Тень Мары

      Жаркое лето вступает в свои права, покрывая поляну многообразием полевых цветов. Над поляной вьются стрекозы, их крылья переливаются на солнце, как слюда, а в тени у корней прячутся лесные духи — полевики или цветочницы, что берегут бутоны от злого увядания. Где-то вдали слышится, как журчит река, а звук водопада, разбивающего речную гладь, раздается по всей округе.       Мальчишка по имени Озар, собрав красивый венок из полевых цветов, торопится обратно в деревню, чтобы порадовать братца. Небольшие ладошки аккуратно держат его, боясь, что с подарка упадет хоть один лепесток. И почему поляна так далеко? Мальчишка спешит, ноги его заплетаются, но он хочет как можно быстрее увидеть старшего.       Деревня под названием Ранвирск встречает мальчика необычной тишиной; некоторые жители, закрывая ставни, прячутся в домах, другие — вешают обереги на пороге. Страх проскальзывает в щели. Местные оборачиваются на мальчика, перешептываются о чем-то своем, но Озару нет дела до них. Его главная цель — найти брата. Ведь последний месяц Чимин сам не свой, словно беду какую чует и боится радоваться, из-за чего редко выходит из дома и совсем не улыбается. Лишь Чонгуку под силу вызвать скромную улыбку у омеги.       Озар бежит чуть ли не с высунутым языком, и вот за небольшим холмиком начинает виднеться родной дом. Не замечая сидящих на крыльце родителей, мальчишка кричит:       — Братец! Выходи, Чимин!       В ответ тишина.       И лишь папа, сидящий в объятиях отца, горько всхлипывает, услышав имя своего старшего сына, и цепляется костлявыми пальцами за крепкое плечо. У мальчика по спине пробегает холодок; руки, держащие венок, начинают подрагивать. Карие глаза скачут по лицам родителей, выискивая ответы на незаданные вопросы, что мелькают в голове.       — Папа? — тихо-тихо зовет Озар. — Что произошло? Где Чимин?       — Мой сынок, мой омега! — завывает папа, а его хриплый голос, от которого хочется спрятаться, проникает в каждую клеточку души. — Мой лучезарный мальчик…       Отец, держащий супруга в объятьях, лишь качает головой и поджимает тонкие губы, будто едва себя сдерживает, дабы не пролить горькие слезы. Он поднимает старшего омегу на руки, уносит в дом и укладывает в постель. Затем, уложив его на пуховое одеяло, мягко приглаживает светлые растрепанные волосы супруга, лишь искусанные губы которого ярко пылают на фоне белой простыни. Всхлипы продолжаются, а омега шепчет только имя сына.       Снаружи доносится шум, и от нетерпения Озар выскакивает наружу — кто-то же должен ему рассказать, что произошло, в конце концов! У колодца стоит Чонгук, глаза его красные и пылают неистовством. Отец тоже выходит наружу, закрывая за собой дверь.       — Чонгук, ступай домой.       — Это правда? Они забрали его? — хриплый голос молодого альфы кажется совсем тихим. — Кто дал им право?! — срывается он на крик.       Видеть такого Чонгука страшно, и Озар прячется за скамьей, боясь быть замеченным. Он прижимает венок к себе, теперь совсем не волнуясь, что может помять его; не боясь, что васильки больше не будут столь прекрасны, как его Чимин.       — Не кричи, имей уважение к старшим, сынок! — отец подходит ближе, хватая Чонгука за плечо. — Богиня Морана пометила Чимина, и теперь его предназначение — помогать народу, избавляя от нечисти деревни и столицы. Это честь!       — Честь?! Да мне Ирай сказал, что его выволокли из дома, как тряпичную куклу. Я бежал, слыша, как он кричит и зовет меня! Но не успел, отец перехватил. — Чонгук зарывается пальцами в темные волосы, сжимая их у корней. — Бежал, как мог бежал, да не успел. От семьи родной забрали, выбора ему не дали. Я же обещал защищать, обещал быть рядом. Не выполнил… — Чонгук прикрывает глаза.       — Перестань! Быть избранным богиней — честь. Чимин теперь станет частью семьи омег. Он теперь Мара. — Старший встряхивает парня, приводя его в чувства. — Чимин будет расти среди хороших людей, его всему обучат. Все с ним будет хорошо. Долг свой ты выплатил давно.       — И пусть вы его больше не увидите? И пусть вы больше никогда не сможете назвать его своим сыном?       Чонгук пугается своих же слов. Он не совсем понимал, что произошло, но теперь, произнеся вслух все эти слова, его накрыло осознание: Чимин больше никогда не появится в деревне и никогда ему не улыбнется; Чонгук больше никогда не услышит его нежного голоса.       Озар, сидевший все это время тихо, как полевая мышь, всхлипывает: неужели его брат больше никогда не вернется? Он, конечно слыхал о помеченных Мораной — об омегах в алых плащах, что истребляют нечисть и живут они в Срединных землях. Но никто не знает их настоящих имен.       Чонгук резко сбрасывает руку главы семейства Пак со своего плеча: с него хватит этих успокаивающих речей. Он разворачивается и быстрым шагом уходит прочь — ноги сами несут его к водопаду на реке. Он оглушает, и Чонгук рычит от злости, отчаяния и боли, что накрывают его с головой. Тело подводит, и альфа падает на траву, чувствуя, как его душа будто разрывается на мелкие кусочки. Боги отвернулись от него — иначе он не может объяснить произошедшее.       Жизнь несправедлива. Чимин был его маленьким лучиком света; омегой, которого Чонгук обещал защищать… Обещал, да не сдержал слово.       — Забрали… — горько шепчет Чонгук.       Он поднимает взгляд ввысь — небо сегодня особенно голубое. Чимин любил часами лежать на траве, просто рассматривая облака и считая летающих птиц.       Чонгук до крови кусает нижнюю губу — в воздухе больше не будет витать аромат меда и васильков. Он больше никогда не увидит Чимина, больше не заглянет в его глаза, не услышит радостный смех. Чимин больше не кинется на него с объятиями, больше не переступит порог дома с корзиной пирогов, которые приготовил его папа ранним утром. Не раздаст щелбаны, когда Ирай и Чонгук будут ругаться из-за какой-то глупости. Больше никакой теплоты чужих рук, никакой заботы… Он больше не увидит его.       Больше не увидит… И это до невозможности больно.       Мары, помеченные богиней Мораной, никогда не возвращаются домой, оставаясь с другими омегами на всю свою жизнь. Наделенные особой силой и умом, они не имеют права иметь ни семьи, ни брака, ни любви, потому что не дозволено Марам связывать свою жизнь с альфами.       Они отданы Моране навеки.       С ухода Чимина прошло чуть больше двух месяцев, и теперь Озар занимается хозяйством с отцом: нужно помогать семье.       Проснувшись, он сразу умывается, бежит к отцу и, только разобравшись со скотом, возвращается домой, чтобы позавтракать. В доме до сих пор пахнет медом и васильками: папа старается ставить на стол пиалу дикого меда и цветы в память о том, что Чимин жил тут.       Призадумавшись, Озар понимает, что давно не видел Чонгука — нужно отдать ему найденный оберег, который когда-то принадлежал его старшему брату. Он был сделан в местной кузне, когда Чонгук решил порадовать Чимина на Коляду и подался ради этого в помощники к кузнецу.       Озар забирает под подушкой вещицу, выбегает из дома и направляется к Чонгуку. Мальчишка сначала стучит, только потом замечая, что дверь в дом приоткрыта, и прислушивается к голосам внутри:       — Почему не остановил?! Он смерть свою пошел искать!       — Ты хотел, чтобы я его привязал? — задает вопрос отец Чонгука. — Он сам выбрал такую жизнь. Пусть будет так. Вернется, коль пожелает, после того, как пройдет этот путь.       — Ежели выживет... — с горечью в голосе замечает папа Чонгука.       Озар молча возвращается домой.       Чонгук тоже ушел, оставив его совсем одного…

****

Восемь лет спустя.

