Кто же ты, мой милый ангел?

      Разглядывать кипящий город с большой высоты всегда очень нравилось Чонсу. Нравилось даже с небольшой, но все-таки высоты. Например, в школе он мог почти весь урок смотреть на машины, едущие туда-сюда по дороге. Или, если сидел у стены, рассматривал в окне ветви деревьев, колышащиеся даже от легкого ветерка. Если выдавался случай, то следил за кошкой или собакой, случайно забредшей на школьный двор. Но чаще, конечно, просто всматривался во все сразу. Иногда, когда прогуливался в одиночестве по городу, останавливался на виадуках и наблюдал за дорогой, порой за поездами. Больше всего нравились именно поезда, особенно товарные. Было в них что-то завораживающее.       А вне школы – и уже университета – Чонсу поднимался на крышу своего дома и сидел там. Зимой это почти невозможно: все-таки холод пронизывал до самых костей даже через куртку, а сидеть на голом покрытии хотя бы минуту означало отморозить себе все. С весны уже можно было хотя бы стоять, опершись о перила, и смотреть вниз. А вот лето позволяло свесить с самого края ноги, зацепившись за те же ограждения для безопасности, и наблюдать за всем. Даже в самый жаркий день Чонсу приходил, усаживался в свою любимую позу и наслаждался.       Сегодня он выбрался на крышу в обед, даже чуть позже – когда кончились все занятия. Июнь, конечно, не радовал своей погодой – душно, жарко, слишком солнечно; он весь вспотел, пока дошел до дома. Но на семнадцатом этаже дул небольшой ветерок, от которого становилось легче, свежее, даже несмотря на то, что Чонсу переоделся дома во все чистое и сухое.       Именно этим слабым ветерком парень наслаждался уже минут пять, подняв голову к небу. Улыбка растекалась по его лицу, глаза оставались прикрытыми, даже скорее зажмуренными, а волосы на лбу едва щекотали кожу. Даже закатное солнце не светило прямо через веки и не заставляло страдать от яркости. Хорошо, приятно, наверное, даже счастливо.       Фоновый шум города уже стал привычным, и Чонсу не обращал никакого внимания на детские визги, выкрики и рев моторов. Но где-то вдалеке мерзко просигналила машина, вынув его из маленького кокона наслаждения. Он сразу же посмотрел вниз – но там ничего не было. Точнее, не было ничего необычного: какие-то маленькие дети, больше похожие на цветные точки, бегали от одного куста к другому, играя, видимо, в догонялки; взрослые возвращались в свои дома с огромными сумками – наверняка с продуктами; курьер на мопеде вытащил из ящика что-то и понес в соседний дом. Никакой едущей машины, которой что-то могло помешать. Возможно, она проезжала в соседнем дворе или вообще где-то на основной дороге. Может, Чонсу вообще показалось.       Он вернулся к разглядыванию простой земной жизни. Забавно, что Чонсу называл ее «земной», будто он какое-то божество, следящее свысока за обычными людьми и их бытом. Он правда следил, но сам тоже относился к этим «обычным людям» с их «обычным бытом». Сам сдавал экзамены, сам подрабатывал и искал параллельно хорошую постоянную работу. Сам заводил отношения, разговаривал, ссорился и мирился. Сам страдал от боли и невольно причинял ее другим.       Иногда, когда слишком заглядывался, казалось, что если он сделает шаг, даже самый маленький, то избавится от всего, что у него есть: и от хорошего, и от плохого. Больше не будет ни любимого фруктового мороженого из круглосуточного, ни веселых лекций одного из самых молодых преподавателей, ни яркого синего неба, от которого только и хотелось, что улыбаться. Больше не будет ни профессоров, которые заставляют за одно занятие выучить от корки до корки все, что сами осваивали всю жизнь, ни длинной мучительной сессии, ни странных работодателей с завышенными требованиями, ни выматывающих людей вокруг с их бессмысленными конфликтами. Больше не будет никаких чувств, особенно давящей и разрывающей грудь боли и дикой усталости от всего вокруг. Всего лишь один шаг…       – Не советую. Это больно и не всегда срабатывает, – раздалось где-то над ухом бесстрастно, будто человек говорил о походе в магазин, а не о чем-то похуже.       Чонсу от неожиданности дернулся и резко поднял голову. Рядом с ним стоял какой-то юноша, беззаботно облокотившись на заграждения. Если бы не низкий голос, он бы подумал, что к нему подошла какая-то девушка. Хотя вряд ли бы девушка оделась так: полностью черный костюм, больше похожий на монашеский. Полы застегнутого доверху пиджака тянулись почти до самой земли, и издалека можно было бы подумать, что это скорее длинная юбка. Штаны тоже слишком походили на женскую юбку из-за того, насколько они свободно сидели на нем. Даже не сидели – болтались на его ногах, с виду очень худых. Но страннее всего выглядела накидка на голове, закрывающая приличную часть лица, – именно из-за нее сложился этот образ монахини. Еще немного, и все лицо скрылось бы за легкой темной тканью. Не было бы тогда видно ни иссиня-черных волос, ни бледноватого лица, ни выделяющейся на всем этом темной помады на губах. Удивительно, как юноша не сварился в таком черном и наверняка теплом наряде. Но все равно выглядело захватывающе.       