ткань которой спадала мягкими складками, открывая изящные ключицы. Глубокий вырез чуть приоткрывал грудь, и этот едва заметный штрих делал его образ дерзко-шикарным. Тонкая цепочка блестела на свету, ложась в изгиб ямочки между косточками, и от этого взгляд невольно скользил именно туда. Его светлые волосы аккуратно уложены, пряди падали на плечи, подчёркивая плавные линии шеи. Весь облик Феликса будто балансировал на грани между элегантностью и вызывающей сексуальностью, и именно это сочетание делало его эффектным до невозможности. Шёл он уверенно, но Хёнджин, наблюдавший со стороны, заметил лёгкую скованность — не ту, что от неудобства, а ту, что рождается от осознания: сегодня на него смотрят иначе. Сегодня он центр. Хёнджин сам выглядел не менее впечатляюще. Его чёрный гольф, сидящий по фигуре, подчёркивал силу плеч и тонкие, но крепкие руки. Волосы были чуть влажными, зачесаны назад, отчего лицо казалось более резким, скульптурным. Часы на запястье блестели приглушённым светом — не кричаще, а ровно настолько, чтобы выдать в нём мужчину, привыкшего к дорогим вещам. В его образе чувствовалась та самая опасная сдержанная сила — словно он мог одним взглядом расставить акценты и без слов дать понять, кто здесь главный. Они вошли в ресторан. Двери мягко закрылись за спиной, и сразу накатила иная атмосфера. Полумрак, мерцающий свет бра, золотистые отблески на бокалах и приглушённые голоса пары-тройки посетителей. Здесь всё дышало дороговизной и вкусом, но не было той холодной помпезности, от которой обычно веет от подобных мест. Сцена казалась вырезанной из старого фильма про мафию: музыка живого джаза заполняла зал, саксофон тянул мягкие ноты, а ритм контрабаса задавал сердцебиение вечеру. И какая же ирония. Ведь прямо сейчас Ли и стоит рядом с мафией. Таким мыслям он улыбнулся и хмыкнул скрытно, только для себя. Феликс, с его блестящей кожей и светлой макушкой, будто подсвечивался изнутри, притягивая взгляды даже в этом полутемном зале. Хёнджин провёл его к столику у окна. Здесь не было ни пафоса аренды всего ресторана, ни нарочитой демонстрации богатства. И именно это заставило сердце Феликса предательски дрогнуть. Хёнджин понимал его больше, чем признавался вслух. Он знал: одиночество роскошных жестов Феликсу не нужно. Ему нужен живой мир вокруг, настоящие эмоции. И разве это не знак? Разве не признание — без слов? Официант мягко скользнул к их столику, принимая заказ, и Хёнджин — к удивлению Феликса — оказался тем самым человеком, который умеет ухаживать по-настоящему. Он выбирал блюда так, будто читал меню наизусть: лёгкий салат с цитрусовой заправкой, паста с белыми трюфелями, мясо в винном соусе. Каждый раз, когда Феликс собирался открыть рот и сказать «может, что-то не такое дорогое», Хёнджин только слегка приподнимал бровь и тихо бросал: — Доверься. Я знаю, что тебе понравится. А когда вино в бокале Феликса кончалось, Хёнджин, будто не замечая, плавно обновлял его. Тот успел лишь раз смущённо пробормотать: — Ты ведь понимаешь, что я не такой уж ценитель… На что Хёнджин ответил с невозмутимой серьёзностью: — Значит, сегодня ты станешь. Феликс засмеялся, и этот смех раскатился по залу мягкой волной, будто нарушая размеренность джаза. Всю первую половину вечера он рассказывал: о том, как после тусовки, на которую он «незаконно» сбежал от отца во время стажировки, перепутал окно спальни с окном кладовки и уснул среди коробок; о том, как случайно испортил новый миксер Анна-Марии, пытаясь приготовить печенье. Хёнджин слушал. Слушал так, будто каждый смешной эпизод был важен. Иногда он позволял себе короткие комментарии: — Ты и правда способен спалить кладовку, — кивнул он серьёзно, хотя уголок губ предательски дрогнул. — А ты попробуй испечь что-нибудь сам, — поддел его Феликс. — Я умею, — сдержанно бросил Хёнджин. — Ах да? Что именно? — Заказывать доставку. Они оба рассмеялись, и в этот момент всё вокруг словно потеряло свою тяжесть. Словно и не было между ними долгих холодных дней и бесконечных правил. — Знаешь, — тихо сказал Феликс, уже ближе к десерту, когда за окном загорались первые редкие звёзды, — я всегда мечтал увидеть настоящие созвездия… отсюда, с гор. Наверное, это потрясающе — сидеть ночью и смотреть на светящийся небосклон. Хёнджин молча кивнул, запоминая. Вино отбрасывало рубиновый отблеск на его бокал, но глаза были внимательнее чем у сокола. Он не стал ничего отвечать, лишь скользнул взглядом к окну, будто уже знал, что сделает, в будущем. Вечер завершался, но ехать домой на машине Феликс отказался. — Давай пешком, — почти умоляюще сказал он. — Ну пожалуйста. Тут такие улицы, такие фонари… Как в кино! Хёнджин задержал взгляд, а потом неторопливо встал. — Ладно. Но если завтра будешь жаловаться на ноги, виноват не я. Улицы встретили их тёплым светом фонарей. Каменные мостовые блестели от прошедшего дождя, воздух пах жасмином и мокрым камнем. Алкоголь чуть кружил голову Феликса, он то и дело засмеивался над собственными словами и наконец решился. Его ладонь скользнула к руке Хёнджина, пальцы мягко скользнули под чужой локоть, хватаясь за рукав, и он сжал его чуть сильнее, чем требовалось. На секунду он испугался, что Хёнджин отстранится. Но тот лишь чуть повернул голову и спокойно спросил: — Удобно? — Очень, — Ли улыбнулся и прижал щеку к его плечу. — Знаешь, так даже теплее. — Тебе всегда холодно, — тихо заметил Хёнджин. — А тебе всегда тепло, — парировал Феликс и снова засмеялся. Хёнджин не оттолкнул. Он шёл дальше, слушая ещё одну забавную историю про то, как Феликс однажды сбежал с отработки, в универе, ради ночного кинотеатра. И чем дольше они гуляли, тем яснее становилось: это не свидание по правилам. Это было что-то живое, настоящее, что-то, чего они оба так давно не позволяли себе. Ночь продолжала медленно и все глубже окутывать улицы мягким бархатом. Они шли рядом — неторопливо, почти лениво, продолжая разговаривать о пустяках. — Никогда бы не подумал, что здесь так тихо ночью, — пробормотал Ли, чуть прижимаясь к чужому плечу сильнее. — Это Комо, — коротко ответил Хёнджин, но в голосе звучала теплотa. — В этом его прелесть. Феликс хмыкнул и уже хотел что-то добавить, как вдруг заметил, как тело Хвана напряглось. Его шаг стал медленнее, плечи закаменели. Брови опустились, а глаза хищно сузились. — Что? — шепнул Ли, следуя его взгляду. На пересечении улиц, где фонари светили тускло, стояли трое мужчин. Один — коренастый, с короткой стрижкой, руки в татуировках, кулаки сжаты, будто каменные. Второй — высокий, жилистый, с узким лицом и глазами, полными злобы; в руке он сжимал биту, медленно перекатывая её, словно предвкушал. Третий — в чёрном капюшоне, с резкими чертами, тонкой усмешкой и холодным взглядом, который сразу упал на Феликса. — Дерьмо… — выдохнул Хёнджин, едва слышно. Феликс почувствовал, как по телу пробежала дрожь. В груди стало тесно, а дыхание сбилось. — Держись позади меня, — тихо сказал Хёнджин. Его голос был спокойным, но в нём слышался приказ, от которого спорить не хотелось. — Хёндж… — начал Феликс, но тут же осёкся, когда мужчины двинулись вперёд. — Ну что, красавчик, — протянул один из них, пока другой с кривой ухмылкой косился на Феликса, — Давно не виделись. — Я вас предупреждаю, — Хёнджин вышел чуть вперёд, закрывая Феликса собой. Его ладони медленно сжались в кулаки. — Исчезните. Пока целы. — А если не исчезнем? — хрипло рассмеялся тот, что с битой, перекатывая её в руках. — Ты ведь один без охраны, на темной улице, а тут законы простые. — Ещё шаг, и вы не уйдёте отсюда живыми, — ровно произнёс Хван, но глаза его уже блестели опасным холодом. Феликс сглотнул. Он не видел Хёнджина таким. В этом спокойствии таилось что-то страшное, животное. Феликс чувствовал, как под кожей у него бешено бьётся сердце. Казалось, что его гул заглушал все звуки вокруг. Что он вот вот упадет в пропость и проснется резко, как от кошмара. Но угрозы не сработали. Один из амбалов хмыкнул и шагнул вперёд. Второй последовал за ним. — Чёрт… — Хёнджин быстро выдохнул, словно ставя точку. — Держись в стороне! Первый удар был стремителен — кулак Хёнджина врезался прямо в челюсть коренастого. Тот отлетел, как мешок, и глухо ударился спиной об каменную стену. Второй, с битой, ринулся вперёд. Движение — резкое, сверху вниз. Воздух засвистел. Хёнджин успел уйти вбок, его волосы соскользнули на лоб, блеснув под светом фонаря, и тут же последовал ответ — удар коленом в живот. Мужчина согнулся пополам, и дальше получая локтем по затылку. — Сука! — зашипел он, падая на колени, но удерживая биту. Третий с капюшоном обошёл сбоку, целясь прямо в Феликса. — Нет! — голос Ли сорвался, и он вжал спину в холодный камень стены. Его пальцы дрожали, дыхание сбивалось. Хёнджин рванулся к нему, плечо в