      Мороз пробирает до костей — зима нынче будет лютая. Сухие ветки покачиваются под натиском колючего ветра, издавая неприятный для слуха звук. Где-то вдали слышится противное карканье ворона, что все это время преследует альфу. Руки его продрогли, ноги промокли, но терпения ему не занимать. Он упорно продолжает сидеть, прислушиваясь к посторонним звукам.       Неужели слухи были лишь слухами и нет тут никакой нечисти? Не звали его, вот и следовало идти своим путем. Но героизм всегда просыпается в ненужное время.       Пальцы, обтянутые кожей перчаток, касаются веточек, с которых свисают ягоды рябины. Чонгук сжимает одну, раздавливая ее между пальцами, как вдруг раздается подозрительный шум. Он незамедлительно тянется к маске, скрывая под ней свою личность, и втягивает носом воздух.       — Неужто упырь? — хрипло тянет парень.       Чонгук встает, тянется за своим мечом, что за эти годы стал его лучшим другом. Он точно не один в этом лесу — чувствует, как смертью пахнет. И вскоре видит в шагах пятидесяти от него прячущийся за деревом силуэт.       — Не соврали, — улыбаясь, проговаривает Чонгук. — Не зря морозил свой зад.       Он, предвкушая будущую бойню, хватается за рукоятку меча удобнее и ступает по мокрому снегу, но все его планы идут к лешему, потому что справа мелькает фигура в алом плаще.       Все происходит слишком быстро: человек в алом двигается бесшумно, но стремительно, словно он сотни раз репетировал этот момент. Одно четко выверенное движение — и в упыря летит топор, попадая прямо в его череп. Нечисть падает, хрипя, тянется своими гнилыми лапами, сгребая снег, но человек в плаще оказывается над ним слишком быстро, придавливая ногой к сырой земле. Он опускается над нечистью, касаясь загнивающего загривка, и тут наконец-то Чонгук оживает.       С его губ слетает вздох, ведь он видит, как незнакомец тянет за нити жизни, что отсвечивают в предрассветном лесу золотом. Голова упыря поднимается за плавным движением; мелькает кинжал — и крепкая рука перерезает нити.       Чонгук за восемь лет своих скитаний по Срединным землям впервые видит Мару воочию. Он уже совсем потерял надежду, но вот избранный Мореной стоит перед ним, совсем близко. Боги услышали его молитвы? Неужели сама Морана благоволит ему?       Мара же, почуяв неладное, поднимает голову, вглядываясь в ту сторону, где находится Чонгук. Под алым капюшоном лица не видно, но альфа уверен, что его заметили. Чувствует это. Все еще державший перерезанные нити незнакомец отпускает их и забирает свой топор. Делает он все это медленно, совсем бесшумно. Чонгук облизывает пересохшие губы, решает первым сделать шаг, но, стоит ему ступить ближе, в дерево справа от него вонзается топор — совсем близко.       — Вот и познакомились.       Чонгук оглядывается на топор, что должен был остаться в стволе дерева рядом с ним, как вдруг чувствует что-то острое у своей шеи. Альфа гулко сглатывает, искренне удивляясь быстроте Мары.       — Думал, о вашей скорости легенды лишь слагают, но, как вижу, это правда, — голос Чонгука под маской слегка искажен, уж такова магия Мороков. — Я не собираюсь вредить тебе, Мара.       Рука, что держит кинжал у горла, не дрожит. В крылья носа забивается запах смерти, а еще — чего-то отдаленно знакомого. Кажется, Мара настроен решительно и точно не дружелюбно. Чонгук помнит, что наставник рассказывал о том, как все с осторожностью относятся к Морокам, но не думал, что все настолько плохо.       — Я ищу одного омегу, его привели к вам ребенком. Уж не подскажешь, где мне его искать?       