Незнакомец, видимо, даже не повернулся к Чонсу, когда решил испугать его. Не смущало его и то, что Чонсу откровенно на него пялился уже пару минут точно, разглядывая все, что только можно. И оторвался от своего дела парень только тогда, когда чужое лицо едва подернулось – не едкой ухмылкой, а слегка теплой, радостной, и оттого странной улыбкой.       – А? – все, на что додумался Чонсу, завидев изменения в своем собеседнике.       – Не советую, – повторил неизвестный, все так же не поворачиваясь к нему. В голосе даже послышался смешок, но, возможно, это лишь показалось Чонсу. – Прыгать.       – Я не собирался.       Чонсу ничуть не выдал своего удивления, что человек рядом в какой-то мере угадал его намерения. Хотя сложно назвать это «намерением», лишь размышления о том, что может быть потом.       – Ты подумал, – уверенно и безапелляционно перебил парень поток мыслей Чонсу.       На это другой только усмехнулся, придумав почти сразу ответ, звучащий, по его мнению, достаточно убедительно:       – А разве не все задумываются о смерти, когда подходят к краю?       Забавно, что он сказал не «обрыв». Забавно, что «край» вырвался из него так естественно. Забавно, что он ненамеренно заложил такой двойной смысл в свои слова.       – Только эти «все» боятся, а вот ты – не особо, – ответил парень, все еще вглядываясь в даль перед собой. Его голос, в котором на секунду проскользнуло веселье, снова вернулся к спокойствию и холодной ровности. – Да и пугать тебя это, будем честны, перестало уже года два.       Чонсу застыл. Не хватало только открытого рта то ли от шока, то ли чего-то другого – все его мысли все равно кружились вокруг другого, а не осознания собственных эмоций. Почему он сказал это так, будто хорошо понимал Чонсу? Почему дал такой вполне точный срок? С чего взял, что Чонсу не боится? Что он вообще знает о Чонсу?       Юноша, словно почувствовав замешательство другого, медленно повернул к нему голову, и тогда перед Чонсу предстало полностью его лицо. Странно было это проговаривать даже внутри себя, но оно излучало спокойствие. Под пристальным взглядом глаз, таких же темных, как и все одеяние незнакомца, становилось отчего-то комфортнее, словно Чонсу разговаривал с кем-то очень близким, знакомым до кончиков пальцев, и не сомневался ни в чем. Губы снова растянулись в теплой улыбке, а в уголках глаз появились маленькие складочки. Хотелось смотреть на это вечно. Необыкновенно.       Однако надо было отвечать – Чонсу и без того долго молчал, разглядывая другого человека.       – А ты откуда знаешь? Следишь за мной?       Слова, несмотря на ступор, вышли шуточным, может, чуть нахальными. С другой стороны, почему бы и нет? Можно же было немного поиграть и поблефовать, да?       Юноша рядом опять стер со своего лица все эмоции, будто ничего и не было. От этого Чонсу должно было стать хоть чуть-чуть неудобнее, но почему-то ощущение комфорта не ушло. Зато и не усилилось.       – Да, каждый день, – сказал тот так, что нельзя было понять, правда это или нет.       Чонсу на секунду испугался и невольно принялся пристальнее разглядывать своего собеседника. Выражение лица совсем не изменилось, оставаясь таким же бесстрастным и не давая никакой подсказки на такой важный вопрос: стоит опасаться этого человека? Хотя юноша просто стоял рядом и смотрел на него в ответ. Ничего ужасного не было, кроме слишком подозрительных фраз. Даже нож или что-нибудь похуже незнакомцу негде было бы прятать – обычно в такой одежде не делают карманов. А даже если они у него и были, все равно это бы бросалось в глаза.              – Меня поражает, что ты больше испугался меня, чем своего желания прыгнуть под поезд пару дней назад, – произнес парень, глядя прямо на Чонсу. Насмешка слышалась лишь в интонации – да и ту уловил бы не каждый.       – Да откуда ты знаешь? – удивился Чонсу, не понимая, откуда человек узнал об этом. Из-за этого неожиданного вскрика, который наверняка услышали жильцы этажами ниже, парень поджал губы, сдерживая себя. – Ты что, мой дневник прочитал?       – Нет, – абсолютно безмятежно ответил он, чуть подняв свои острые плечи. – Ты даже не пишешь туда ничего такого. Сам же видел пару раз, как родители туда заглядывали.       