плечо, и развернулся — удар ногой сбоку пришёлся нападавшему в грудь. Тот отлетел, ударившись о мостовую, задыхаясь. В глазах брюнета мелькнула сталь. Он двигался, как в танце: каждый шаг точный, каждый удар выверенный. Капли пота стекали по вискам, волосы падали на глаза, но он не отвлекался ни на миг. Феликс, задыхаясь, наблюдал, как на каждом его ударе мир будто дрожал. И всё же — страх был сильнее: колени подгибались, сердце рвалось наружу. Он впервые видел его таким. И вдруг — блеск. В руке Хёнджина появился пистолет. — Господи… — выдохнул Феликс, срываясь, но Хёнджин даже не обернулся. Выстрел. Гулкий, словно раскат грома. Первый нападавший дёрнулся, как марионетка с перерезанными нитями, и рухнул на асфальт, оставив под собой тёмное пятно. Феликс вскинул руки к лицу, инстинктивно, будто это могло защитить от реальности. Второй с битой ринулся вперёд, размахивая ею вслепую, но Хёнджин заметил движение третьего — тот уже тянулся к блондину, пальцы грубо цепляли ткань его кофточки. — Назад! — рявкнул Хёнджин, и в тот же миг выстрелил во второго. Пуля вошла в плечо, ещё одна в бедро — мужчина рухнул с хрипом, не в силах подняться. Хван сорвался с места, бросаясь к Феликсу. Его волосы упали на лоб, пряди прилипли к вспотевшей коже. Он чувствовал, как кровь гулко стучит в висках, но глаза горели холодной яростью. — НЕ ТРОГАЙ ЕГО! — проревел он, сбивая третьего с ног. Кулак в висок — глухой удар костей о кости. Мужчина застонал, но попытался подняться, и тогда Хёнджин ударил снова — прямо в челюсть, потом коленом в живот. Тот сложился пополам, захрипев, и только тогда брюнет позволил себе вдохнуть. Феликс стоял в стороне, сжимая ладони так сильно, что костяшки побелели. Его тело тряслось, дыхание было рваным, а глаза — расширенными, будто он смотрел не на сцену драки, а на ночной кошмар, в который вдруг оказался втянут. — Куколку себе завёл? — прохрипел мужик под брюнетом, выплёвывая кровь. — Береги, а то украдут. Что-то в глазах Хёнджина сломалось. Он снова ударил. И снова. С яростью, с отчаянием, так, что костяшки рук залились кровью. — Хёнджин! Джинни, хватит! — сорвался голос Феликса. Его руки дрожали, он хотел рвануться, но страх прибивал к месту. И тут всё оборвалось. Тот, что с битой, поднялся, шатаясь. В руке он всё ещё держал дерево. Удар был быстрым, грязным. С душераздирающим треском. Феликс закричал: — НЕТ! Тело Хвана качнулось. Глаза расширились, он словно потерял опору, а затем просто…рухнул. — Чёрт… — прохрипел раненый, — Не сдохнет. Но за это он ответит, — взгляд метнулся к кровамым ранам, — Нужно к Чехвону, срочно. Другой лишь послушно кивну и усмехаясь кинул на конец дрожащему и зажатему в угол блондину:  — А ты, куколка, смотри, с кем связался и думай надо ли оно тебе. Иначе скоро и тебе конец. Они ушли в темноту, забрав метрвого «напарника» и оставив за собой лишь кровь и эхо шагов. Феликс упал рядом, трясущимися руками подхватив голову Хёнджина. Его волосы липли к вискам, глаза застилали слёзы. — Нет… нет, не смей, слышишь?! — крикнул он и шарфом, который Хван купил ему до начала этого хаоса под предлогом что его собственого тепла Феликсу не хватит, зажал кровоточащую рану, — Ты не имеешь права! Он тащил его через улицы, спотыкаясь, вцепившись в него так, словно мог удержать жизнь силой. Ноги вязли, дыхание сбивалось, но он не отпускал. И только у ворот особняка, сорвав голос, закричав: — ПОМОГИТЕ!!! Охранники выскочили почти сразу. Кто-то подхватил Феликса, кто-то Хёнджина. Голоса сливались в гул, а сам Ли уже не понимал, где он. Сирены скорой. Красные мигалки. Быстрые шаги врачей. Короткое «в операционную». И тишина. Только Анна-Мария, её мягкая рука на плече, и бесконечные чашки горячего чая. А мир Феликса снова рушился. Едва он поверил в тепло, едва он начал верить в то что у них с Хёнджином можожет быть все хорошо — всё вновь оборвалось.

~~~

Коридоры больницы тонули в белизне. Холодные лампы выжигали взгляд, стерильный запах хлора и медикаментов въедался в лёгкие так, будто отравлял изнутри. На каталке, укрытый простынёй, лежал Хёнджин. Его голова была забинтована, на коже — кровь, расползавшаяся бурым пятном, рука безвольно свисала вниз. Врач, поправив очки и листая свежие заключения, говорил ровным, но тяжёлым тоном: — У него тяжёлая черепно-мозговая травма. Удар тупым предметом вызвал ушиб головного мозга и массивное кровоизлияние в правой височной доле. Мы провели экстренную операцию: удалили гематому, чтобы снизить давление, стабилизировали состояние, подключили кислород. Но мозг всё равно отреагировал — он ушёл в коматозное состояние. Это защитная реакция. Феликс едва стоял на ногах, пальцы дрожали, он выдавил: — Кома?.. Но почему… как долго?.. Он проснётся? Врач выдержал паузу, будто подбирая слова: — Мы сделали всё возможное. Сейчас многое зависит от организма. Такие состояния могут длиться по-разному: от нескольких дней до недель. Хороший знак — то, что показатели стабильны. Сердце работает, дыхание ровное. Но когда он откроет глаза — не может сказать никто. Феликс замотал головой, слёзы застилали глаза. — Но ведь… он же будет жить? Врач чуть мягче добавил: — Жить — да. Вопрос в том, как быстро он восстановится. Сейчас главное — ждать. Эти слова больно ударили, и всё, что Ли услышал, сжалось в одну мысль: «он дышит, он живой, он дышит…» Его мир снова рухнул. Всего несколько часов назад они гуляли, смеялись, спорили о какой-то ерунде. И вот сейчас — холодная палата, равномерный писк кардиомонитора и бесконечное ожидание. Дни сливались в одно. Феликс почти не отходил от койки. Он винил себя за то, что настоял на прогулке пешком. Если бы они поехали на машине — всё было бы иначе. Эта мысль жгла мозг, лишала сна и сил. Анна-Мария уговаривала его хоть что-то съесть, приносила еду, но он едва притрагивался. Лишь пил воду и снова садился у постели, сжимая тёплую руку Хвана в своих холодных пальцах. — Ты должен проснуться… слышишь? — шептал он, глотая слёзы. — Я никуда не уйду… Прошло пять долгих суток. За окном сменялись рассветы и закаты, а в палате ничего не менялось — всё те же гулкие капли из капельницы, всё тот же ровный писк приборов. И вот в один из таких дней Феликс, измученный, заснул прямо на краю кровати, уронив голову на матрас и крепко сжав ладонь брюнета. Его дыхание стало спокойным, губы шевелились во сне, будто он что-то шептал. Тепло. Хёнджин медленно открыл глаза. Сначала — боль. Яркий белый свет полоснул по сетчатке, заставив зажмуриться. Голова будто раскалывалась на части, звуки сливались в гул. Он попытался вдохнуть глубже — лёгкие сжало болью, но воздух всё же наполнил грудь. Он повернул голову и увидел: рядом, почти вплотную, спал Феликс. Щёка упиралась в простыню, светлые волосы падали на лоб, тонкие пальцы всё ещё держали его руку. Хёнджин замер, и что-то внутри впервые за долгое время дрогнуло. Улыбка сама легла на губы. Он медленно, с трудом поднял вторую руку и коснулся кончиками пальцев щёки Феликса. Тёплой, мягкой, живой. Блондин дёрнулся, как по щелчку пальцев, глаза распахнулись — сначала мутные от сна, потом яркие, до боли узнаваемые. Он замер, уставившись на него, потом резко сорвался с места. — Х-хенджин?.. Боже, ты… ты… — голос сорвался на рыдание, и Феликс вцепился в него, словно боялся, что это сон. — Ты очнулся! Хёнджин попытался улыбнуться шире, но лицо перекосила боль. Он едва слышно хрипнул: — Не плачь, Ли… я же здесь. Феликс, едва удержавшись, выбежал из палаты за врачами, а Хёнджин остался один, глядя в белый потолок. Боль резала голову, но мысли были ясными, как никогда. Он посмотрел на календарь на стене. Чуть больше двух недель до конца их сделки. «Шестьдесят один день, чтобы снова влюбиться». Хёнджин сжал пальцы на пустой складке простыни понимая какой же он глупый. И в туже секунду он дал себе слово. Не заставить. Не принудить. А заслужить. Он подарит этому ангелу всё, что у него есть, даже если придётся стоять на коленях и молить. Пусть Феликс полюбит его сам, не потому что должен, а потому что хочет. Он — глава мафии, человек, за которым стоит кровь и тьма. Но ради этого мальчишки он готов бросить вызов даже собственной судьбе. И пусть Хёнджин пока не знает, что Феликс уже пал. Пусть не знает, что Ли ещё тогда, в машине, был готов отдаться ему без остатка. Готов был сразу ответить «Да!». Что любит его уже сейчас — так сильно, что больно. Но Феликс молчал, молчит и будет молчать. Он будет ждать, дожимая до конца сделки, пока Хёнджин сам поймёт. Пока сам сделает шаг, не из-под гнёта правил, а потому что сердце больше не сможет молчать. И сейчас этот «переломный» момент происходит так ясно, что брюнет уже строит планы на будущее, как покажет блондину свою любовь. Но сейчас главное — просто выжить. Ради него. Остальное будет после.

