симфония плоти.

Тени в гостиной комнате Беделии резво плясали в такт мерцанию свечей, романтично составленных на кофейном столике, их колебания напоминали пульсацию живого организма. Воздух был насыщен ароматами, которые она тщательно подбирала к его визиту: горьковатый нарцисс, тёплый пачули, едва уловимый оттенок миндаля - тонкий намёк на цианид, словно шутка для посвящённых. Она сидела в кресле, обтянутом кожей цвета венозной запёкшейся крови, уже почерневшей, с легким лишь намеком на красный, её пальцы медленно скользили по граням бокала с Château Lafite Rothschild 1982 года. Вино было тёмным, почти чёрным в свете ламп. Все выглядело так, словно она пыталась ему угодить. Будто жрец культа преподносит своему богу жертвоприношение, чтобы сохранить свою жизнь. Ганнибал Лектер напротив не просто сидел, элегантно скрестив ноги - он присутствовал, заполняя пространство так, будто даже воздух вокруг него становился плотнее, тяжелее. Его бордовый костюм был безупречен, но Беделия знала, что под этим слоем шерсти и шёлка скрывается нечто куда более интересное. Сегодня все было слишком бордовым: ее юбка, его костюм, вино в бокалах. И кровь, стынущая в ее жилах каждый раз, когда он начинает говорить. — Вы выбрали Caccini для фона, — заметил он, слегка наклонив голову. «Amarilli, mia bella» лилась из антикварного белого граммофона, так точно подходившего под интерьер дома Беделии, чистые ноты мелодии контрастировали с тем, что витало между ними. Эти двое были невероятны своей схожестью, и в то же время казались разными до ужаса. — А вы сразу узнали, — она натянуто улыбнулась, поднося бокал к губам. Голос Беделии монотнный, с заметным мурчанием, — Хотя я сомневаюсь, что это ваша любимая ария.   — Я предпочитаю «Dido’s Lament» Пёрселла, — его голос был бархатным, но в нём проскакивал звук, похожий на скольжение остро заточенного лезвия по коже, — Но Caccini… подходит для более глубинного разговора.   Он сделал паузу, и в этой паузе было больше смысла, чем в сотнях их профессиональных диалогов, которые возникали между ними во время приемов. Беделия умело увиливала от любой интимности в их профессиональной деятельности, однако Ганнибал настолько же умело настаивал на ней. И даже эта встреча скорее излишек его настойчивости. Беделия почувствовала, как по её спине пробежал холодок. Она знала, что он имел в виду. Настоящий разговор - это когда слова лишь прикрытие, ибо истина кроется в паузах, в дрожании ресниц, в том, как пальцы сжимают бокал чуть сильнее, чем того требуется. Вот только смотря на Ганнибала, она понимала, что это все не работало. Он тщательно скрывался за маской эстета и гастронома. — Вы сегодня особенно… метафоричны, — она провела языком по нижней губе, впитывая вкус вина и чувствуя, как алкоголь разливается теплом по телу.  — Метафоры — это то, что делает нашу жизнь съедобной, — его глаза сверкнули в полумраке, казалось бы, достаточно светлой гостиной, — Без них реальность была бы слишком грубой. Не так ли? Он встал, его тень на мгновение поглотила её. Женщина словно окунулась в омут, глубокий, темный, а со дна прямо на встречу ей поднималась хищная пасть. Ганнибал подошел к буфету, где стояла хрустальная ваза с гранатами. Взял один, длинные пальцы впились в кожуру и спокойно, без особых усилий разломил плод пополам. Алые зёрна брызнули, несколько упали на пергаментный лист старинной книги. Пальцы мужчины окрасились в бордовый, сладко пахнущий сок впитывался в его кожу. Так же кровь впитывается в ткань одежд. — Вы знаете, что в древности гранат считался символом искушения? — он подошел к сидящей в кресле женщине, поднёс половинку к ней, как подношение. Задал этот вопрос не с целью проверить ее знания, но с целью услышать ее видение. Беделия была одной из немногих, как считал Ганнибал, кто разделял его эстетскую натуру. — И разрушения, — добавила она, принимая плод. Их пальцы соприкоснулись, и она почувствовала его тепло, с горечью обжегшее ее кожу, — Персефона съела всего шесть зёрен - и этого хватило, чтобы привязать её к Аиду.   — Шесть — это слишком очевидно, — он улыбнулся, и в этой улыбке было что-то ненастоящее, как у тех кукол, что хранятся в витринах антикварных магазинов, а в голосе блеснул намек на насмешку, — Я бы остановился на одном. Самом сочном. Она замерла. Его слова висели в воздухе, женщина чувствовала себя мушкой, попавшей в паутину паука. Даже находясь в своем доме, в присутствии доктора Лектера ее тело окутывала мантия контроля. Глаза невольно опустились на половинку граната в ее руке: струйки сока стекали вниз по руке, спускаясь к локтю, впитываясь в ткань платья. Беделия поднесла плод к своему бокалу, надавив на кожуру: сладкий сок прыснул в вино. Бордовое смешалось с бордовым. — Вы всегда знаете, как заставить меня задуматься, — её голос звучал ровно, но под кожей уже бежали мурашки. Она прекрасно понимала, кто перед ней стоит.  — Это потому, что вы хотите думать, — он сделал шаг ближе, встав перед сидящей в кресле Беделие, — Большинство людей предпочитают не заглядывать вглубь. Но не вы.   Она подняла глаза. Лектер стоял к ней так близко, что она могла разглядеть мельчайшие детали его лица: лёгкие морщины у его глаз, ровный нос, выраженные скулы и извечно спокойный изучающий взгляд. На его костюме ни одной ворсинки, идеально выглаженная рубашка, галстук, едва выглядывающий из под пиджака. — А что, если я загляну слишком глубоко? — её шёпот был едва слышен. — Тогда, — он медленно провёл пальцем по её скуле, безмятежно касаясь кожи. Стоял возле нее, нависая как призрак, пока она сидела в кресле. ежась от бегущего по спине холода, — вы найдёте там меня.   Её сердце дрогнуло. Она знала, что это игра. Они оба знали. Но в этой игре не было правил - только вкус. И Беделия прекрасно понимала, каковы границы вкуса Ганнибала. Вот только ей не всегда удавалось считать его намерения. Лектер любил разговаривать с Беделией по той простой причине, что она тот же хищник, просто вжившийся в своей образ жертвы. Он знает ее секреты, ее страхи, тайны. И каждый раз пытается вытянуть ее из ее "костюма", под которым таится такой же человек, как и он. — Может, нам стоит перейти к десерту? — она игриво наклонила голову. Если играть с хищником, то по его правилам. Ганнибал замер, на его тонких губах блеснула ухмылка. Они уже давно сидят за одним столом. Просто блюдо ещё не подано.