Между двумя парнями наступила тишина, прерываемая городским шумом и детьми во дворе, визжащими на каждый свой проигрыш. Как под конец дня у этих кричащих вечных двигателей не садился голос, Чонсу не знал. Хотя в данный момент эта загадка молодых организмов волновала его меньше всего. Больше его ум занимало другое (уже даже не испуг!): почему после откровенных признаний в сталкерстве не хотелось никуда сбежать? Почему не хотелось побежать скорее в ближайший полицейский участок и написать заявление на странного парня в монашеском костюме? Почему сидеть вот так, на крыше у самого края, рядом с ним – так уютно? Даже в таком долгом молчании не было ничего, что заставляло бы Чонсу чувствовать себя не в своей тарелке. Особенно из-за двух почти черных глаз, смотрящих неотрывно прямо на него, и таких же темных губ, уже в который раз растянутых в улыбке. Почему у этого парня так часто менялось настроение?       Осмотрев еще раз загадочную фигуру возле себя, Чонсу отвернулся к городу – все равно время для ответной фразы было упущено. Закат догорал близко-близко к горизонту, освещая в последние минуты оживленные улицы. Редкие облака окрасились в различные цвета – от темно-синего до нежно-розового. Небо вдалеке тоже приняло приятный градиент – светло-светло-голубой плавно переходил в ярко-оранжевый. Хотя все стало таким: и высотки в паре кварталов от его дома, и зеленые холмы вокруг города, и даже сам Чонсу будто подсветился этими цветами. Так что из-за этого многообразия иссиня-черный костюм незнакомца тоже приобрел цвета, и облик, и без того теплый, стал еще теплее. Спокойно.       Еще немного, и город станет оранжево-желтым не из-за приятного, согревающего солнца, а из-за холодных фонарей, стоящих стройными рядами на улицах. Хотя холодные ли они – довольно-таки спорный вопрос. В душащей темноте именно под ними становилось легче. Именно на их свет слетались все мотыльки и жучки. Именно из-за них второй любимой вещью Чонсу после разглядывания земли с огромной высоты были ночные прогулки. Возможно, гулять нравилось еще и потому, что можно было точно стать самим собой. Но был ли Чонсу даже в такие моменты одиночества самим собой? Какой он вообще?       – О чем думаешь?       Чонсу оторвал взгляд от соседнего жилого здания и посмотрел на юношу. Он уже успел присесть рядом с ним и прильнуть к заграждениям – как, Чонсу не понял. Он не слышал ничего, даже вздоха или хотя бы шуршания ткани. Возможно, он просто настолько глубоко погрузился в пучину самокопаний, что ничего не заметил. Либо этот чтец мыслей умел еще и бесшумно передвигаться.       Парню, видимо, тоже надоело следить за людьми внизу, которые не совершали ничего необычного, и он поднял взгляд на Чонсу в ответ. Красоту заката он наверняка и не заметил. Или же заметил, но проигнорировал. Хотя Чонсу посмотрел на солнце всего пару минут – глаза потом жгло.       – Я думал, что ты знаешь, раз уж все мысли до этого читал, – пошутил Чонсу, не ответив прямо на вопрос. В каком-то смысле, это была правда, если верить словам этого человека.       – Хочу, чтобы ты мне сам это вслух сказал.       Серьезный тон немного смутил, из-за чего Чонсу невольно захотел честно рассказать все, о чем он думал. Он даже не задумался о том, что впервые увидел этого парня час назад, если не меньше, и уже приготовился открыть все свои секреты.       – А как тебя зовут? – все же переменил он тему. Хотя, на самом деле, ему это действительно минуту назад стало интересно.       – Хёнджун. А тебя? – спросил и собеседник с красивым именем. Почему Чонсу вообще подумал, что оно красивое?       – Чонсу, – ответил он, порываясь протянуть руку, но все же передумав это делать. Неловкости и так хватало; добавлять еще совсем не хотелось. – Почему ты спрашиваешь, будто не знаешь?       Хёнджун приоткрыл рот, чтобы что-то сказать, и тут же прикрыл, задумавшись над чем-то. Возможно, даже, что над ответом, хотя никакой особой сложности Чонсу не видел. Разве не этот молодой человек недавно раскрыл его маленькую тайну о поезде?       – А почему ты не удивился, что я это знаю? – спустя пару мгновений молчания переспросил Хёнджун, слегка наклонив голову.       Теперь уже Чонсу раскрыл рот – и тут же захлопнул; ответа на, казалось бы, легкий вопрос не находилось. Действительно, почему? Лишь немного он переживал об этом – и то в самом начале, а так больше испугался, что за ним кто-то следил. Да и испуг длился всего ничего, после чего спокойно это принял. Ну, может, пару раз подумал, что его собственное спокойствие по этому поводу очень странное.       