Fragile obsession

***

Сотканная из свежего воздуха ночная прохлада, проникающая в комнату Лэйн сквозь приоткрытую форточку, казалась вовсе не настоящей. Не спасающей. Внутреннее возгорание плавит сильнее раза в три. Зной оставляет на коже огненный румянец, а по впадине ключиц змеятся тонкие нити пота. По всему телу разгорается неукротимый пожар, достигавший десяти баллов по шкале всевозможного пекла. Кулаки сжимаются в бледные, затупившиеся кастеты. Язык прилип к небу, а горло заполнено колючей ватой. Ноги и вовсе — каменные столбы, прочно укоренившиеся в полу. Виновник поджога, приложив минимум усилий, нависает над девушкой вопросительным знаком. Даже со слегка «спиленными» коленями, его габариты не позволяют установить зрительный контакт без боли в шее со стороны Лэйн. Три головы разницы — мелочь, а неприятно. Несовершенные очертания его раскроившихся губ маячат совсем близко, не дают покоя. Приковывают все внимание вопреки желанию отвернуться. Бледные, искусанные руины с островками свежего, недавно вскрытого под тонкой кожицей сочного мяса. Не губы, а персональный успокоительный пластырь. Судя по всему, весьма эффективный. Чуть дальше, по трассе бледного лица, проезжает извилистый шрам, с препятсвиями в виде скоб, мешающих проезду. В собственном теле становится душно от гадких мыслей: Лэйн всего на секунду нагло примеряет на себя роль шрама, воображая какого это, кататься на его лице. На лице Яна. Прохлада металла скоб была бы как никогда кстати: необходимо было потушить эпицентр возгорания под тканью тонких, велюровых трусов — единственное прикосновение аристократии в этом убогом мире снизошло до самого интимного места. Ирония судьбы. Лэйн больно закусывает щеку с изнанки до оседающего на рецепторах медного привкуса. Она слишком много думает. Мысли свои тоже приходится прикусить. Даже тончайшая, почти призрачная ткань одежды не может избавить от раскаленных объятий комнаты. На ней — лишь эфемерное ночное платье, спускающееся на уровень чуть выше колен. Пальцы ее босых ног царапают пол, будто пытаются прорыть тоннель на свободу из этого душного места. Край ночного платья задирается по самые тесно прижатые к стене бедра. Вокруг них теперь туго засаженный ботанический сад оборки кружева, который впивается завитками ниток прямо в кожу. Давление ткани оставит незамысловатый орнамент алых вкраплений на бледном полотне ног. Давление под взглядом сокомандника, наверняка, усилит эффект — взгляд настолько тяжелый, что, казалось, сейчас не только на коже, но и на костях отпечатается этот злосчастный кружевной узор. О чем он только думает? Погребенный под водопадом челки взгляд представляет собой информационную черную дыру — ни единой эмоции, ни намека на мысль, только непроглядная темень. Темень желания? Отвращения? Чего-то еще? Трудно сказать. Она не понимает, что в нем пугает больше: его руки в тисках бинтов, обрамляющие голову по обе стороны, словно стальные челюсти капкана, готовые в любой момент захлопнуться, раздробив череп и вытолкнув мозги наружу. (Лэйн отмечает про себя, что ему не составит большого труда это сделать: его мышцы кажутся заплетенными в сложный узел канатами, туго натянутыми под кожей) Или же навязчивое желание Яна сделать из нее солдатика, под стать ему и генералу — стоит он к ней вплотную, наслаивается так, что ей под силу почувствовать перекаты его дыхания через грубую ткань одежд. Как бы то ни было, у стенки она стоит идеально прямо. Каждый позвонок вжимается четкой линией друг за другом в строю. Без изъяна. Его лицо приближается еще ближе, практически не оставляя места для пространства, куда можно было бы уткнутся. Передохнуть. Взгляд его ползет от ее алебастрового лица, спускается ниже — к контуру бледных