элегия для Беделии.

Тишина. Ее рабочий кабинет тонет в полумраке. Мягкий свет настольной лампы дрожит, будто боится осветить слишком много пространства вокруг ее грациозной фигуры. Стены, увешанные дипломами и репродукциями классических картин, кажутся сейчас не защитой, а сжимающей клеткой. Кабинет был большим, едва ли не размером с обычную столовую. Она сидит за своим массивным столом, пальцы нервно перебирают страницы какой-то французской книги, что давно пылилась у нее на полках, но глаза просто скользят по тексту, не воспринимая смысла. Она чувствует его. Не запах, не звук — глухое присутствие. Как будто воздух в комнате стал гуще, тяжелее, пропитанный дорогим парфюмом и чем-то… медным. Кровь ведь всегда пахнет медью. Скрип половицы. Беделия замирает. — Доктор Дю Морье. Голос звучит так, будто он всегда был здесь, будто он просто ждал, когда она осознает его, когда почувствует. Она медленно поворачивается, все еще сидя за столом. Дверь в кабинет находилась позади нее, и женщина даже удивилась, как ему удалось бесшумно ее открыть. Ганнибал стоит в двух шагах от неё, его тёмный костюм сливается с тенями. Он не выглядит угрозой — он выглядит идеально, впрочем, как и всегда. Безупречный узел галстука, холодный блеск запонок, лёгкая улыбка, такая лживая и испещряющая. — Вы знали, что я приду. Беделия прикусывает внутреннюю сторону щеки, чтобы не дрогнуть. Она уже давно планировала побег из стальной хватки доктора Лектера, но тот все никак не позволял ей сбежать, парируя ее чувством вины и причастности. — Я знала, что вы найдете меня. — Знали? — он делает шаг вперёд, и Беделия в миг поднимается со стула, невольно отступает, чувствуя, как край стола впивается ей в спину. Смотрит на него голубыми глазами, в которых читается опаска. Он наслаждается этим. Видит, как её зрачки расширяются, как учащается пульс на её шее. Он будто волк, облизывающийся после трапезы маленьким ягненком. — Я продала вас ФБР, — говорит она прямо, потому что лгать бессмысленно. Ведь если он пришел, то уже знает. — Да, — его голос мягок, почти нежен, несмотря на то, какую печаль он испытывал, узнав о предательстве Беделии. Он его ожидал, но в любом случае пытался отрицать, — И это было… грубо. Он достаёт из внутреннего кармана пиджака скальпель. Лезвие ловит свет, сверкая, как серебряная змея, готовящаяся напасть на свою добычу, впрыснуть в нее яд и заглотить. Беделия не дышит. Воздух застрял где-то глубоко в горле, сопровождающийся нарастающим биением ее сердца. — Вы думали, они смогут меня удержать? — Я надеялась. — Надежда — это мило. Он движется так плавно, что она не успевает среагировать. Медленно рассматривает свой скальпель, с изящностью сверкающим под светом ламп. Ганнибал рывком хватает женщину под руку, разворачивая спиной и прижимая к себе. Его свободная рука резко, но не без бережливости впивается в её волосы, запрокидывая её голову назад на его плечо, оголяя ее дивную шейку. Лезвие касается её горла — не нажимая, просто скользит по коже, оставляя за собой тонкую розовую линию. Он пока не планирует пускать кровь, ему хочется послушать свою коллегу в последний раз. — Вы всегда восхищались моей работой, — шепчет он, губы почти касаются её уха. Хищно, без намека на интимность. Голос его не дрожит, не выдает ни капли трепета, все его действия выверены и точны, — Но вы никогда не понимали её сути. Первый надрез. Он делает его чуть ниже ключицы — аккуратно, точно, как художник, наносящий первый мазок на голый холст. Кровь не хлещет — она стекает, тёплая и густая, пропитывая белую блузку. Беделия сжимает зубы, широко раскрытыми глазами смотря в обреченную пустоту перед собой. — Вы хотели быть особенной, — он продолжает, медленно ведя лезвием вниз, к ложбинке между грудей, которая была свободна от блузки, чьи пуговицы были так рьяно расстегнуты, — Но вы совершили ошибку… Вы решили, что можете управлять мной. Второй надрез — глубже. На этот раз она вздрагивает, её ногти впиваются в ладони. У нее нет сил двигаться, хватка Ганнибала на ее волосах слишком сильна. — Ты… всегда знал, что я тебя предам. — Да, — он улыбается. Они долгое время обращались друг к другу на уважительное «вы», однако сейчас, когда Беделия окликнула его таким образом, он невольно вспомнил ее слова на одной из их консультация: «Вы мой пациент, мой коллега. Но не друг.» — Но ты сделала это скучно. Он отпускает её волосы, и Дю Морье едва удерживается на ногах. Его пальцы скользят по её щеке, стирая каплю крови. — Я приготовил для вас кое-что… изысканное. Он отступает на шаг, и только теперь Беделия замечает хирургический стол на колесиках позади него. И когда он только успел ввезти его в ее кабинет? На столе — врачебные инструменты, расставленные в безупречном порядке. Так на него похоже. — Садитесь, — Приказывает он мягко. Она не двигается. Ганнибал вздыхает, затем берет под локоть и словно кавалер, ведущий даму на танец, доводит ее до собственного кресла. Воздух вырывается из её лёгких, и она падает на мягкую обивку, давясь кашлем. — Устраивайтесь поудобнее. Она пытается сопротивляться, но его сила чудовищна. Ганнибал разворачивается, подходя к столу и стаскивая с него кожаные ремни. Возвращается к Беделии, которая все еще не бросила безуспешные попытки подняться, и пристёгивает её ремнями — запястья, лодыжки, шея. — Ты собираешься… съесть меня? — её голос дрожит, но в нём ещё слышится намек на трепетную надежду. Ганнибал растягивается в улыбке. — Нет, Беделия. Я собираюсь показать вам себя. Он берёт хирургические ножницы, медленно разрезает её блузку. Без намека на пошлость, лишь стремление к созданию своего нового шедевра. Кулинарного, эстетического. — Вы всегда хотели заглянуть мне в душу… Так посмотрите. Третий надрез. На этот раз — вертикальный, от грудины до живота. Беделия ловит воздух ртом, но не может вскрикнуть. Острая, пронзающая боль окутывает ее в районе живота. Она опускает глаза на свое тело, которое уже стало новым игрищем для доктора Лектера. Кровь хлещет, но он работает быстро — его пальцы раздвигают плоть, обнажая рёбра. Сквозь пелену ее предательства он все равно сохраняет бережливость по отношению к ней. — Видите? — Ганнибал наклоняется, его дыхание все такое же ровное и медленное, — Вы никогда меня не понимали. Он вводит руку внутрь. Беделия бьётся в истерике, но ремни держат. Шок пронзает голову, вместо криков боли изо рта выходят лишь искаженное скуление и хрипы. Она задыхается. А он копается в ее внутренностях, смотря на то, как она из последних сил встречает смерть. — Ты всегда... Ненавидел меня. — Нет, — он улыбается, — Я любил тебя. Именно поэтому это будет долго. Последнее, что она видит — его глаза, тёмные, как бездна, и собственное сердце, зажатое в его окровавленной ладони.