~~~

Дом встретил их почти тёплой тишиной. Сквозь приоткрытые ставни лился мягкий свет, пахло свежим деревом и чем-то родным — может, чистыми простынями, может, спокойствием, которого Хёнджин так долго не ощущал. После стерильной резкости больничных коридоров это место казалось раем. Феликс аккуратно провёл его до спальни, придерживая за локоть, будто тот был сделан из стекла. Хёнджин, упрямо пытавшийся идти самостоятельно, всё равно чуть покачивался, и Ли не отпускал его до самой кровати. Осторожно поправил подушки, помог лечь, укрыл пледом, словно заботился о ребёнке. — Вот, — тихо сказал он, почти шёпотом. — Ложись. Отдыхай… я оставлю тебя одного. Он уже делал шаг к двери, когда позади раздался голос, хрипловатый и неуверенный: — Нет. Не уходи. Феликс резко остановился, обернулся. Хёнджин лежал, глядя в потолок, будто ему было трудно сказать эти слова глядя прямо в глаза. Пальцы сжались в кулак поверх пледа. — Пожалуйста, — добавил он после паузы. — Останься. Феликс несколько секунд молчал, ошеломлённый. Хван редко просил. Почти никогда. Всё всегда было приказами, правилами, холодными замечаниями. А сейчас… просил. Сомневался. — Если… — он запнулся, вздохнул тяжело, словно через силу. — Если тебе не трудно… обними меня. Феликс едва не выдохнул вслух от удивления. Сердце гулко ударило в груди. Он видел, как тень сомнения скользнула по лицу Хёнджина — будто тот сам не верил, что сказал это. Но прежде чем дать ему шанс отступить, Ли опустился рядом, почти ложась, и осторожно коснулся его плеча. Потом вовсе медленно опустился ложась рядом и обнял. Сначала робко, боясь причинить боль. Но тепло так стремительно захлестнуло его, что рука сама сжала его крепче. Хёнджин дрогнул, но не отстранился. Напротив — впервые за долгое время позволил себе расслабиться и тяжело выдохнуть в его шею. И это было то самое ощущение — как в подростковые годы, когда всё было проще, когда они ещё не знали боли, правил, предательств. Когда одно прикосновение значило целый мир. — Феликс… — голос Хёнджина был тихим, чуть надломленным. — Я хочу, чтобы всё изменилось. С этого момента. Я сделаю всё, что ты захочешь. Для тебя. Попробую… измениться. Я… — он зажмурился, будто выдавливая из себя признание, — Я хочу, чтобы ты остался со мной. Блондин обнял его крепче, и на секунду ему показалось, что сердце выскочит из груди. — Ты заслуживаешь знать всё. Весь этот бардак, мою жизнь… И если захочешь, можешь улететь домой. К семье. Я ведь… — Хёнджин усмехнулся почти горько, — Я ведь действительно тебя похитил. Просто взял и увёз. Отец твой получил лишь одно короткое сообщение — что с тобой всё будет хорошо. Феликс не выдержал и рассмеялся. Тихо, но искренне. Голова его склонилась к плечу Хвана. — Какой же ты глупый, — прошептал он, и в голосе было больше нежности, чем насмешки. Брюнет нахмурился. — Почему?.. Феликс поднял взгляд, и глаза его блестели. — Потому что я давно всё решил. Я сам, втихаря, связался с отцом. И с мамой тоже. Успокоил их. Сказал, что это мой выбор. Моя жизнь. Хёнджин застыл. Мир будто оборвался в одну секунду. В груди что-то сжалось до боли, а во рту пересохло. Он хотел что-то спросить, но слова застряли. И всё, что он смог — это закрыть глаза и выдохнуть сдавленно, признавая поражение. Этот мальчишка снова обошёл его. Снова оказался на шаг впереди. Феликс скользнул ближе, прижался лбом к его щеке, ладонь мягко легла на чужую грудь. — Я рад, что всё идёт к лучшему. Я хочу этого, Джинни, — последнее слово сорвалось с его губ слишком мягко, слишком родным, будто вырванным из прошлого. У Хёнджина закружилась голова. Он сжал руки на спине Феликса сильнее, почти до дрожи. Это уже не было удерживанием. Это была просьба: «не исчезай». Дышать стало тяжелее, но впервые за долгое время он позволил себе быть слабым. Принимать тепло. Дарить его. Это было сложно. До невозможности. Но он будет стараться. Ради него. Ради единственного человека, который всё ещё видел в нём не чудовище, а человека.