ключиц, к выступам практически ничего не прикрывающих оборок белого кружева. Все в ней — сплошное светлое пятно. Он оценивающе сощуривает глаза до узких, острых разрезов, словно ими можно было обнажать слой за слоем, нить за нитью платья с вышитым снежным гербарием. Под таким взглядом обнажается не одежда, а последний рубеж защиты Лэйн — ее эмоциональный ваакум, который Ян с успехом вспарывает, оставляя рваную дыру. Заставляет Лэйн чувствовать выпотрошенную уязвимость. Заставляет Лэйн чувствовать. Взгляд Яна вновь подпрыгивает к ее отполированному, гладкому лицу, что-то сосредоточенно выискивая. — Разве сегодня не твоя очередь дежурить, м? — ухо криптографа покалывает от невесомого шепота, щеки — от ничтожного между лицами расстояния. Стоит ей слегка потянуться вверх, замереть на кончиках босых пальцев и… Ткань ночнушки взмокает под лопатками от одной только мысли об этом. Лэйн затягивается тянущей от окна прохладой в считанные секунды, набивает мешки с легкими до самого дна. Так, про запас. — Моя. По расписанию. Шрам Яна плывет от улыбки вверх, расширяя скобы. В глазах — маслянистый блеск любопытсва. — А-а-а. Прогуливаешь, — он делает это заключение, липко вязнув в буквах, словно они становятся густой, непроходимой на языке субстанцией. По щеке Лэйн плавно скатывается прядь — и его рука с кривыми обрезками бинтов, инстинктивно подлетает вверх в попытке заправить выбивающийся из строя угольный локон. Пальцы его, едва коснувшиеся высотки ее уха, словно вызывают на месте соприкосновения теневой, призрачный ожог. Жгучий, пульсирующий под кожей. — Я бы замолвил словечко за тебя перед генералом, но сама понимаешь, какие у нас с ним «теплые» отношения. Боюсь, если он увидит, что я пытаюсь тебе помочь, он нас обоих расстреляет на месте. Свою же шутку Ян быстро оценивает коротким смешком, а затем продолжает, сменяя тональность на более серьезную: — Хотя… Сердце отмеряет пару ударов. «Хотя» Яна накрывает Лэйн щекотливой волной по всему телу, забирается даже за пределы ночного платья. Холодит до этого ошпаренную под взглядом Яна кожу, под пальцами Яна рубец. — Хотя что? — Лэйн буквально выплевывает вставший поперек сухого, скрипучего горла колкий вопрос. — Договаривай. Виски гудят от яростного напора крови. Сердце Лэйн, видимо, решило прорваться наружу сквозь костяную броню. Игра Яна добавляет еще один виток в безумную спираль ее мыслей, погребает под собой завалы затертых до блеска воспоминаний — пополнение в пыльном архиве памяти. — Я мог бы попробовать. — По доброте душевной? Лязг скоб информирует об еще одном рваном смешке. — К чему ты клонишь? Я — сама доброта, Лэйн, — сделав лицо как у побитой собачки и театрально хлопая ресницами, Ян бесстыдно сокращает дистанцию между ними до критической отметки. Парящие над самым ее ухом губы ошпаривают своим горячим дыханием, стоит Яну перейти на заговорщический шепот. — Ладно, ты меня раскусила. Я поговорю с генералом, но за тобой теперь числится должок, Лэйн. Приму его в любое время и любой форме, как добрый кредитор. Идет? В «двигателе» ее тела кровь начинает реветь, разгоняясь до пределов и шумит теперь так слышно, что кажется, будто отскакивает от стен эхом. Отскакивает эхом от всех внутренних перегородок: от тверди костей, от упругости мышц, от тонкой паутины нервов. Тормоза словно плавятся в этом пекле, отказывают напрочь. Прохладный воздух, словно опытный аквалангист, с трудом волочащий за собой кислородный баллон, томительно погружается на самое дно ее легких. Только душит. Никакого насыщения. Лэйн долго-долго смотрит на него, прежде чем кончик ее пальца пролегает вдоль пористого пресса Яна. Поддевает пропорционально вырисованный квадрат мышц, обтянутый тугой тканью. Будто вталкивает рельеф