Ответа альфа не слышит, терпение его кончается, и, последовав примеру, он тоже действует решительно — выбивает из чужих рук кинжал, перехватывая его в воздухе, и приставляет острие в опасной близости от лица под алым капюшоном.       Но Мара оказывается быстрее и хитрее: подсечка — и Морок лежит на мокром снегу, ощущая, как колючий холод пробирается прямо под одежду. Чонгук не чувствует свой меч и, открыв глаза, видит, как Мара стоит над ним, направив его же оружие на него. Твердая рука держит его меч уверенно; воинственный вид Мары не пугает, а, наоборот, восхищает. И альфа рад, что под маской не видно его искренней улыбки, ведь это может сильнее разозлить последователя богини Мораны.       Чонгук продолжает смиренно лежать на снегу, складывая губы в трубочку. По мрачному лесу разносится свист — Мара лишь крепче перехватывает меч, ожидая подвох. А когда в спину что-то тычется, омега от неожиданности падает прямо на лежащего Морока. Воспользовавшись моментом, альфа откидывает свой меч в сторону, опрокидывает Мару на спину, и скрывавший личность алый капюшон спадает, открывая лицо.       Чонгук замирает точно статуя, чувствует, как в горле застревают слова. Прямо под ним лежит омега с такими знакомыми чертами лица и с почти забытым изгибом губ, что перехватывает дыхание. Вот только волосы, что были чернее ночи, теперь белые, как снег под ними, а глаза больше не медового оттенка — в них лишь застывшие глыбы льда. Чонгук тянет носом воздух, пытаясь найти знакомый аромат васильков и дикого меда, но его нет… Он чувствует только смерть.       За спиной альфы слышится громкое пыхтение — Мара отводит взгляд от маски, замечая за ними коня.       — Играть честно Мороки не умеют, — на выдохе произносит Мара. — А ты, животинка, предатель. Я же перед тем, как увидеть упыря, яблоко тебе дал.       Чонгук отмирает: голос тот же, что и восемь лет назад.       Столько лет скитаний, попыток найти место, где живут Мары, и все было тщетно. Чонгук, по правде говоря, уже сдался, думая, что судьбы их разошлись давно и сама богиня Морана не хочет сводить когда-то близких друзей. Именно тогда парень и нашел Морока — когда отчаялся и не хотел искать пути домой. В тот момент он выбор свой сделал и остался у него. Старый альфа обучил всему, рассказал всю историю жизни и как он стал таким.       — Не надейся, малец. Мары и Мороки уже долгое время не сражаются бок о бок. Помню я историю моего наставника, тот же слышал ее от своего. Говорил, мол, Мороки были созданы для защиты Мар. Правда, не верю я ему: каждый раз сталкиваясь с омегами, настроены они были враждебно.       — Уверен, что, встреть я Чимина, все изменилось бы. Мы же росли вместе.       — Наивный ты, ох наивный… — усмехнулся тогда Морок.       — Что с тобой стало? — вопрос с губ Чонгука слетает быстрее, чем он успевает обдумать его.       Чимин — точно он! — под ним хмурится, руки его тянутся к чужой маске, но резко меняют траекторию движения, сбрасывая с себя Морока. Мара бьет альфу ногой и бежит, теряясь в лесу, словно его не было тут. Чонгук, потрясенный произошедшем, падает обратно спиной на снег. Конь его нависает над хозяином, тыча своей мокрой мордой в него.       — Вот мы и встретились с ним, Василек.       Стряхнув с себя остатки былой гордости, Чонгук седлает Василька и направляется дальше в Ранвирск. Домой.       Ближе к вечеру, заранее спрятав плащ и маску, Чонгук въезжает на коне в место, где рос и был счастлив. В деревне все также тихо, каждый занят своим делом даже в лютую зиму. Альфа видит, как скопище деток катится с горки — их смех разлетается по округе звонким колокольчиком. Все больше жителей замечают альфу, перешептываясь.       — Уж глазам своим не верю, неужели боги со мной играют? — веселый голос раздается за спиной. — Дорогу домой наконец-то нашел?       