~~~

После долгих дней тишины и постельного режима Хёнджин наконец-то выглядел по-настоящему живым. Силы возвращались к нему день за днём: уверенная походка, прямые плечи, взгляд, в котором больше не отражалась усталость. Феликс, наблюдая за ним, не мог скрыть улыбки — он видел, что тот снова «берёт себя в руки». И в первый же день, когда Хван почувствовал себя достаточно крепко, он неожиданно предложил: — Пойдём в город. Хочу кое-что тебе показать. Феликс загорелся мгновенно. И вот — шумная ярмарка. В воздухе пахло карамелью, жареными орехами и дымом от уличных печек. Люди смеялись, дети тянули родителей за руки к аттракционам, повсюду переливались гирлянды и бумажные фонарики. Хёнджин не был многословным — как и всегда. Но сегодня в его молчании не было холодной отчуждённости. Он просто слушал. Слушал Феликса, который не умолкал, комментировал каждую мелочь, восхищался огнями, прилавками, музыкой. И Хван не мог не соглашался на всё, что тот предлагал. — Пошли на колесо обозрения! — Давай. — А это фотобудка! Ну же, пожалуйста! — Хорошо. — Брелки! Видишь? Парные! Мы должны взять их! — Хм… ладно. Блондин сиял так, что Хван почти не отрывал взгляда. Он редко видел его настолько счастливым. Когда Ли заметил ожерелье с камнями, что переливались на закатном солнце, он не стал просить. Просто задержал взгляд дольше обычного — и пошёл дальше. А Хёнджин, ничего не говоря, тихо купил украшение и спрятал в карман. Под вечер они оказались в лодке на спокойной глади озера. Солнце медленно уходило за горы, верхушки которых скрывались в облаках. Небо окрасилось в мягкий розовый цвет, отражаясь в воде тысячами бликов. Вдалеке доносился шум города, звон колокольчиков на ярмарке, смех и музыка. Фонари зажигались один за другим, будто кто-то рисовал в темнеющем воздухе золотые точки. — У меня кое-что есть для тебя, — негромко сказал Хван. Феликс повернулся к нему, вопросительно вскинув брови. Хёнджин достал ожерелье. Камни засияли в последних лучах солнца, и глаза блондина расширились. — О боже… — выдохнул он, хлопнув ладонями. — Ты серьёзно?! Это… оно дорогое! Тебе не стоило! Он пытался возразить, но улыбка растянула его губы так искренне, что Хван понял: подарок попал прямо в сердце. — Надень на меня, — тихо попросил Феликс, протягивая украшение. И этот миг казался вырезанным из фильма: мягкий свет заката, холодок воды под лодкой, его волосы, тронутые розовым сиянием неба, и чужие пальцы, что осторожно застёгивают замочек на шее. Феликс не выдержал и обнял его. Сильно, крепко, благодарно. Днём — ярмарка и смех. Ночью — дела, которые нельзя было отложить. В кабинете Хёнджина царила иная атмосфера: тёмные полки, с стопками книг, запах свежего кофе, мягкий свет лампы. Огромный деревянный стол был усыпан бумагами и документами. Феликс, крутясь на кресле напротив, не раз пытался выспросить, что стало с теми, кто напал на них. Ответ был короткий, но однозначный: намёк, в котором не оставалось места сомнениям. Этих людей больше нет. А за их босом, Чонхве, уже выехали люди Хвана. — Жутковато звучит, — признался Ли, задумчиво склонив голову, но вместо страха на его лице читалось другое: странное, почти детское восхищение. Он огляделся вокруг. Этот кабинет подходил Хёнджину. Место силы. Стены будто держали его характер: холодный порядок и уверенность. И, черт возьми, Феликсу здесь нравилось слишком сильно. Он поднялся, тихо подошёл к столу и, ни слова не говоря, устроился прямо на коленях у брюнета. Хёнджин резко вскинул глаза, и Ли ответил дерзкой, сияющей улыбкой. — Ну и? — пальцы блондина мягко прошлись по его волосам. — Расскажешь ещё что-нибудь про это дело? Мне интересно, на что ты способен… в гневе. Или точнее… ради меня? Бровь Феликса изогнулась, а глаза блеснули. Брюнет замер, ошарашенный наглостью. Но уже через секунду его рука обвила чужую талию, прижимая ближе. — Я готов на всё ради тебя, — отчеканил он, выделяя каждое слово. — Чонхве, один из крысенышей, который думает, что сможет меня перехитрить. Но он станет моей игрушкой. Моей зверюшкой на поводке. — Ого, — протянул Феликс, чувствуя, как горячая ладонь скользит под его футболку. — И что же ты сделаешь с ним? — Я заставлю его страдать. Он пригодится мне ещё, но сейчас… его жизнь будет адом. Блондин затаил дыхание. В его глазах не было страха — только восторг. — Ты такой… грозный, — выдохнул он. И прежде чем успел подумать, наклонился и коснулся его губ. Поцелуй был огнём. Сначала робко, будто проверяя, позволит ли, но Хёнджин отвечает сразу — жадно, властно, так, что блондин задыхается от этого напора. Одна нога Ли скользит за бедро брюнета, и в следующее мгновение он оказывается полностью у него на коленях. Их губы сталкиваются снова, уже без всякой осторожности. Поцелуй становится жёстким, влажным, с привкусом вина и кофе, которым недавно пах кабинет. Язык Феликса дрожит, но тут же смело вплетается в игру, встречая чужой, — и вот уже их дыхание превращается в рваный хрип, а сердца стучат так громко, что гул стоит в висках. Хёнджин давит, берёт своё, пальцы его с силой вжимаются в талию Ли, прижимая к себе. Феликс отвечает не менее страстно: кончики зубов задевают чужую нижнюю губу, он тянет её, прикусывает, пока Хван не рычит низко и резко втягивает воздух сквозь зубы. — Чёрт… — срывается с губ брюнета между короткими поцелуями, и его рука скользит выше, к спине Феликса, будто не может насытиться этим ощущением. Их языки снова встречаются — дерзко, напористо, словно споря, кто возьмёт верх. Феликс стонет в этот поцелуй, его пальцы цепляются за волосы Хёнджина, тянут их назад, и от этого брюнет открывается шире, позволяя Ли углубить поцелуй ещё сильнее. Тот самый миг, когда кажется — ещё секунда, и они сорвутся, забыв обо всём. И Феликс почти готов: он ощущает, как чужие пальцы сжимают его рёбра, как стол перед ними будто просит, чтобы прямо здесь они перешли к большему. Всё тело горит, кровь кипит. И тогда — стук в дверь. Феликс отдёрнулся, дыхание сбилось, а в проёме появилась Анна-Мария. — Ужин подан, — сказала она… и тут же выскочила обратно, поняв, какую сцену застала. Блондин вспыхнул от стыда и, будто ошпаренный, соскочил с колен Хёнджина, надеясь что тот не заметит его смущение. Хван же спокойно поднялся следом, поправляя манжету рубашки, словно ничего не произошло. Но стоило Феликсу заметить, как уголок его губ едва дрогнул, стало ясно — он всё видел, всё чувствовал, и это нарочно скрывает. Они вышли в коридор. Там уже ждала Анна-Мария — чуть растерянная, с виноватым видом. — Простите, господин, — торопливо склонилась она. — Я не хотела прерывать… Хёнджин откинул голову, его голос прозвучал низко и хрипло, с той ленивой уверенностью, от которой у Феликса снова побежали мурашки: — Всё нормально. Не стоит. Он говорил спокойно, но взгляд его скользнул к блондину, что стоял рядом, красный до ушей, словно пойманный за чем-то запретным. И Хван, наблюдая, как Ли неловко прячет глаза, едва заметно улыбнулся про себя. Этот парень сведёт меня с ума.