Тишина затянулась, но никто Чонсу не подгонял. Наоборот, терпеливо ждали, пока хоть какой-то нормальный, осмысленный ответ не сформируется в его голове. Слава богу, что она хотя бы не гудела от всего хаоса внутри. Но всех мыслительных мощностей, задействованных в эти минуты, хватило лишь на скромное и тихое:       – Я не знаю…       Хёнджун тут же хихикнул, зажмурившись и обнажив краешки зубов. Выглядело это очень даже мило, и, если бы не смущение, Чонсу бы засмеялся вместе с ним. Ну, или хотя бы не смотрел на него, как последний дурак, с пустым взглядом.       Посмеявшись над его глупым выражением лица, парень вернулся к безмятежному созерцанию темнеющего неба. Его, судя по всему, вообще уже ничего не волновало, чего нельзя было сказать о Чонсу. Все клетки его замечательного мозга усиленно думали над тем, что же за парень уселся рядом с ним и так уверенно говорил обо всем, что связано с Чонсу.       Вряд ли бы простой сталкер, который задумал убить свою жертву в ближайшем лесу или сотворить что-то похуже, так спокойно наблюдал за меняющимся пейзажем и спрашивал, о чем он думает. Вряд ли бы какой-нибудь странник заглянул на крышу типовой многоэтажки, коих в городе сотни, и ни с того ни с сего заговорил про прыжки с высоты, еще и с таким цинизмом. Да вряд ли бы человек в принципе так себя вел! Какой нормальный парень лет двадцати-двадцати пяти стал бы садиться рядом, опираясь на нижнюю балку перил, и проговаривать чужие мысли? Еще шутить про это вместе с ним и над ним.       С другой стороны, все это было странно, но отнюдь не пугало. Сразу возникла идея, что к нему вдруг спустился какой-нибудь местный лесной дух или божество, управляющее районом. Может, даже сам Бог снизошел до простого уставшего студента, чтобы вдохновить его и направить на путь истинный. Других более-менее внятных объяснений у Чонсу не было, несмотря на то, что эти две теории нормальными можно было назвать только с огромной натяжкой.       Кто бы это мог быть среди реальных вариантов? Немногочисленных друзей он знал как облупленных – они бы никому ничего не сказали, да и Чонсу нечасто настолько им открывался. Среди знакомых в университете таких интересных и загадочных фигур он не видел, а если бы и видел, то точно бы запомнил – такой наряд всегда выделяется. А от простого прохожего ожидать таких знаний и откровений… Да и не было бы рядом с ним спокойно – как вообще может быть уютно, если случайный парень знает про личный дневник?       Прогнав одну и ту же мысль по кругу в двадцатый раз и позабыв совсем, ради чего он поднялся на крышу, Чонсу глубоко вздохнул, и решил подумать над вопросом. Точнее, вопрос уже был – оставалось лишь подобрать слова, которые не заставят смутиться ни его, ни Хёнджуна. Идея прямо спросить о том, владеет ли тот телепатией, могла привести к очередной шутке или усмешке в лучшем случае, про худший он решил не думать. Аккуратно поинтересоваться о происхождении, например, не бог или лесной дух Хёнджун, означало приятную поездку в лучшее место с рейтингом в пять звезд для душевнобольных и последующий отдых в течение месяца среди таких же любителей поговорить о Наполеоне. Просто узнать, знакомы ли они, – так и без того было понятно, что Хёнджун откуда-то его знает.       После третьего подряд тяжелого вздоха парень отвлекся от созерцания вечерних улиц под собой и повернулся, вопрошающе глянув на Чонсу. Тот тоже повернулся, почувствовав на себе пристальный взгляд, и увидел забавное выражение лица: брови чуть нахмурились от непонимания, но все равно приподнялись, как бы спрашивая за своего хозяина. Глаза широко раскрылись, будто готовые выпасть. Губы подернулись, выгнулись, будто человек безмолвно задавал вопрос, все ли хорошо.              Усмехнувшись про себя, Чонсу вздохнул в четвертый раз, решившись наконец узнать все, что его интересовало вот уже минут двадцать:       – Хёнджун, – тихо произнес он. Когда ему в ответ промычали, он продолжил: – А ты кто?       Парень еще раз промычал и задумался. Глаза взметнулись вверх, словно ища на потолке неба ответ, а губы поджались, запрещая говорить всю правду. По крайней мере, так подумал Чонсу, но тем не менее примерно ждал, блуждая взглядом по чужому лицу. Оно уже даже казалось знакомо, будто он десятки раз видел его на улицах. Но этого точно не могло быть.       – Точного названия нет, но христиане это вроде называют «ангелом-хранителем», так что можешь называть меня так, – сказал Хёнджун, когда наконец нашел ответ.       – Звучит логично…       И впрямь – Чонсу верил в Бога всю свою сознательную жизнь, так что мог и додуматься. Ангелы же должны охранять своих подопечных от опасностей, направлять на светлый путь, подсказывать и советовать. По крайней мере, именно такое определение он слышал с детства от родителей и читал во всяких детских книжках. И ведь это Хёнджун сделал – посоветовал не прыгать. Хотя…       – А разве тебя должно быть видно? – поинтересовался Чонсу, когда что-то не сошлось в его голове.       – Если необходимо, то становлюсь видимым. Например, как сейчас, – ответил Хёнджун, пожав плечами. Он снова создавал вид, будто в его словах не было ничего странного. – Ты меня мог иногда видеть в толпе, но это редко. Не люблю быть среди стольких людей.       – Не, не видел… Такой наряд я бы заметил издалека… – задумчиво пробурчал Чонсу.       – Я обычно такое не ношу, просто сегодня решил надеть. Нравится?       Юноша бесшумно встал, также бесшумно отошел на пару метров и стал кружиться вокруг своей оси, когда убедился, что Чонсу на него смотрит. На самом деле, разглядеть в опустившихся сумерках его было непросто, так что пришлось напрячь зрение. Но, несмотря на это неудобство, такой показ произвел прекрасное впечатление. Чонсу замер, завороженно наблюдая за этим гипнотическим танцем. Фалды чуть поднялись над землей, а накидка, свисавшая все это время с головы, немного обнажила бледные острые ключицы. Выражение лица Хёнджуна он не видел, но знал – чувствовал, – что юноша светился от счастья. А еще он не понимал, почему все, на что он смотрел, было лишь этими элементами одежды. Почему его не заинтересовала прядь, выбившаяся из прически, или длинные рукава пиджака?       Покружившись еще пару раз в свете городских огней, Хёнджун остановился и, шатаясь из-за головокружения, пошел обратно к краю. Чонсу на секунду подумал о том, чтобы подхватить его, но после заметил небольшой румянец на щеках, наверняка от неожиданной физической активности.       – Выглядишь круто, – он едва удержался от слова «восхитительно». С другой стороны, а что было в этом слове плохого? Но даже на такую скудную похвалу ему прошептали «спасибо». – А почему надел? Я думал, у вас дресс-код – быть в белом-пушистом…       – Ты бы еще больше верил тому, что написано о нас, – ехидно ответил Хёнджун, садясь обратно и свешивая ноги с высоты. – Помни, что все это, – он обвел руками воздух, намекая на что-то, – создавалось людьми для людей в виде законов и руководств к жизни. В реальности все может быть совсем иначе.       Чонсу понимающе замычал, признавая, что это в какой-то мере было правдой.       – И что, ты каждый день со мной?       – Каждую секунду, – бесстрастно сказал Хёнджун, отделив каждое слово.       – Да я не понимаю, издеваешься ты надо мной или нет! – заныл Чонсу, сложив руки вдоль перил и положив на них голову. Если бы он переписывался с одним из друзей, то наверняка бы наставил кучу слезливых смайликов.       Чонсу не видел ничего, но слышал, как другой широко улыбнулся, что-то ему ответив, а потом и почувствовал в своих волосах руку. Сразу стало немного стыдно за слегка ребяческое поведение, и на лице растеклось тепло.       – Говорю чистую правду, – заговорил Хёнджун, дождавшись, когда Чонсу поднимет свою тяжелую от усталости голову. – Прости, что мы вот так вот поступаем, но это наша работа – оберегать вас. Хоть и выглядим, как Эдвард Каллен.       Они оба засмеялись с глуповатой шутки.       – Господи, фу, – открестился от него Чонсу, не желая ничего слышать о том, что «ангелы» все же покидают своих подопечных на время их сна.       Когда они перестали улыбаться, как дураки, и утихомирились, Чонсу задумался, будет ли нормально устроить маленький допрос для Хёнджуна по поводу его неземной жизни. Как-то было странно его спрашивать о том, что же он делает каждый день, чем занимается в свободное время и как он вообще стал таким. Что-то в этом было личное, даже интимное, особенно в последнем вопросе. Хотя разве не так налаживают отношения люди – задавая друг другу вопросы и разговаривая обо всем на свете? Но можно ли было назвать Хёнджуна человеком? Все-таки он сказал, что его можно называть «ангелом».       – И что, ты знаешь обо мне все-все? – разрушил тишину Чонсу своим вопросом. – Даже то, что я забыл?       – И да и нет. Я знаю, о чем ты сейчас думаешь, что ты хочешь, что не хочешь. Я знаю некоторые твои воспоминания, но я не скажу, куда пропал твой проездной три года назад, уж прости. Я тоже человек.       – Жалко… – вздохнул Чонсу, поняв, что никогда его, видимо, не найдет. Но тут же ухо зацепилось за последние слова: – Ты тоже человек?       – Был им раньше. А сейчас уже двадцать с лишним лет наблюдаю за тобой.       