Королівство

Запретить любовь — невозможно. Не в этом замке, где стены помнят больше, чем люди. Не в этих залах, где эхо шагов звучит громче, чем молитвы. Но что делать, когда любовь сама становится преступлением? Они — двое одинаковых душ, будто отзеркаленных. Братья по крови. Зеркала друг друга. И каждый раз, когда их взгляды встречаются в длинных, вычищенных до блеска коридорах, в холодных переходах между башнями, — в их глазах загорается что-то, что не может и не должно существовать. Слишком похоже. Слишком больно. В этих взглядах — мольба и признание, страх и стремление, прошлое и будущее, которых никогда не будет. Каждое мгновение, проведённое вместе, хочется сохранить в памяти как драгоценность… и тут же стереть, будто грех. Замок был их королевством. С детства — величественный и душный, с высокими окнами и гобеленами, изображающими сцены великих побед. Он стал их домом, их проклятием, их клеткой. Великий зал, где длинный дубовый стол простирался, как река, между ними и их отцом — королём. Он сидел во главе, в мантии, украшенной гербами предков, за грудой золотой посуды, — неподвижный, как статуя. А они сидели рядом, бок о бок, как и всегда, с детства. Плечо к плечу, будто незаметно для всех искали прикосновения, которого не должно было быть. Словно это родство было не кровью, а проклятием, связывающим души.  Иногда, украдкой взглянув друг на друга, они едва заметно прикасались друг к другу — якобы случайно, будто невинно. Но в этом прикосновении таилось всё: память детства, тоска по утраченной свободе и любовь, которую не осмеливались называть. Молчание между ними звучало громче любых слов. В этом молчании жили клятвы, страх, боль, и то самое тепло, которое они создавали лишь друг для друга — посреди холода каменных стен и ледяной тишины королевского зала. Внутренний двор, где весной расцветали магнолии й сирень, был их прибежищем. Здесь они могли быть просто Валя и Даня, а не принцы с печатями на кольцах. Бегали босиком по шелковистой траве, смеясь так, как будто над ними не висело небо королевских ожиданий. Но даже тогда за ними зорко наблюдали глаза слуг — вежливо приглушённые, но вездесущие. Те, кто всегда были рядом, чтобы подхватить, помочь, а потом — передать услышанное королю. Потому они убегали дальше, к своему тайному месту — за пышными кустами диких алых роз, туда, где скрывалось небольшое искусственное озерцо. Они садились на лужайку, усыпанную полевыми цветами, не думая о том, что испачкают дорогую ткань костюмов. В эти моменты ничто не имело значения, кроме одного: быть рядом, ещё хоть немного. Они знали — их уже ищут. Слуги обеспокоенно переглядываются, дворец живёт по расписанию, а они нарушают его, как нарушают и всё остальное. Но там, в своей зелёной крепости, они могли просто молчать. Или говорить — тихо, шёпотом, словно боялись разрушить заклинание. Один лежал, положив голову на колени другого, и тонкие пальцы перебирали тёмные локоны, мягко, почти молитвенно. Перед ними тихо колыхалась гладь воды, а над головой пели птицы. И именно там впервые родилось то, что позже стало запретом. Они не понимали этого в детстве. Они просто любили — щемяще, глубоко, без слов. Их сердца били в одном ритме, каждый взгляд приносил странную, неведомую эйфорию. Словно они были одним существом, расколотым на двоих. Комнаты. Их было две. Соединённые между собой одной большой, резной, двухстворчатой дверью из тёмного дерева. Просторные, величественные — с канделябрами на стенах, с коврами, привезёнными из далёких заморских стран, с картинами в тяжёлых золочёных рамах. В каждой — широкая двуспальная кровать, утопающая в бархатных подушках и простынях цвета корицы и вина. Над ней — прозрачный балдахин, расшитый тончайшими золотыми нитями, создающий иллюзию отделённости от мира. Будто защита. Будто сонное королевство — только для одного. Мебель — тёмная, резная, тяжёлая. Две двери из каждой комнаты вели на просторный балкон, усыпанный подушками, коврами, с креслами и подсвечниками. С балкона открывался тот самый вид — на внутренний двор, где цвели магнолии и сирень. В этих комнатах они выросли. Здесь прошло всё их детство. Здесь — их юность. Они ходили друг к другу, будто в своё отражение. Засыпали под одним одеялом, в родных объятиях, чувствуя себя в безопасности, как в детстве. Но с возрастом им всё чаще повторяли: “Вы уже слишком взрослые для этого.” Запрещали. Отдаляли. Разъединяли. Но никто не мог отнять у них ночи. Только ночью, когда прислуга уходила, и дворец засыпал, они могли быть собой. Тихо, почти неслышно, открывалась смежная дверь — и один приходил к другому. Садились на край кровати, обнимались, делились своими страхами, мечтами, шептали тайны, о которых нельзя было сказать днём. Иногда — просто лежали рядом, в молчании. Этого было достаточно. Это было всё. Любовь эта жила в них с самого рождения. Сначала — невинная, как утренний свет, как союз двух душ, словно предназначенных друг другу. А потом — всё изменилась. Стала тягучей. Запретной. Пугающе реальной. Стала тем, что нельзя было назвать, но невозможно было отвергнуть.                             *** В одну из таких ночей, стоя на балконе, они облокотились на резные перила, слегка обняв друг друга. Над ними раскинулось звёздное небо, усыпанное тысячами огоньков, некоторые из которых когда-нибудь срывались вниз, растворяясь в темноте. В тишине слышалось лишь заливистое пение цикад и далёкий шорох листвы. Они вновь говорили — тихо, будто боялись разбудить сам воздух — о том, что тревожило. — Дань… — первым нарушил молчание Валя, старший, голос у него был тёплый и немного сонный. — А что будет дальше? Нам вот-вот исполнится восемнадцать… Мы так и будем жить здесь? Даня ненадолго задумался. Его взгляд скользнул по небу, и в глазах отразился тонкий серп луны. — Наверное, да, — наконец сказал он. — Отец обещал передать трон тебе после своей смерти. Так что ты останешься. А я… Он не закончил. И не нужно было. Оба знали: престол принадлежит Вале — старшему. А Даня… он станет лишним. — А ты? — Валя повернул к нему лицо. — Хочешь сказать, что уйдёшь от меня? Даня не отвечал. Он и не говорил этого вслух, но внутри себя давно понимал: как только Валя взойдёт на трон, всё изменится. Не останется ни времени, ни места для ночных разговоров, для их маленького мира на двоих. Все эти моменты — станут прошлым. Он молча уронил голову на плечо Вали. Тот не отстранился. Только крепче прижал его к себе. Даня закрыл глаза и тяжело выдохнул. — А что нам остаётся, Валь? — прошептал он почти неслышно. — Ты сам всё знаешь. — Всё это… — он обвёл рукой внутренний двор, залитый лунным светом, — это твоё. Королевство ждёт тебя. И с каждой минутой ты будешь отдаляться. Не потому что захочешь. Потому что иначе нельзя. Ты погрузишься в дела, во власть, в то, что от тебя требует трон. И на меня у тебя не останется ни времени, ни… Он не договорил. Застрял между болью и страхом. Валя молчал. Его взгляд скользнул по лицу Дани, застывшему в полутени. Эти черты он знал, как собственные. Но сейчас, в этом свете, они казались какими-то взрослыми, усталыми, почти незнакомыми. Он поднял руку и провёл ею по щеке брата — так тихо, будто извинялся за всё, что должно было случиться. — Я не хочу… — выдохнул он. — Не хочу отдаляться. Не хочу жить в этом замке без тебя. Даня слабо усмехнулся, почти невесомо. — Мы оба знаем, что хочешь ты – тут не играет роли, Валь. Всё уже решено за нас. Валя взял его лицо в ладони. Осторожно, как что-то драгоценное, хрупкое, не смеящее быть тронутым. — Тогда давай хотя бы сейчас… побудем просто собой. Не принцами. Не наследниками. Просто мы. Он придвинулся ближе. Их лбы соприкоснулись, дыхание смешалось. В этот момент не было ни королевства, ни престола, ни законов. Был только этот балкон, запах ночных цветов, цикады и сердце, бьющееся где-то очень близко. Даня открыл глаза — в них не было страха. Только принятие. Только тепло, которое он больше не мог скрывать. Он скользнул рукой по запястью Вали, сжал его пальцы и сказал: — Побудь со мной. Хоть эту ночь. И тогда, не торопясь, словно боясь спугнуть это волшебство, Валя медленно наклонился вперёд. Их губы встретились в тихом, почти незаметном поцелуе. Не как у тех, кто страстно рвётся к друг другу — а как у тех, кто слишком долго ждал, слишком много боялся… и наконец-то позволил себе дышать. Валя чуть отстранился, посмотрел в глаза брата. Даня не отвёл взгляда. Его зрачки дрожали, как звёзды в воде. Их лбы снова коснулись. Даня сжал пальцы Вали крепче, и в этом прикосновении было всё: страх потерять, нежность, что ни разу не была названа, и любовь — та самая, неразрешённая, но всепоглощающая. Валя наклонился снова. Поцелуй стал глубже — мягче, теплее. Уже без робости. Его рука скользнула на затылок Дани, утонула в густых волосах, а вторая — легла на его талию, притягивая ближе, как будто пытался прижать к сердцу. Даня дрожал. Не от холода — от того, что чувствовал слишком много. Он отозвался губами — робко, с замиранием. И в то же время уверенно, будто впервые за всё время позволил себе то, чего так долго жаждал. Валя поцеловал его медленно, по-настоящему, почти благоговейно. Будто не дотронулся до брата — а до молитвы, до спасения, до любви, за которую можно и умереть. Мир снаружи исчез. Был только этот балкон, укрытый от глаз. Только ночь. Только их дыхание. Губы, касающиеся губ, раз за разом — не для страсти, а чтобы убедиться: я здесь. Я рядом. Я люблю. Когда они отстранились, Даня остался на его плече, глядя в звёзды. Валя не отпускал. И в этом объятии, в этом послевкусии поцелуя, не было ни вины, ни запрета. Только бесконечная, выстраданная, настоящая нежность. — Обещай… — прошептал Даня, всё ещё не отрываясь от него. — Что не уйдёшь. Что ты всегда… будешь со мной. Валя склонил голову, дотронулся губами до его виска. — Всегда.