~~~

Ночь медленно опускалась на Комо. Холодный ветер пронзал улицы, разгоняя остатки дневного тепла, но именно в эти часы город становился красивее всего. Лампы на улочках загорались мягким светом, и казалось, что сама жизнь здесь текла медленнее. Хёнджин знал: пора. Он считал дни — каждую ночь, каждый миг, когда Феликс оказывался рядом. И теперь, лежа рядом с ним и слушая ровное дыхание, он понимал: он смог. Он действительно снова осмелился чувствовать. Он признал сам себе, что любит этого мальчишку, любил всегда и, вероятно, будет любить до последнего вздоха. Он мог управлять жизнями, отдавать приказы, от которых зависело слишком многое. Его власть была тяжелой, запятнанной кровью и сделками. Но здесь, рядом с Феликсом, всё это тускнело. Здесь он становился просто человеком, который хочет будущего — светлого и счастливого. И ради этого будущего он выбрал особый вечер. — Поехали со мной, — сказал он, когда ночной воздух потянул за собой первые холодные струи. Феликс улыбнулся без раздумий: — В любой уголок. Он не знал, куда его везут, но в этом и не было нужды — он доверял. И когда машина остановилась у подножия горы, а потом дорога вывела их к маленькому домику с открытой крышей, он замер. — Боже… — сорвалось у него. Перед глазами — уют, которого он давно не чувствовал, сказочный, словно кто-то сплел это место из покоя и тепла. А когда Хёнджин разжег небольшой костёр, огонь заиграл на стенах мягким светом, и казалось, что весь мир остался где-то за пределами этой горы. Феликс подошёл ближе к крыше и заметил телескоп. — Ты серьёзно?.. — его глаза сияли, как у ребёнка, впервые увидевшего сказку. — Серьёзнее некуда, — тихо ответил Хёнджин. Они забрались на крышу, закутавшись в пледы. Холодный воздух кусал кожу, но внутри разливалось другое тепло. Тишина. Только ветер, костёр и два сердца, которые стучали рядом. Феликс смотрел на небо и не мог остановиться: — Никогда не думал, что звёзды могут быть такими близкими… Он подтянул колени к груди, укутался плотнее в плед и долго смотрел на звёзды. Его дыхание успокаивалось, будто ночь сама укачивала его в тишине. Хёнджин сидел рядом, взглядом будто прожигая пустоту, и Ли чувствовал: он собирается что-то сказать. — Знаешь… — хрипло начал брюнет, не отводя глаз от неба. — Я никогда бы не поверил, что окажусь здесь. Не в смысле — на горе с телескопом… А вообще. Живым. Он на секунду усмехнулся, но уголки губ дрогнули, выдавая не иронию, а боль. Ли повернулся к нему, не перебивая. — После смерти дяди всё пошло к чёрту, — продолжил Хёнджин. — Он держал это дело в руках так, как никто больше не умел. Да, грязь, кровь, сделки, но у него был… кодекс. Он умел балансировать. А потом его не стало. Блондин нахмурился: — Твой отец взял всё на себя, потому что так нужно было? Хёнджин кивнул. — Он пытался. Но он никогда не был готов. Слишком мягкий. Его быстро сломали. Давление, угрозы, предательства. Я видел, как он умирал изнутри. А потом… умер и снаружи. Феликс едва слышно втянул воздух. — Мама не выдержала, — тихо добавил Хёнджин. — Она жила в нашем доме-ловушке во Флоренции, видела, как всё рушится, и просто… сдалась. Я был рядом, но её нельзя было спасти. Она больше не хотела бороться. Он резко выдохнул, будто выбросил из себя занозу. На миг даже звёзды потускнели. Феликс не выдержал и протянул руку, сплётая пальцы с чужими. — Джинни… — Вот так я и остался, — усмехнулся тот, но смех вышел горьким. — Мальчишкой, которому пришлось взять на себя то, что не смог отец. И с тех пор я управляю жизнями других, забивая на свою. Приказываю, контролирую, убираю. Всё по правилам, иначе — хаос. — А сам ты? — шёпотом спросил Ли. — Самому тебе от этого что? Хёнджин посмотрел прямо в его глаза, и в этом взгляде было столько усталости, что у Феликса сжалось сердце. — Мне — ничего. Кроме того, что теперь есть ты. Тишина повисла тяжёлым куполом, нарушаемая только шорохом ветра. Феликс сжал его пальцы сильнее. — Ты не обязан всё это тащить один. Я рядом. И я найду способ разрезать эти чёрные нити. Чтобы ты мог дышать. Чтобы ты мог быть свободным. Брюнет закрыл глаза, словно эти слова были самым драгоценным, что он слышал за последние годы. И только спустя минуту перевёл разговор к телескопу — туда, где свет падал на них не из прошлого, а из будущего. И тогда Хван резко отвёл взгляд и шепнул: — Скоро начнётся. Он встал, начал настраивать телескоп. Через пару минут небо прорезали яркие линии падающих звёзд. Феликс замер, сердце готово было вырваться из груди. — Хочу остаться в этом моменте навсегда, — прошептал он. Хёнджин усмехнулся и начал рассказывать: — Видишь там, правее? Это Венера. Она отражает свет Солнца так, что кажется ярче многих звёзд. Знаешь, в древности её называли «утренней» и «вечерней звездой»… Она как напоминание, что свет всегда возвращается, даже после самой долгой ночи. Ли вслушивался, завороженный. — Ты… ты всё это учил ради… Он замолчал, потому что карие глаза смотрели прямо в него. — Ради нас, — спокойно закончил Хёнджин. Блондин почувствовал, как мир качнулся под ним. Этого было слишком. Слишком много тепла, слишком много правды. — У меня кое-что для тебя есть, — Хёнджин снова повернулся к телескопу. Настроил его, сделал шаг назад. — Смотри. Феликс наклонился, заглянул в линзу — и ахнул. Перед ним сияла необычайно яркая звезда, словно сама Вселенная решила выделить её. — Она такая… — он не мог подобрать слов. — Это твоя звезда, — шепнул Хван, вставая за спиной, обвивая его талию руками. — Что? — Я купил её для тебя, — мягко сказал он. — Я обещал подарить тебе звёзды. Не могу со всеми… но с этой — могу. Теперь она твоя. Феликс резко отстранился от телескопа и повернулся к нему. В глазах дрожали слёзы. — Ты… ты обещал… — Я обещал подарить тебе звёзды, — повторил Хёнджин. — И держу слово. Ли не выдержал. Слеза скатилась по щеке. Не от самого подарка, хотя и от него тоже, а от того, что Хёнджин помнил. Всё помнил. И это доказало: Феликс и Хёнджин — не разлей вода. Сколько бы ни прошло дней или лет. Он шагнул ближе, обхватил ладонями его шею и потянулся к губам. Поцелуй вышел мягким. Нежным, но оттого ещё более разрывающим сердце. Их губы скользили друг по другу осторожно, будто боялись спугнуть момент. Языки встретились и заиграли тихо, медленно, открывая друг друга заново. Феликс сжимал плечи Хёнджина, а тот держал его крепко, как самое ценное в своей жизни. И в этих поцелуях было всё: признание, благодарность, обещание. А затем ночь тянулась бесконечно. Они разговаривали, смотрели на небо, смеялись и снова целовались. Лишь под утро, когда небосвод начал светлеть, они спустились в домик. Закутались в тёплое одеяло, прижавшись друг к другу, и уснули. Счастливые. Вместе.

~~~

Они выехали из Комо ранним утром. До Милана — чуть больше часа, дорога тянулась вдоль холмов и озёр. Серое небо постепенно светлело, и отражения рассвета ложились на воду. В салоне стояла тишина, но та тишина, где не нужно слов: Феликс поглядывал в окно, чувствуя лёгкое возбуждение от того, что Хёнджин берёт его с собой. — В Рим, значит, — улыбнулся он, скользнув взглядом на профиль рядом. Хёнджин кивнул. — Надолго? — На одну ночь. — Этого мало. — Феликс усмехнулся, но замолчал, заметив спокойный взгляд тёмных глаз. В Милане они пересели на самолёт, и уже через час над ними раскрылся другой воздух — тёплый, густой, римский. День прошёл порознь. Хёнджин исчез на конференции, в окружении строгих костюмов, речей о бизнесе и камне. Всё выглядело серьёзно и тяжело, но он держался привычно — холодно собранным, сдержанным. Феликс же, оставшись один, позволил себе бродить. Узкие улочки, мраморные фасады, фонтаны с выбивающейся водой — всё снова завораживало, хоть он и бывал здесь раньше. Но теперь это ощущалось иначе: Комо стал ему роднее. Слишком многое связывало его с тем местом, слишком подходящей оказалась эта тишина, в которой особняк напоминал клетку и убежище одновременно. Рим же казался праздником — и от этого он улыбнулся шире. Вечером они встретились вновь. Конференция закончилась, и впереди ждала вечеринка. — Устал? — спросил Феликс, коснувшись его локтя. — Нет, — коротко отозвался Хёнджин. Зал сиял огнями и отражениями. Музыка мягко тянулась сквозь воздух, запах дорогого вина и духов смешивался в густой коктейль. Феликс выглядел так, что на