внутрь. И многозначительно смотрит снизу-вверх, копируя его фирменный прищур. — Не вижу смысла откладывать. Я предпочитаю рассчитываться сразу. Надеюсь, это не проблема? Лэйн заведомо знает ответ на провокационный вопрос. Тело Яна отвечает за него: его зрачки подпрыгивают, забираются под веки и прячутся там какое-то время в темноте, боясь показать искренние эмоции. Сквозь клетку зубов Яна снова пролезает теплый, опаляющий выдох. Несмотря на свинцовую духоту комнаты, этот выдох, его выдох — живительная влага, которую хочется пропустить сквозь кожу, пропитать ею мышцы, чтобы она заструилась по всем нервам, становясь частью самой Лэйн. Дрожащие колени Яна разваливаются от ее прикосновений, не держатся на хлипких шарнирах: сваливают вес тела на Лэйн моментально, запирая ее в ядовитой и такой манящей тесноте. Он упирает руки в стену позади нее — висящие бинты слегка покачиваются, щекоча лицо Лэйн мельчайшими, едва заметными тонкими ворсинками. Ян водит носом вдоль ее шеи, размеренно расчерчивает обтянутые кожей выступы артерии. Лэйн вдыхает еще больше Яна. Еще. И еще. Буквально захлебывается. Лэйн, словно не знающий меры наркоман, потерявший контроль, мчится навстречу собственной передозировке. Быстрая смерть в сладкой оболочке. Лэйн не выдерживает. Ломается. Лэйн тянется к новой дозе, сильнее предыдущих раза в три — с жадностью целует пересохшие губы, притягивает его за ворот трикотажной водолазки и буквально ввинчивает в себя. Он только и успевает рвано вздохнуть: сам перехватывает инициативу, толкается вперед, сминая ее губы желанным поцелуем. Он сдавленно постанывает, и этот звук, исходящий из его горла, Лэйн ощущает, как пробежавшую по губам и языку вибрацию. Близость с Яном сводит с ума. Наркотический препарат в его лице действует моментально: губы щиплет, сердце бешено раскачивается, опутываясь смертельными нитями тромбов, зрение пляшет кислотными пятнами, а кости будто и вовсе плавятся, теряя свою структуру. Реальность растворяется в обжигающем воздухе наслаждения. Он вслепую нащупывает стену позади девушки, неприятно царапая ладони о каменную бугристую кладь. Благо, он перестал что-либо чувствовать в области рук уже давно — визуальный дискомфорт проблем не доставляет. Подумаешь, царапины. Ради Лэйн он наверняка готов и на большее: стерпеть ранение, пополнить галерею рубцов или поймать свинец лбом. Лэйн позволяет своим пальцам скользнуть в заросли густых волос, запутаться в клочьях спутанных локонов ногтями. Ян нежно льнет к ней, от удовольствия практически мурлычет. Он переодически сменяет темп, покусывая поочередно губы сверху-вниз, снизу-вверх. Аккуратно потягивает за выступы алых валиков отточенными лезвиями зубов. В Лэйн зреет отчаянное желание о них пораниться, словно это единственный способ почувствовать себя живой. Вновь. Оконная прохлада подцепляет своим ледяным пальцем лямку с плеча Лэйн и дразняще стаскивает, обнажая бледную гладь кожи. Ее приятно подмораживает в области шеи и ключиц. До этого полностью контролирующий ситуацию Ян теперь темнеет в области глаз — они, словно затянутые дымкой, собирают у радужки всю копоть внутренних мыслей, всю грязь и черноту. Смотрит всего секунду, прежде чем припасть к коже плеча истлевшими губами. Для него будто сорвали атласную алую ленту, объятую вокруг долгожданного подарка. Яна заносит на дорожке поцелуев, ведет из стороны в сторону шинами скоб. Лэйн сжимается — по ее коже словно проводят наждачной бумагой, оставив микроскопические порезы. Хотя реабилитируется он на удивление быстро: зализывает место металического поцелуя в профилактических целях. Проходится горячим языком по красивым буграм ключиц, и Лэйн почти что всхлипывает. Невыносимо приятно. Неконтролируемое жжение