Чонгук оборачивается, спрыгивая с коня. Голос этот знаком ему, ведь принадлежит лучшему другу. Ирай вымахал больше него; его светлые волосы раскинуты по плечам, лишь у лица заплетены две маленькие косы. Голубые глаза чистые, как водная гладь, а улыбка — словно яркое солнце. Чонгук подходит к нему, заключая в крепкие объятия. От друга пахнет домом.       — Как родные?       — Живем, здравы все. — Ирай обхватывает Чонгука за голову, всматриваясь в его лицо. — Восемь лет… Неужто путь свой отыскал? Отчего решил вернуться?       Ирай был единственным, кто знал, почему Чонгук решил покинуть свое родное селение. Знал и не осуждал, обещал посмотреть за семьей друга и пожелал удачи.       — Так и не расскажешь, — Чонгук вздыхает. — Он не появлялся тут?       — Нет конечно. Запрещено же, — отвечает Ирай, хмурясь и поджимая губы. — Знаешь, слухи разные ходили. Не знаю, можно ли верить им, но… — голос альфы переходит в шепот: — Слышал, плохо все в Срединных землях. Произошел разлад между Сератом и Шахаром. Шахар пытался найти всех Мороков и собрать свою армию, дабы бросить вызов Серату. Но только государь Серата хитер и силен, он слышал о великом разладе между Мороками и Марами и решил играть так же грязно, как его противник. И Мар оказалось больше, чем Мороков.       — Они натравили их друг на друга?       — Неизвестно, друг мой. Поле битвы было залито кровью, мало кто жив остался. — Ирай кивает в сторону, предлагая отойти подальше. — Вояки говорят, что среди дружинников были найдены трупы омег в алых плащах.       Чонгук хмурится: не слышал он об этом, ведь специально все это время находился как можно дальше от войны. Не знал, что все было настолько плохо. И как только государям хватило совести ставить воинственных Мар против Мороков? Но раз уж произошел разлад, то что же пережил тогда Чимин и что с ним стало?       Помнит Чонгук рассказы своего наставника о том, что Мары отличаются невероятной красотой, густыми черными косами да мраморной кожей. А сегодня Чимин предстал перед ним совсем иной: волосы, глаза… Что случилось на войне между Сератом и Шахаром?       Ирай обхватывает плечо друга, сжимая его пальцами.       — Озар, узнав, хотел отправиться прямо в гущу событий. Да не пустили мы его, — проговаривает друг Чонгука, поджав губы и кивком головы показывая на кузню. — Работает не покладая рук.       — Странно. Мой путь проходил через небольшую деревню на севере, и там на привале я услыхал о том, что в лесу завелся упырь. Всю ночь просидел в лесу с мокрым задом, но под утро убедился в чужих словах. Там был упырь — свирепый такой. Я уже было напал на него, чтобы голову его отрубить, как вдруг красным вихрем передо мной появился он. Его топор в воздухе просвистел, найдя свою цель в черепе упыря. Я застыл, околдованный происходящим… Нити жизни были перерезаны чужим кинжалом.       — Неужто Мара?       — Мара. Убить меня пытался…       — Чонгук, что такое? — задает вопрос Ирай, замечая выражения лица друга и видя его задумчивый взгляд.       — Чимин это был. Только вот не было вороной косы, алых губ да мраморной кожи, — Чонгук говорит тихо, боится, что Озар из кузни услышит о брате. — Волосы — точно снег, глаза — штормовое небо.       — Не узнал тебя?       — Я в маске был, а голос под ней искажается. Он убежал, а я даже не успел остановить. Его вид обескуражил меня. Не думал уже, что встречу его.       — Мокошь нити свои хитро плетет. Уж если пути ваши сошлись спустя столько лет, то так тому и быть. — Ирай похлопывает по крепкому плечу друга. — Иди к родным, Чонгук. Кто знает, вдруг захочешь еще сбежать на поиски.       