него оборачивались. Чёрные брюки подчёркивали линию ног, белая шёлковая рубашка с широкими рукавами и расстёгнутыми верхними пуговицами открывала ключицы и впадину груди. В эту V-образную линию ложились золотые цепочки. На пальцах поблёскивали кольца, серьги искрились в ушах. Волосы зачёсаны назад, но несколько прядей выбивались, добавляя дерзости — словно намеренно. Рядом с ним Хёнджин был почти таким же, но другим и не менее притягательным. Чёрные брюки и белая рубашка от Versace с золотым узором цепей, вшитых в ткань. В ушах дерзкие серьги, волосы спадали до плеч — чуть растрёпанные, но сексуально правильные, словно каждый локон лежал там, где нужно. — Мы будто пара, — усмехнулся Феликс, скользнув по нему взглядом. — Ты сам этого захотел, — спокойно ответил Хёнджин. — И тебе это нравится, — хмыкнул Ли подбивая чужое плече своим. На это Хёнджин лишь слегда улыбнулся краем губ. Так как умеет только он. Спокойно, но этого хватает что б почувствовать его тепло. — Пошли давай, — буркнул Хван, кивая на огромную дверь перед их дицами. И тогда они вошли внутрь. Вечер тянулся шумом бокалов и разговоров. К Хёнджину подходили люди из элиты — знакомые по бизнесу, по сделкам, по фамилиям. Он отвечал вежливо, но ровно, без эмоций, словно каждое слово было продуманным. Феликс держался рядом, изредка подшучивая, изредка уходя к бару за новым бокалом. Ему хватало пары минут, чтобы наскучить — слишком много фальши витало вокруг. — Я сейчас умру от скуки, — пробормотал Ли, наклоняясь ближе к уху Хвана. — Я тоже, — тихо ответил тот, принимая очередное рукопожатие. Они переглянулись и оба не сдержали улыбки. — Сваливаем? — почти шёпотом спросил блондин, играя золотой цепочкой на груди. Хёнджин сделал вид, что ещё секунду раздумывает. А потом просто взял Феликса за запястье и, не объясняясь, повёл его к выходу. Они вышли в ночной римский воздух — и только тогда Ли понял, что сердце у него колотится в груди подозрительно быстро. Такси подкатило к назначиной точке, когда воздух ночного Рима уже пах вином, жасмином и асфальтом, нагретым за день. Они оба едва сдерживали смех: водитель что-то говорил слишком эмоционально, путая английский с итальянским, а Феликс, уже прилично пьяный, пытался отвечать ему, вставляя в каждую фразу случайные итальянские слова, которых набрался за это время. — Ты сейчас устроишь нам экскурсию вместо дороги, — хрипло усмехнулся Хёнджин, подхватывая Феликса за локоть, когда тот снова наклонился к впереди сидящему. — Экскурсию… sì, sì, экскурсия! — радостно подтвердил Феликс, и они оба рассмеялись так, что водитель только качал головой. Дорога пролетела быстро. Мир вокруг плыл мягкими огнями витрин и фонарей, за окном. До номера они добрались почти молча — лишь хихикая на полусловах, толкая друг друга плечом. Дверь за ними щёлкнула, и тишина отеля обрушилась странно резко. Хёнджин, не сказав ни слова, прошёл вглубь комнаты и, словно так и должно быть, потянулся к пуговицам своей рубашки. Движения были ленивыми, но уверенными. Белая ткань скользнула вниз с плеч, открывая загорелую кожу. Феликс ещё секунду улыбался… пока взгляд не упал на спину. На эту чертово прекрасныю спину… Там, где линии мышц пересекала светлая полоса шрама — длинная, грубая, но не уродливая. Она будто добавляла к образу опасности и силы, не разрушая его красоту, а наоборот подчеркивая её. И в этот миг в Феликсе будто что-то оборвалось. Алкоголь смешался с болью, с воспоминаниями, с тем, что он скрывал. Все тормоза снесло. — Всё… я сдаюсь, — выдохнул он так тихо, что сам удивился своему голосу. И прежде чем Хёнджин успел что-то понять, Феликс шагнул ближе и всем телом вжался в него, руками обхватив его за плечи, а губами жадно коснувшись горячей кожи. Хёнджин резко обернулся — шок на секунду мелькнул в его глазах. — Ли… — начал он, но блондин перебил, почти рыча: — Нет. Хватит. Я не могу больше. Он говорил, целуя его шею, плечо, снова и снова. — Я хочу отдаться тебе. Хочу, чтобы всё это закончилось. С этой чёртовой сделкой. С этими чёртовыми правилами, которые мы и так нарушили. Я хочу тебя. Слова звучали как приговор — и как спасение одновременно. Хёнджин хотел оттолкнуть, хотел сказать что-то как оправдание… но вместо этого Феликс, дрожа от напряжения, вцепился в его губы. Это не был мягкий поцелуй — это был голод, отчаяние, решение, которое больше нельзя отложить. Их губы встретились резко, почти болезненно. Стукнулся зуб о зуб, отозвавшись в висках, но это только раззадорило обоих. Феликс жадно раскрыл рот, втягивая в себя дыхание Хёнджина, словно утопающий. Язык смело ворвался внутрь, нащупывая, дразня, задевая нёбо. Хёнджин ответил с такой же силой. Его язык встретил чужой и тут же втянул в безжалостную игру — то скользя, то отталкиваясь, то переплетаясь так тесно, что границы между ними исчезали. Каждый рывок, каждый толчок превращался в новую вспышку, а воздух между ними горел, как пламя. Феликс застонал в поцелуй, и этот стон стал топливом. Хёнджин сжал его затылок рукой, пальцы спутались в мягких волосах, не оставляя шансов отстраниться. Он вжимал его ближе, глубже, требовательнее. Их дыхание смешивалось, рвалось. Вкус вина и соли, чуть крови от прикушенной губы — всё это становилось частью бешеного коктейля. Ли дерзко укусил нижнюю губу брюнета, тут же облизав ранку, и тот в ответ сдавил его бедро так, что блондин ахнул в поцелуй. Губы скользили — от губ к углу челюсти, вниз к подбородку, снова возвращались, снова сталкивались с яростью. Стук, жадность, тёплая влага, мокрый звук, глухие стоны. Их зубы терзали друг друга, языки сталкивались в поединке, и никто не хотел сдаваться. Феликс срывался — то кусал, то целовал с нежностью, словно боялся потерять, и снова кидался в жёсткий поцелуй. Хёнджин отвечал тем же: хватал его крепче, тянул ближе, прижимал к стене, грудь к груди, бёдра к бёдрам. Всё тело отзывалось на это. Пальцы дрожали, спина выгибалась, горячая кожа к коже — и всё равно было мало. Поцелуй становился всё глубже, всё безумнее, всё бесконечнее. Каждый их вдох превращался в стон, каждый звук — в признание. Это был не просто поцелуй — это была капитуляция, битва и победа одновременно. И в какой-то момент уже невозможно было понять, кто первый начал, кто ведёт, а кто следует. Они оба утонули. Секунда, ещё секунда — и весь их мир рухнул в этом поцелуе. Их дыхание сливалось, тела тянулись друг к другу, и уже не было никакой сделки, никаких правил, только они двое. Всё остальное отступило, уступая дорогу началу того, что должно было случиться давно. Они оторвались друг от друга резко, как будто оба только что вынырнули из глубины. Губы горели, дыхание рвалось клочьями, в глазах отражалось всё — желание, любовь, отчаяние и безумная, сжирающая их жажда. Хёнджин первым заставил себя сделать шаг назад. Его пальцы всё ещё цеплялись за тёплую кожу под рубашкой Феликса, но он почти выдавил из себя, хрипло: — Нужно… в душ… — Да… душ… — выдохнул Феликс, так же сорванным голосом. Они смотрели друг на друга. Долгие секунды, слишком долгие, чтобы это можно было назвать простым взглядом. В этом молчании было всё — ни один из них не смог отвести глаза, утопая в отражении чужой бездны. — Чёрт, ты сводишь меня с ума… — губы Хёнджина дрогнули, прежде чем он сорвался, снова накрывая рот Феликса своим. Этот поцелуй был другим — властвующим, прижимающим к себе так, что грудь сдавило, будто он хотел выжечь на губах метку: «мой». Язык настойчиво прорезал путь внутрь, зубы царапнули нежную плоть. Феликс только застонал в ответ, позволив себе раствориться в чужой власти. Они едва смогли остановиться. Всё же Хван отстранился первым, почти насильно, и первым же ушёл в душ, будто если задержится хоть секунду — сгорит на месте. Звук воды за дверью был пыткой. Феликс ходил по комнате, разогретый, будто каждая клетка тела трещала от напряжения. Когда настала его очередь, он шагнул в ванную, позволив воде смыть жар, но даже холодные струи не могли погасить то, что разжёг брюнет. И всё же, когда он вышел — волосы влажные, в одном лишь белом халате, лениво завязанном на талии, — вся иллюзия контроля рухнула. Ткань предательски скользнула с плеча, открывая ключицу, на которой ещё блестели капли воды. Хёнджин даже не пытался держать себя в руках. Он поднялся с кресла резко, почти рывком. — Иди