под лобком разрастается, перебрасывает пекло в ноги: Лэйн мнется и елозит на месте. Жар волнами накатывает на сведенные бедра, заставляя мышцы напрягаться. Они — бедра — начинают судорожно сжиматься и разжиматься, притираться кожа к коже, сквозь ткань, легонько стимулируя промежность. Отчаянная попытка снять сводящее с ума напряжение. Которая, судя по всему, не остается не замеченной. Резким, но аккуратным движением Ян подхватывает Лэйн под бедра, заставляя ее обвить ноги вокруг его талии, а руки — вокруг шеи тугой шелковистой удавкой. Фиксирует ее в таком положении, делая упор на стену — прохладную ладонь, приложенную к разгоряченной коже Лэйн. Шероховатость стены царапает ее сквозь легкую ткань платья, словно тысячи крошечных иголочек. Мелкие частицы осыпаются, крошатся, оставляя на одежде серый налет. Терпимо — присутствие Яна компенсирует любой дискомфорт. — Держу, все хорошо, — он притирается к ней, лоб в лоб. От прикосновения становится влажно — перламутровая пленка пота переливается на коже, будто искрится, перебрасывая влажный ток на поверхность лица Лэйн. Ян тянется за еще одним поцелуем, попутно раскрывая зубатую пасть своей ширинки трясущимися, влажными от пота руками. Ткань брюк словно тает на его ногах, превращаясь в мягкую лужу у щиколоток. Лэйн изнывает. Желание перемотать, ускорить, пропустить — становится навязчивой идеей, лишь бы не чувствовать эту ноющую, сверлящую боль внизу живота. Блядское возгорание, способное затушиться только Яном. Как только заслонка кружевных вымокших донельзя трусов собирается хлюпающими складками сбоку, Лэйн медово закатывает глаза. Судорожно замирает в предвкушении. Ян раздвигает округлые ягодицы, сминает белую кожу до красных полос отпечатываемых фаланг. Лэйн не успевает отслеживать его движения, ей под силу только ловить ртом воздух и закусывать нижнюю губу до белого, умирающего оттенка. Волнение словно натягивает кожу на ребрах, заставляет дышать чаще и глубже. Запускает цепную неконтролируемую реакцию в теле: волнение грызет ее заживо, Лэйн — грызет щеку изнутри. Ее личная «кнопка перезагрузки», способ вернуться в здесь и сейчас. Ян придвигается ближе. Шершавая ткань его темной водолзаки елозит по платью, кусает неприкрытые, оголенные участки кожи. Ее руки затягиваются вокруг его шеи в почти смертельном узле — петлей, которую, она не сомневается, Ян бы сам повязал без раздумий. Она ощущает между ног чужой жар, подтекающий — его член приятно приставляется к лобку, легонько вибрируя и подрагивая. Жалобное мычание робко прячется за зубами Лэйн. Среди всего безумия, что ей довелось пережить, именно звук собственного голоса — хриплое шипение, переходящее в стон — становится пиком ненормальности. Абсурда. Головка приятно прокатывается вдоль складок несколько раз, проглаживает пульсирующую поверхность своим теплом. А потом, под давлением пальцев Яна, она медленно погружается в тело Лэйн, охваченная мягко смыкающимися, податливыми и уже разогретыми тканями. Лэйн зажмуривается. Веки натягиваются, обнажая красную бахрому сосудов. Голова откидывается назад, словно ее отделяют от тела. Ян теперь пронизывает ее насквозь: в мыслях, в сознании, в каждом взгляде — он занимает все пространство. Ян утвердился в ней, пустил корни. Буквально. Он подтягивает Лэйн выше, поддерживая ее за бедра. Аккуратно толкается, пыхтит и, даже теряя голову от близости, не перестает заботиться о ней, чутко улавливая малейшие изменения в ее настроении. — Продолжаю? Его глаза — две видеокамеры, внимательно наблюдающие за ее лицом — фиксируют малейшие изменения: трепет расширяющихся зрачков, легкую дрожь губ, едва заметную аритмию дыхания. Ян записывает все, боясь упустить хоть один кадр. Хоть одну деталь. Лэйн не доверяет