Чонгук кивает вслед уходящему Ираю, думая о том, что делать дальше. Стоит ли завтра отдохнувшим по следам пойти, не поздно ли будет? Но ноги его сами несут к порогу кузни: за дверью жаром пышет, слышится звон металла да грубый говор кузнецов.       Он топчется на месте, не зная, как младшенькому в глаза заглянуть. Но дверь отворяется, выпуская пар из кузни наружу. Альфа чувствует, как от контраста температуры начинает покалывать лицо. Взгляд его встречается с медовыми глазами, и душа падает в пятки.       — Чонгук? — на выдохе произносит мальчишка.       Аль не мальчишка уже? Перед Чонгуком стоит взрослый парень — уж выше него на полголовы, широкие плечи, длинные ноги, коротко стриженые волосы.       — Что ты тут забыл? — грубо выдает Озар, не давая Чонгуку ни шанса слова вставить. — Катись туда, откуда пришел. Не ждут тебя тут.       Брат Чимина отпихивает Чонгука, спускаясь по ступеням вниз. Альфа вздыхает: осудить поведение младшего не может, потому что понимает, на что он злится.       — Стой, давай поговорим.       — Не о чем мне говорить с тобой, — ядовито бросает Озар. — Каждый пошел своей дорогой, вот и возвращайся.       — Я ушел на поиски Чимина. Все восемь лет только этим и занимался. Только не вышло ничего…       Озар разворачивается к старому знакомому, сокращает расстояние до минимума и хватает его длинными пальцами за плащ, заглядывая в черноту глаз напротив.       — Искал? Не нашел? — второй рукой Озар достает тот самый оберег, хватает грубо альфу за руку и вкладывает его Чонгуку в руку. — Нет его, Чонгук! Похоронили. Он погиб на поле битвы по воле государей, что отправили на верную смерть. Все Мары мертвы. Я лично своими руками копал могилу. Искал он… Тьфу!       Озар разворачивается и практически испаряется — лишь следы на мокром снегу напоминают об их недавнем разговоре.       Чонгук же не мог сойти с ума? Он этим утром видел Чимина… Иль играет кто с его разумом дурман-травой. Но этого не может быть, в лесу точно был Чимин. Пусть немного другой, но точно он. Чонгук никогда ни с кем не спутает омегу.       Альфа тянет за поводья Василька и бредет в сторону родительского дома. Папа сидит во дворе, щиплет перья у живности, а из ведра рядом с ним валит пар. Он окунает тушку птицы в горячую воду и продолжает свое дело.       Чонгук улыбается: его родитель почти не изменился, лишь появилось больше проседи у висков да руки морщинами покрылись. Словно почуяв чужое присутствие, папа поднимает голову, поправляя платок на голове, и его взгляд замирает на Чонгуке.       Минутный шок, принятие происходящего, опрокинутое ведро с горячей водой, слезы и хриплый голос у самого уха:       — Живой вернулся… Сынок! — всхлипывает папа. — Отец не поверит! Мы совсем надежду потеряли. Да что ж это мы на улице стоим?! Заходи в дом, накормлю тебя, напою.       В доме пахнет все так же: только что испеченным хлебом, тушеным мясом да свежим квасом. Чонгук сидит за столом, чувствуя на себе две пары внимательных глаз. Он безумно скучал по дому, по родителям, вот только сейчас чувствует себя не в своей тарелке — гложет его многое.       — Поведай нам, где все это время был. Нашел ли то, ради чего ушел из дома? — спрашивает вечером старейшина.       — Много где был, нашел свое призвание,— отвечает Чонгук, но он обещал наставнику никому не рассказывать о том, что он Морок. Даже родителям. — Вы как? Как дела в деревне?       Отец губы в тонкую линию поджимает, щуря глаза. Знает, что сын что-то не договаривает, но решает не давить на него. Понимает, что ни к чему хорошему не приведет этот разговор, поэтому принимается рассказывать о том, что случилось за эти годы в деревне.       — А что насчет Серата с Шахаром? — осторожно спрашивает Чонгук. — Известно ли, что случилось?       — Мы мало слышали. Но государи грязные игры ведут. Не ведаю, что такого случилось на поле боя, но… — старейшина вздыхает. — Ты говорил уже с Озаром?       — Да… — Чонгук облизывает губы.       — Мне жаль, Чонгук. Мы хотели написать тебе, но не знали куда, — произносит папа, переставляя блюда на столе. — Тяжелый период был. Домой вернуть Мар нельзя, поэтому Озар с друзьями своими и отцом отправились туда, где все произошло. Отвезли тела омег в храм Мораны и там похоронили.       Омега встает со скамьи, поджимает губы, вытирая влажные руки о фартук.       — Мне вправду жаль. Кто ж знавал, что Чимин будет избран Мораной? Даже мыслей не было ни у нас, ни у родителей Чимина. Поэтому не запрещали вам время вместе проводить. Думали, что поженитесь, как подрастете. Но Мокошь иные нити сплела для вас.       — Как? — Чонгук приоткрывает рот. — Вы желали, чтобы мы поженились?       — Конечно. Думаешь, иначе тебе позволено бы было проводить столько времени с Чимином? — ухмыляется старейшина. — Волосы его тоже разрешали трогать только потому, что знали, что вы вместе будете. Ой, как же взрослые омеги причитали…       Чонгук рвано выдыхает, вспоминая детство, проведенное тут. А ведь правда, никто из альф не был так близок с омегами, как Чонгук с Чимином. Ирай вечно шутки странные пускал, но разве альфе было дело до них? Его центром внимания был Чимин. Он правда часто расплетал его тугую косу и заплетал заново, вставляя в нее васильки. Многие косо на них глядели, перешептываясь, но не смели мешать.       Пальцы Чонгука неосознанно дергаются, думаю о шелке любимых волос. Тут альфа вспоминает об обереге, что грубо вложил ему в ладонь Озар, и достает его. В руке у него лежит кулон с лунным камнем.       — Чую, путь твой еще не закончен, — вдруг произносит отец, замечая диковинную вещицу.       — Почему не закончен? — всхлипывает папа. — Ходил, бродил — хватит. Мертвых не вернуть к жизни. Боль пройдет, просто нужно время.       Чонгук знает, что папа прав. И, возможно, он согласился бы с этим, если бы не утренняя встреча: Чимин жив, и Чонгук уверен в этом — остается только найти его и узнать обо всем, что произошло за последние восемь лет.       — Я… — Чонгук поднимает взгляд на родителей, — даже будь на то моя воля, не остался бы здесь надолго. Как вы и сказали, Мокошь наплела нитей — теперь придется распутывать клубок. — Альфа тянется за своими пожитками — придется все рассказать родителям. Руки его нащупывают пластину, маска с мордой шакала оказывается на столе. — Мое предназначение — ходить в маске да от нечисти избавлять простой народ.       — Защитник Мары, — шепчет отец, всматриваясь в маску, что лежит на обеденном столе. — Морок, точно тень, следует за Марой, оберегая ее и сражаясь с ней бок о бок… Скажи, сынок, ты, когда уходил, знал, что должен найти Морока?       — Нет. Я просто шел, доверяя своему чутью. Так и вышел на Морока, что охотился на мавку.       Папа, стоящий все это время молча, горько всхлипывает, отворачиваясь от всех. Руки у него дрожат, а морщинистые пальцы поправляют фартук и затягивают платок на голове потуже.       — Иди в купальню да ложись потом отдыхать. — Дрогнувший родительский голос оставляет на сердце Чонгука рубцы. — Нечего тут рассиживаться. Я пойду приготовлю еды в дорогу.       — Папа.       — Ни слова! — отрезает он. — Хочешь убедиться сам — иди. Пусть Морана сама покажет, что стало с детьми ее.       