сюда, — сдавленно выдохнул он и в следующее мгновение подхватил Феликса, игнорируя его короткий вскрик. Спина коснулась прохладных простыней, и в ту же секунду Хёнджин навис сверху, тяжёлый, властный, будто намеренно перекрывал всё пространство, не оставляя Феликсу пространства сбежать. — Ты будешь моим, — сорвалось с губ Хвана, низко, сипло, пока пальцы развязывали ненадёжный пояс. Ткань распахнулась, и перед ним открылась бледная, чуть влажная кожа, каждая капля на которой сверкала в свете ночника. Хёнджин опустился, губами собирая их одну за другой, словно жадный. Там, где исчезала вода, оставались следы — багровые, жгучие, которыми он метил своё. Феликс выгибался под ним, прикусывал губы, но срывался на приглушённые стоны, когда горячий рот находил особенно чувствительные точки. Шея, плечи, ключицы, грудь — ни один сантиметр не остался без внимания. Язык обвёл сосок, потом лёгкий укус — и тело Ли дёрнулось, а из груди сорвался хриплый стон. — Слишком… — успел пробормотать он, но в голосе не было ни капли протеста, лишь мольба о большем. — Ты прекрасен, — прошептал Хёнджин, вновь накрывая губы, давя их до боли, чтобы тут же отпустить и вернуться ниже, оставляя дорожку поцелуев и ожогов из меток. Его руки держали Феликса крепко, будто боялись, что тот исчезнет. Блондин дрожал, выгибался, но не отстранялся — наоборот, сам тянулся навстречу. И именно тогда, когда дыхание обоих стало слишком неровным, а тело Феликса под брюнетом казалось готовым лопнуть от напряжения, Хёнджин позволил себе замереть. И тогда пальцы скользнули ниже, к самому центру жара. Хван медленно спустился ниже, губами отмечая каждую линию тела, пока ладонь не легла на горячую кожу бедра. Его пальцы скользнули внутрь, обхватывая то, что давно просилось к вниманию. Член Феликса был твёрдым, набухшим, и уже покрывался прозрачной блестящей жидкостью. Ли дёрнулся, запрокидывая голову на подушку, из груди сорвался скулящий звук. Он выгнулся в пояснице, словно не в силах удержаться от этой волны жара. — Больше… пожалуйста… — едва слышно выдохнул он, голос дрожал, а в глазах была только мольба. Хёнджин поднял взгляд, и в нём сверкнула тёмная нежность, вперемешку с тем самым голодом, от которого кровь стыла в жилах. Его губы тронула тень улыбки. — Я сделаю всё, что ты попросишь, — мягко, почти шёпотом произнёс он и вновь склонился, оставляя дорожку влажных поцелуев на напряжённом животе, пока мышцы под кожей вздрагивали. Его рука на мгновение покинула тело, чтобы найти на прикроватной тумбе баночку со смазкой. Хван щёлкнул крышкой, зачерпнул густую прозрачную массу, и пальцы заскользили, блестя в свете ночника. Он не торопился. Сначала провёл смазкой по чувствительным складкам, легко, дразняще. Феликс вздрогнул всем телом, глухо застонал, вцепляясь пальцами в простынь. И лишь тогда Хёнджин медленно ввёл один палец. Блондин резко вдохнул воздух сквозь зубы, мышцы сжались, но тут же начали расслабляться под мягким нажимом. — Расслабься… — выдохнул Хёнджин, и, ловко изнутри нащупав, слегка надавил. Феликс застонал громче, выгибаясь, будто его накрыло разрядом. Его лицо раскраснелось, губы дрожали. — Да… там… ещё… — сорвалось с его горла, и Хёнджин почувствовал, как чужое тело само тянется навстречу. Он ввёл второй палец. Движения были медленными, осторожными, но в них была та самая властность, которая не оставляла Феликсу ни единого шанса сопротивляться. Хёнджин каждый раз попадал точно в нужную точку, заставляя бедра блондина подниматься и снова падать на простыни. — Хёнджин… — голос Ли срывался, он уже не контролировал стоны, короткие, влажные, почти плачущие. — Так хорошо… — пробормотал он, судорожно выгибаясь, когда очередное скользящее движение пальцев снова ударило по простате. Его член дёрнулся, на кончике снова выступила капля, медленно скатываясь вниз. Хёнджин чуть ускорил темп, добавив третий палец. Тугость обжала его пальцы, мышцы дрожали, но Феликс не отстранялся. Он только громко застонал, запрокинув голову, волосы прилипли к влажному виску. Хёнджин двигал пальцами уверенно, но медленно, растягивая его, пока каждый толчок внутрь не отзывался новым срывом голоса. Феликс задыхался, хватал ртом воздух, его тело дрожало под каждым нажимом. В какой-то момент он приподнял голову, встретил тёмный, горящий взгляд и медленно кивнул, не в силах больше ждать. — Я… готов… — выдохнул он хрипло, едва слышно, словно признание. Брюнет наклонился ближе, перехватывая этот взгляд, и в следующий миг его губы вновь накрыли чужие. Поцелуй был глубоким, почти жестоким, язык требовал и завоёвывал. Параллельно Хёнджин на ощупь нашёл упаковку с презервативом рядом на кровати, притянул её быстрым движением, не разрывая поцелуй. Хёнджин сорвал зубами упаковку, ловко натянул презерватив на себя, и в комнате повисло густое напряжение. Его взгляд был прикован к Феликсу — растрёпанному, дрожащему, с покрасневшими губами и горящими глазами. Он наклонился, прижался лбом к его виску. — Сейчас… медленно, — предупредил Хван, и его голос был таким низким и хриплым, что Феликс тут же зажмурился. Первое движение было осторожным. Он медленно вошёл гооячим, трёрдым членом вблондина, заставляя мышцы вокруг сжаться.Феликс резко закусил губу, пытаясь сдержать крик. Его тело напряглось, но в тот же миг губы Хёнджина накрыли его рот. Поцелуй — глубокий, настойчивый, требующий — не оставил ему выбора, кроме как расслабиться. Хёнджин держал его за бедра, а другой рукой гладил напряжённую спину, успокаивая. — Смотри на меня… — выдохнул он в паузе между поцелуями. — Я с тобой. Феликс дрогнул, глаза медленно приоткрылись, и он позволил себе выдохнуть в этот рот, в эти глаза, позволил пустить его глубже. Хёнджин ждал, пока напряжение спадёт, и только почувствовав, что тело приняло его, начал двигаться. Медленно, бережно, будто каждая секунда была вечностью. Каждый толчок — не удар, а плавный скользящий нажим в самую глубину, туда, где простата отзывалась сладким электричеством. Феликс вскрикнул, выгнувшись, его руки скользнули по плечам брюнета. — Хёнджин… — выдох сорвался дрожью, наполненной таким отчаянием и наслаждением, что у того помутнело в голове. Хван двигался размеренно, но глубоко, заставляя Феликса извиваться, выгибаться, дрожать в каждом нервном окончании. Казалось, этот ритм медленно сводит их обоих с ума. Через какое-то время Хёнджин, не выдержав, оторвался и поднялся, усаживаясь к спинке кровати. Его руки потянули Ли на себя, усаживая сверху. — Иди ко мне… — хрипло скомандовал он. Феликс, запыхавшийся, весь дрожащий от жара, обнял его за плечи и, приподнявшись на коленях, насадился на член сам. Его губы приоткрылись в беззвучном крике — глубина была совсем другая, куда более острая, пробирающая до дрожи. Хёнджин застонал в унисон, руки жадно легли на чужую талию, сжали её, будто боясь отпустить. Теперь они двигались вместе. Медленнее, чем можно было, но от этого — безумнее. Каждое скольжение, каждый толчок был не просто движением, а признанием. Хёнджин встречал его бёдрами, ловил, вжимался глубже. Его губы находили всё подряд — вспотевшую кожу груди, набухшие соски, покусанные губы, влажное горло. Феликс стонал, его взгляд плыл, но каждый раз, встречаясь с глазами Хёнджина, он тонул в них заново. — Хёнджин… — имя звучало как молитва, срывалось хриплым стоном, и каждый раз сердце того сжималось так сильно, что казалось — больше он не выдержит. Именно в этот момент Ли задрожал сильнее. Его движения стали судорожными, он резко выгнулся, и с влажным криком излился между ними. Тёплые капли расплескались по животам, скользнули вниз. Он повалился лбом на плечо Хвана, выдыхая так тяжело, будто сердце могло разорваться. Его тело всё ещё подёргивалось от оргазма, а внутри оставалось тугим и жадным. Но брюнет не остановился. Он держал его крепче, продолжал двигаться, глубже, сильнее, сам уже задыхаясь. Каждый толчок отзывался в нём огнём, и когда он наконец выдохнул низкий, срывающийся стон, то кончил в презерватив, сжимая Феликса так сильно, будто боялся, что тот исчезнет. Они ещё долго оставались так — сплетённые, дрожащие, вдыхая запах друг друга, слушая только сбившееся дыхание. И лишь спустя какое-то время Феликс приподнял голову, глаза его блестели, а губы были красными от укусов. — Хочу ещё… — хрипло произнёс он, и в голосе