словам, не доверяет воспроизводимым ею звукам, считая их слишком неуместными, предательски выдающими ее настоящие желания — теперь ее единственным способом коммуникации остается лишь яростное кивание. Ян все понимает. Смазанно целует ее в твердо поджатый уголок рта, внутри продолжая двигаться с той же уверенной нежностью. Лэйн ощущает, как мышцы невольно сокращаются в такт его движениям. Твердая стена ловит каждое движение по инерции, стирая ткань до ниток и кожу до мяса. Лэйн покрывается бесчисленным количеством пунктирных полос, бегущих по области тела. Ритм постепенно ускоряется. Его таз бьет в ее лобок костяным молотом. Каждый бархатный толчок передает ударную волну по ее скелету — от крестца вверх, к позвонкам, заставляя зубы щелкать в такт. Большой палец Яна находит ее клитор — твердый, выдвинутый вперед бугорок, скользкий, как сырое мясо. Зацикливается в этом месте круговыми, дергаными движениями. Между ее ног, внутри, все хлюпает и булькает — Лэйн почти этого стыдится. Почти стыдится себя, почти стыдится Яна, стыдится своих похабных, обросших грязью фантазий о напарнике, которого вспоминает каждую ночь в духоте одеяла. Чье имя, наверняка, давно въелось в штукатурку обветшалой комнаты — Лэйн вторит его под нос, как мантру, каждый раз вытягивая себя из реальности далеко и надолго, вытягивая его образ из огрызков памяти. Нужно ли стыдится того, что так сильно желаешь? Прохладная рука Яна заключает лицо в потрепанные ладони, подмораживает щеки девушки, которые будто набиты раскаленными углями. Он слегка оттягивает нитку черного локона в сторону. Ее волосы рассыпаны по лицу идентичными полосами, что и на спине — они скрепляются на коже липким потом, отдаленно напоминая треснувшую маску у фарфоровой куклы, что по сути своей не так далеко от истины. Вся непоколебимость Лэйн рушится на глазах, оставляя за собой едва заметные следы чего-то другого, трепещущего, бьющегося. Живого. Ян не выдерживает. Снова срывается к Лэйн за поцелуем. Он касается ее губ с благоговением, словно прикасается к святыне, самому драгоценному камню — настолько нежное и осторожное касание, чтобы не повредить его грани, не лишить его первозданного блеска. Лэйн вся сжимается, скомкивается от такого невыносимого трепета: пальцы на ногах закручиваются в узлы, тромбы затягивают сердце, все нервы внутри сплетаются в тугой хватке. Все бьется в сладком спазме вплоть до мышечного отказа — она кончает. Дыхание рвется на клочья. Вдох застревает в горле, выдох вылетает хриплым, надтреснутым стоном. В несколько следующих мгновений, Яну удается ее догнать. Он дергается, как будто его ударяют током в поясницу. Член выскальзывает с мокрым чпоком, обнажая набухшую алую головку, блестящую от влаги. Его рука — узловатая, с выступающими синими реками на топографической карте кожи — резко опускается к основанию члена, где кожа еще сухая и горячая от напряжения. Три резких движения. Три точных выстрела. Первая полоска спермы выстреливает с глухим шлепком, разбиваясь о тонкую белую ткань ночного платья. Густая жемчужная жидкость мгновенно пропитывает полупрозрачный материал, превращая его в мокрую пелену, плотно прилипшую к впадине пупка. Ослепительно белое на белом. Различается лишь по влажному блеску и неестественной гладкости ткани. Вторая волна, чуть менее интенсивная, ложится косой линией вдоль ребер. Она скатывается по шелковистому полотну, оставляя за собой неровный след. Третья попытка — лишь прерывистая капля, выжатая из почти пустых резервуаров. Она повисает на кончике, пульсирует в такт последним спазмам, затем падает вниз, растягивая за собой тонкую прозрачную нить. Из легких Яна вырывается хриплый, сдавленный выдох. — За такое я наверное должен отдежурить сам, да?