Хёнджуну надоело смотреть на разноцветные огни вдалеке, и он, аккуратно скатившись с выступа, лег спиной прямо на обшивку крыши, не заботясь о грязи, скопившейся здесь за несколько лет. Его ничуть не волновало, что костюм может запачкаться так, что не отмоется даже с самым дорогим порошком в самой дорогой прачечной. А остывшая поверхность, которая начала сразу же холодить кожу через слои шелковой ткани, была смело проигнорирована. Зато он в таком положении мог насладиться редкими тусклыми звездами на небе и начать складывать их в различные узоры.       – О… Интересно… – задумчиво ответил Чонсу, повторив действия другого, но застонал, ощутив неприятный холод оголенными руками. – А как ты стал таким?       – По глупости, – проговорил Хёнджун, не отрываясь от своего нового занятия. – Поэтому и спрашиваю тебя, о чем думаешь. Ты же хочешь поговорить, так что давай поговорим о всяком.       – Ну скажи!       Из-за настойчивого голоса и прожигающего взгляда Хёнджуну пришлось отвлечься от нового созвездия, созданного две секунды назад, и посмотреть прямо в глаза Чонсу, невербально выпытывающие всю его подноготную. Но в этот момент вспомнилось кое-что из далекого прошлого, когда он так же лежал в чистом поле среди высокой травы и каких-то желтых цветов, слушал лягушачьи песни и водил своим тонким, детским пальцем по небосводу, соединяя разноцветные точки в созвездия. Знал он их, конечно, плохо, но каким-то образом он убеждал своего друга, увлеченно слушающего его небылицы, что три бело-желтые звезды определенно были Лебедем, а кривой четырехугольник – Козерогом. Наверное, большую роль сыграли его уверенный голос и опыт чтения дедушкиной книги.       Из-за этого давнего воспоминания Хёнджун почувствовал, как на лице расцвела скромная улыбка. В груди стало тепло и приятно – то же он ощущал и в деревне у дедушки с бабушкой. Но в реальность его, к сожалению, вернул заинтересованный и упрашивающий голос, без конца повторяющий одно и то же. Удивительно, что этот человек пару часов назад думал о прыжке.       – Мы подписывали соглашение о неразглашении, так что сказать тебе не смогу, – наконец сказал Хёнджун с явной иронией. – Я уже и без того много рассказал о нашей работе.       – И что, тебе влетит? – забеспокоился Чонсу, перестав теребить его за локоть. Странно, что Хёнджун не почувствовал его теплой ладони, пока не увидел.       – Да нет, – хмыкнул он, – об этом не запрещается говорить. Но и не поощряется.       – Понятно… То есть, ты меня сейчас обманул?       – Лишь немного, – от слабого толчка в отместку увернуться Хёнджуну помог только опыт и чужая яркая мысль, пролетевшая в голове. – Так как у тебя дела? Почему ты здесь уже пятый час сидишь?       Чонсу, услышав вопрос, лег обратно на спину и задумался. Хёнджун слышал все, что роилось у того в голове, но спокойно ждал, пока понурый парень сам не начнет говорить о своих проблемах. Иначе быть не могло.       Он наблюдал, как грудь медленно поднялась и так же медленно опустилась, как тело немного расслабилось, готовясь к буре, а ладони, лежавшие где-то на животе, закрыли лицо, спасая Чонсу от стыда за слезы. Настала тишина, в которой было слышно все. Голова Чонсу вмиг опустела.              – Я так устал… – приглушенно начал он. Даже через преграду было слышно, как тяжело ему это давалось. – Знаешь, когда кажется, что день за днем ты кому-то что-то должен? Иногда хочется исчезнуть хотя бы на пару часов, чтобы никто не дергал.       Хёнджун слегка повернул голову, как будто невзначай оценивая его состояние. Этот короткий взгляд, спокойный и чуть задумчивый, был куда красноречивее любых вопросов. Чонсу вдруг не глядя на него почувствовал, что может говорить без слов. Но все же продолжил, ощущая освобождение от незримых оков:       – Родители вечно спорят со мной, даже не слыша, что я им говорю, – послышался первый всхлип. – Для них я какой-то неправильный, что ли. Им всегда нужно, чтобы я делал так, как они хотят, при этом без каких-либо объяснений. А если не делаю – все, я испортил себе жизнь, им жизнь и вообще, я неблагодарный сын.       Хёнджун вспомнил, как года три назад Чонсу высказал свое мнение по поводу какой-то неважной вещи, и это совершенно не понравилось матери. Неделю тот ходил, не понимая, на что обиделся его самый близкий человек и в чем он виноват, но терпел ее игнорирование и холодные взгляды. Это происходило и раньше, но именно в этот раз это слишком задело Чонсу. Хотя сложно сказать, что он «терпел»: ночью Хёнджун слышал тяжелое дыхание и неумелые попытки скрыть, как нос заложило от слез. Тогда же впервые появилась ужасная мысль, сильно испугавшая его. Но ничего поделать с этим Хёнджун еще не мог.       