было больше, чем просто желание. Что-то вспылохнуло в взгляде Хёнджина. Он коротко улыбнулся, уложил блондина на простыни и уже тянулся за новым презервативом, ни на секунду не отпуская взгляд. И пламя разгорелось вновь. Хёнджин входит в него снова — резким, полным движением, без всяких осторожностей. В тот же миг Феликс судорожно выдыхает, губы разлетаются в стон, и руки сами тянутся к чужой шее, притягивая ближе, к коже, к губам. — Я хочу быстро и грубо, — хрипло шепчет он, вцепляясь в волосы на затылке, чувствуя, как мышцы под ладонями напрягаются, а в глазах Хвана вспыхивает нечто новое — опасное, обжигающее. — Ты чертёнок, — рычит тот и делает первый толчок — грубый, сильный, такой, что Феликс вскрикивает, будто его ударило током. Хищная улыбка появляется на губах Хенджина, когда он ловит этот крик губами: — Так?.. — Д-да… ещё… — скулящий голос, дрожащие бедра, поцелуй, в котором Ли сам пытается вырвать воздух, а брюнет, наоборот, заглушает стоны, вбиваясь всё быстрее, всё жёстче. Их тела сталкиваются в ритме, который становится только безумнее. Со стороны это похоже на схватку — два тела, сплетённых в едва сдерживаемой ярости и страсти. Влажные удары бёдер, хриплое дыхание, приглушённые стоны, поцелуи, впивающиеся так глубоко, что остаются следы. Когда Феликс встаёт на колени и локти, выгибая спину, Хван будто замирает на секунду. Вид перед ним сводит с ума: напряжённая линия позвоночника, дрожащие бедра, кожа в полумраке. Он прикусывает губу, опуская взгляд ниже, и ладонь сама собой опускается, оставляя звонкий шлепок по округлой ягодице. Феликс вскрикивает, но не возражает — наоборот, выгибается сильнее, подставляясь, молча умоляя о продолжении. Хван входит снова — резко, до конца, так, что воздух выбивает из лёгких, и тут же набирает скорость. Толчки сильные, грубые, до предела — каждый раз он будто вбивает Феликса в матрас, заставляя его тело дрожать. Ладонь давит на поясницу, прогиб становится глубже, движения точнее, удары точнее. Он то ускоряется до бешенства, то вдруг замедляется, вытягивая стон, доводя Феликса до истерики от напряжения. Тот уже не в силах держаться на руках — падает грудью в простынь, пальцы сжимают ткань, по щекам катятся слёзы, но это слёзы наслаждения. Сознание сгорает. Остались только толчки, только этот ритм, который рвёт тело на части, и желание вывернуться изнутри, получить ещё. Каждый раз Ли сам выбивается навстречу, уже не контролируя ничего, кроме инстинкта. — Я скоро… — хрипит он, закатывая глаза, когда низ живота вспыхивает огнём от очередного сильного толчка. — Я хочу тебя видеть, — рычит Хёнджин, и прежде чем Феликс успевает ответить, он поднимает его, словно тот ничего не весит. Блондин вскрикивает, но тут же обвивает его, поддаваясь. Хван усаживает его на себя — лицом к лицу, удерживая крепкими руками за ягодицы, разводя их в стороны, чтобы войти глубже. Теперь толчки становятся ещё яростнее. Член скользит внутри до самого конца, каждый удар выбивает из Феликса крик. — Сука!.. — срывается он, задыхаясь, закольцовывая руками шею брюнета, прилипая к нему всем телом. Их движения — это уже безумие. Хёнджин вбивается снизу, держит Феликса крепко, не давая сбежать от этой глубины, от этого ритма. Влажные звуки, шлепки кожи, стон в ухо, горячее дыхание на губах. Ли дрожит, тело кидается в конвульсиях, и он внезапно сжимается внутри так сильно, что Хёнджин глухо стонет, вонзаясь ещё глубже. — Боже… сделай так ещё раз… — шепчет он в ухо, тут же кусая мочку, а Феликс послушно повторяет. Брюнет толкается сильнее, резче, быстрее. Феликс напрягается, раз, другой — и мир исчезает. Оргазм вырывает его изнутри, бросает в дрожь, стоны превращаются в хрип. Хёнджин тоже не выдерживает — с низким, срывающимся рыком он входит до конца, сжимая блондина крепко, и кончает вместе с ним. Ли сжимается в его руках, прижимается ближе, ловит губы — и Хван тут же впивается в них жадным, глубоким поцелуем, будто хочет вырвать остатки дыхания. Комната полна запаха, звука их тел, горячего воздуха. Всё ещё дрожащие, потные, они сидят, сливаясь губами, будто если хоть на секунду оторвутся — рухнут в пустоту.

~~~

Когда дыхание постепенно выровнялось, а тело перестало дрожать от жара и резкой близости, Хёнджин тихо поднялся с постели. Он не спешил — аккуратно убрал всё, позаботился о каждой мелочи, словно хотел продлить ощущение заботы и тепла, которое так отчаянно хотелось подарить Феликсу. Вернувшись, он лёг рядом, обнял блондина за талию, притянул ближе. Их кожа соприкасалась, и в этом прикосновении было куда больше смысла, чем в любых словах. Феликс, не открывая глаз, выдохнул и, как маленький, сдвинулся ближе, закидывая ногу поверх чужой. Его руки сразу нашли место на крепкой груди, и он уткнулся носом в плечо, обнимая Хвана крепко, как куала, будто боялся отпустить даже во сне. Хёнджин невольно улыбнулся и мягко провёл ладонью по светлой макушке, переплетая пальцы с мягкими влажными прядями. Ему нравилось это ощущение — будто он держит весь мир в своих руках. Большой палец бережно скользнул по виску, задержался на щеке, и Ли чуть повернул голову, чтобы прижаться губами к его ладони. — Ты же понимаешь, что теперь от меня точно не сбежишь, — прошептал Хёнджин, губами касаясь уха. — Хм… — Феликс едва заметно улыбнулся, не открывая глаз. — Даже если бы и хотел… у меня бы не вышло. Я уже слишком твой. Сердце Хёнджина дрогнуло, и он прижал его сильнее, накрывая ладонью хрупкую спину. — Скажи это ещё раз, — попросил он тише, чем шёпот. Феликс приоткрыл глаза, посмотрел на него снизу вверх и улыбнулся по-детски искренне: — Я люблю тебя, Джинни. Наверное, всегда любил. Он сказал это так просто, будто констатировал очевидное. Брюнет на миг закрыл глаза, вдыхая эти слова, и его губы дрогнули в редкой, настоящей улыбке. Он поцеловал Феликса в висок, потом в лоб, а потом ещё и в кончик носа, не в силах остановиться. — Значит, всё это время ты мучил меня нарочно, — выдохнул он, фыркая, но глаза сияли теплом. — Немного, — признался Феликс, спрятавшись у него на груди. — Хотел посмотреть, как долго ты выдержишь. — И? — А вышло, что я сам не выдержал. Потому что любил ещё с первого деня. Хван не выдержал и рассмеялся тихо, сдавленно, прижимая его к себе так, будто хотел растворить в объятиях. Он погладил тонкую спину, скользя пальцами по линии позвоночника, и снова уткнулся лицом в мягкую светлую макушку. — Ты свёл меня с ума, Ли Феликс. Но теперь уже поздно — мы построим то будущее, которое хотим. И я никому не позволю его отнять. Они ещё долго лежали так, обнявшись, пока дыхание сливалось в одном ритме. Феликс то и дело гладил его грудь, словно проверяя, что он всё ещё рядом, а Хёнджин продолжал невесомо чертить узоры на его спине, в волосах, на коже рук. В этой тишине было всё: обещание, клятва и чувство, которое больше не нуждалось в доказательствах. Хёнджин тихо выдохнул, будто только сейчас понял, что всё испытание подошло к концу. Два месяца. Шестьдесят один день — придуманные им самим правила, придуманный срок, в который он загонял и себя, и Феликса. Для него это было пыткой: каждый день он боялся, что всё рухнет, что блондин сорвётся, не выдержит, исчезнет, оставив его одного с этой бездной чувств. Он метался, сдерживал себя, строил стены — и сам же разрушал их, снова и снова. Но для Феликса всё оказалось иначе. Все эти дни сложились в один-единственный. В тот самый день их встречи, когда он уже понял: чего бы это ни стоило, он останется с Хёнджином. Ему не нужно было шестьдесят один день на сомнения и решения — ему хватило суток, чтобы принять всё, чтобы отдаться, чтобы позволить себе любить. А дальше это была игра, почти насмешка — наблюдать, как Хван мечется, думает, что теряет контроль, а на самом деле шаг за шагом всё больше открывается. Шестьдесят один день для одного — и всего одни сутки для другого. Но в итоге они сошлись в одном: теперь у них всё получилось. И именно в этот момент оба вдруг осознали, что на календаре вновь первое число. Прошло ровно два месяца. Испытание закончилось, но начиналось нечто куда более важное. Теперь впереди была только их жизнь — хрупкая, порой неправильная, но настоящая. Та, которую они будут беречь и строить вместе. Ведь Феликс и Хёнджин навсегда останутся неразлей вода. Сколько бы ни прошло дней или лет.