Сейчас Чонсу умело сглаживал большинство углов, притворяясь примерным сыном. Соглашался со всем или хотя бы не спорил, даже если был уверен в своей правоте. Не делился своими мыслями и переживаниями, не заводил с родителями глубоких разговоров, не рассказывал практически ничего о себе. За стенами квартиры он немного становился собой. Делал то, что хотел. От этого он, правда, чувствовал себя плохо, будто он обманщик и ведет двойную жизнь.       Но иногда, если не сдерживался, все же проговаривался о чем-то, и тогда на него могли вылиться обвинения, что он не уважает старших и постоянно пререкается с ними. В такие дни после ссор он тихо уходил к себе в комнату, забивался в дальний угол, поджав колени, и долго думал, что есть уважение. Как его выражать, но при этом не убивать себя внутри? Любят ли его родители? Если любят, то почему каждый раз делают ему больно? Почему до сих пор указывают, что делать с его жизнью? И почему он должен их всегда прощать, потому что любит их, но они не обязаны делать то же?       Чонсу всхлипнул еще раз и попытался подавить слезы, но ладонь Хёнджуна ласково огладила плечо в поддержке. Однако эффект это дало прямо противоположный – горячие слезы полились сильнее, сверкая, как звезды, в свете городских огней. Впервые Хёнджун кого-то утешал.       – Они меня еще и уговаривали пойти в другой университет. Я еле уговорил их, что мой вполне неплохой, а направление дает много полезного, – голос Чонсу потихоньку срывался, грудь ходила ходуном, но он все не прекращал. – Но знаешь что? Я проучился, но у меня ощущение, что это все было впустую. Я доучиваюсь только потому, что надо, но кому это надо?       Пока Чонсу все продолжал говорить, в груди Хёнджун почувствовал острый укол. От чужого ощущения безысходности, скопившегося за столько времени, стало не по себе, хотя он об этом знал. Он слышал каждую неделю эти мысли у себя в голове, но от того, что Чонсу сейчас по сути признавался самому себе, становилось гораздо больнее. Захотелось крепко обнять его, но Хёнджун только аккуратно поддел его руку и раскрыл покрасневшее влажное лицо, сжав при этом ладонь.       – И знаешь еще что бесит больше всего? Все вокруг такие счастливые, веселые, что-то делают, чего-то добиваются, а я будто стою на месте. Застрял и не знаю, как от этого уйти. Я даже делать ничего не хочу, только уехать куда-нибудь далеко и начать жить там, – почти прокричал Чонсу, убрав и вторую руку со своего лица, а потом ненадолго замолчал.       Теперь Хёнджун вспомнил самого себя лет в двадцать. Тоже не знал, куда пойти, что делать и как жить. Резко после маленького уютного школьного мира перед ним предстал огромный, шумный, вечно куда-то спешащий мир взрослых, где его, такого молодого и скромного, задавят в секунду и даже не заметят. Если и заметят, то скажут, что все его проблемы слишком детские и не стоят никакого внимания. Хёнджун к этому до сих пор не привык, хоть и прошло уже столько времени с его смерти и начала работы в компании.       Странные там, на самом деле, люди – открещиваются от всех земных названий, имен, понятий, но при этом называют себя «небесными посланниками». Зачем – Хёнджун так и не понял. Как и его коллеги, такие же, как он, хранители живых. Дружбы с ними он не завел, но иногда все же перебрасывался парой фраз. Тогда он еще и понял, что не все так же ответственно следят за своими подопечными. Один мужчина игнорировал мысли порученного ему ребенка, уходя в запой, и не заметил, как малыш уже продумал план своей смерти. Девушка не хотела постоянно быть рядом, из-за чего пару раз еле успевала спасти своего человека. Женщина постоянно спорила с девочкой, совсем не думая о том, что она этим с ней делает. А парень вообще не понимал суть и просто продолжал жить своей жизнью, совсем не обращая внимания на работу. И это не были единичные случаи. Зачем все эти люди соглашались подписывать контракт, а не уходили в какое-то подобие рая?       Но Хёнджун бы, наверное, не согласился на это, если бы узнал, кого ему дадут после обучения. Распределителем был либо полный дурак, либо гениальный шутник. Других вариантов он не придумал. Хотя понял подвох он только тогда, когда маленький Чонсу подрос и стал слишком похож на его давнего «звездного» друга.       – А постоянное «У тебя должно быть много друзей, пока молодой»? Господи, мне моих хватает, не лезьте, пожалуйста, в мою жизнь… – за время размышлений Хёнджуна Чонсу уже успел сменить тему. Когда именно – Хёнджун не понял. Но точно расслышал, что еще немного, и Чонсу окончательно сорвется на истерику. – У меня и так ощущение, что у всех вокруг по сто лучших друзей и крепкие отношения, а у меня только хорошие приятели, приходящие и через секунду уходящие. Зачем вы давите на это? Или эти псевдошуточные возмущения, что я работу никак найти не могу. Они даже ни разу не пытались сейчас попробовать устроиться куда-нибудь, почему они имеют право говорить, что я не стараюсь?       И это Хёнджун не раз слышал, когда стоял за спиной у Чонсу на всяких семейных собраниях. Подавать мысленные сигналы, что Хёнджун его понимает, было, очевидно, бесполезно, но все равно теплилась надежда, что это успокаивало парня. Он надеялся, что Чонсу почувствует когда-нибудь, как он сжимает его плечо, как гладит по голове или шепчет ругательства в сторону далеких от его проблем родственников. Или почувствует, в конце концов, что знает о том, что на столе Чонсу вечно лежат распечатанные резюме, на телефоне висят сотни сообщений об отказе, а на онлайн-бирже миллионы предложений работать по пятнадцать часов за гроши. Даже в кафе, где Чонсу подрабатывал на первом курсе, условия были лучше.       В какой-то момент Чонсу замолк, продолжая бесшумно плакать. Ему хотелось в голос прорыдаться, чтобы сбросить всю боль, лежащую тяжелым грузом на сердце, но он разучился это делать еще в младшей школе, когда отец злобно посмотрел на него. Падать с велосипеда и содрать до мяса кожу было больно, но ощущать на себе его взгляд оказалось страшнее.              А Хёнджун все продолжал едва заметно улыбаться, приободряя, и поглаживать руку, напоминая о своем присутствии. Если до этого он слышал, как где-то проскальзывала мысль, что лучше ему не доверять, то теперь Чонсу не думал о нем. Точнее, думал, но не в негативном ключе, будто Хёнджун какой-то опасный преступник. Возможно, это было то самое беспричинное доверие, о котором писали в инструкции во время обучения. То самое сверхъестественное, что случается очень, очень редко.       Последние минуты они ни о чем не говорили, только смотрели на темное небо и крепко держались за руки. Чонсу уже перестал плакать, а недавнюю истерику почти без крика выдавали лишь опухшие глаза и глубокое прерывистое дыхание. Слезы высохли, а вместе с ними ненадолго ушли и переживания. От чего-то захотелось жить дальше. Именно жить, а не просто волочить свое существование и делать все на автомате, не задумываясь над тем, для чего это. Это ли было облегчением?       Когда солнце давным-давно окончательно скрылось за горизонтом, стало прохладнее, но ни Хёнджун, ни Чонсу этого не заметили. Однако сейчас, пролежав как минимум полчаса на холодном, шершавом покрытии, Чонсу поежился – он не планировал сидеть так долго наверху, а потому пришел в легкой летней футболке. Он и не собирался выкладывать все свои мысли, показывать слабости, а потом искать созвездия вместе со своим… кем? Другом? Хранителем? Наверное, все же просто близким, который никуда никогда не уйдет. От этого уголки губ поползли вверх, и в груди зажглось теплое пламя.       Вдруг в его кармане прозвенел то ли будильник, то ли таймер. Хёнджун осторожно присел, наблюдая за тем, как Чонсу подорвался и стал просмотривать в телефоне входящие сообщения. Видимо, мать стала его беспокойно расспрашивать, где он пропадал все это время. Дверь на крышу резко скрипнула и хлопнула, едва не заглушив Чонсу с его поспешными прощаниями.       «Глупый ребенок», – совсем беззлобно усмехнулся Хёнджун в мыслях, тоже поднявшись на ноги и опершись на заграждения.       Внизу все немного затихло, но продолжало жить. Какая-то девочка с мамой вышла погулять, наверняка уговорив сходить посмотреть на красивые фонарики в ближайшем парке. Машина, похожая с высоты на такси, остановилась и высадила молодого паренька с пышным букетом. На дороге люди направлялись кто куда: кто-то бежал домой, к своей семье, на поздний ужин, кто-то торопился на свидание, определенно первое, кто-то бродил с камерой, стараясь запечатлеть всю красоту окружающего мира.       Жизнь их всех продолжалась, но жизнь Хенджуна остановилась еще почти двадцать пять лет назад, когда он точно так же, как Чонсу, подошел к краю типовой многоэтажки здания и сделал шаг в неизвестность. Зачем – он до сих пор не знал, а потому сожалел, что поступил так глупо. Может, все же за эту глупость ему дали Чонсу?       Но надо было возвращаться к своей бесконечной работе. Чонсу уже забежал в квартиру, встретив домочадцев на кухне, и снова стал думать о том, как он устал от всего. Наверняка мать спросила его о чем-то, о чем он обычно не говорил. Или же просто чем-то расстроила. Плохо.       Дверь на крышу в последний раз за этот день скрипнула, впустив ненадолго июньский воздух в душный подъезд. Человек, только что ее закрывший, вздохнул и растворился во тьме лестничного пролета, словно его тут никогда и не было. Но он точно теперь существовал для одного скромного парня, живущего в квартире на десятом этаже.