Папа скрывается за дверьми в комнату, в которой стоит небольшая лохань и где можно искупаться. А Чонгук совсем по-детски смотрит на отца. Помощи он не ищет, да и поддержки ему не нужно — он просто хочет увидеть в отцовских глазах понимание. Да и не верит Чонгук словам Озара, Ирая и родителей: воочию видел Чимина в рассветных лучах — в этом сомнений быть не может.       — Отдохни, я пока коня твоего в порядок приведу. Как звать животину?       — Василек, — отвечает Чонгук, а отец хмыкает, удрученно качая головой, пока сын делает вид, что не видит этого. — Изведать у меня ничего не хочешь?       — А что ведать, сын? Доверился ли ты зову сердца, когда ушел из дома? Я не хотел тебе препятствовать, пусть папа и был против. Таить не буду, думал, что даже если ты и найдешь Мар, то выгонят тебя и не пустят к Чимину. Но не знал, что на пути твоем появится Морок и ты найдешь в нем наставника. Считаю, что нити твои с Чимином сплетены крепко — возможно, Морана сжалится над вами и переродитесь вы супругами в новой жизни.       Чонгук встает со скамьи, убирает свою маску обратно. Сердце его колотится, точно птичка в клетке. Ему не нужна другая жизнь, ему не нужно перерождение.       — Я не хочу быть с ним в другой жизни. Он мне нужен в этой, и я найду его, — уверенно говорит альфа, и это пугает даже его самого.       — Пусть судьба тебе благоволит.       У Чонгука нет плана, но он готов на все. И пусть даже сама богиня Морана встанет на его пути, ограждая от дитя своего, он зубами вырвет Чимина, заберет себе и наконец-то признается ему в чувствах своих.

****

      На рассвете альфа собирает все, что приготовил папа, седлает Василька и выдвигается в путь, последний раз взглянув на дом семьи Пак. Он не знает, вернется ли сюда, сможет ли привести в отчий дом Чимина, но ощущает наверняка, что пути их еще пересекутся.       Альфа, втянув морозный воздух носом, прикрывает глаза, прислушиваясь к звукам леса. Возможно, стоит начать поиски с места первой встречи, только вот следы исчезли за ночь, да и Чимин может искусно скрываться от чужих глаз.       — Где же искать тебя, маленькая Мара?.. — Чонгук гладит крепкую шею коня, чувствуя тревогу. — Маленькая Мара… — Чонгук вспоминает тот ужасный день и задается вопросом: — Куда же тебя забрали в тот день?       Альфа хватает за поводья Василька и направляется на юг. У него нет карты, нет мысли о том, в каком храме могли жить Мары, но что-то ему подсказывает, что стоит искать там, где молятся богине Моране.       Дорога оказывается долгой, не обходится без трудностей, но по пути Чонгуку попадается убитая кем-то нечисть. Альфа знает, что только Мара может убить нечисть не отсекая голову — нужно лишь перерезать нити, которые избранники Мораны видят.       К ночи пятого дня Чонгук добирается до юга Серата — туда, где леса всегда густые, а зимы — теплые. Чем дальше они скачут с Васильком, тем тревожнее становится животное, словно чувствуя произошедшее здесь когда-то. Чонгуку самому интересно, что тут произошло, почему Мары исчезли и отчего Чимин больше походит на покойника, нежели живого.       Вдали Морок замечает храм, некогда служивший пристанищем и обителью для всех, кто хотел помолиться богине Моране. Но сейчас каменное строение выглядит совсем заброшенным, и Чонгук спрыгивает с Василька, давая коню время на отдых.       — И что думаешь, Василек? Просто крикнуть, и он отзовется? — в ответ конь фыркает, отвернувшись от предложения хозяина. — Спасибо, думал, мы с тобой на одной стороне. Ой, ну конечно, он же тебя яблоком подсластил. Продажный ты, Василек. Впрочем, позови я его по имени, прилетит мне в голову лишь тот топор.       Чонгук присаживается на корточки у храма, глаза его рыщут в поисках следов, но не видит он ничего. Морок встает, поправляя плащ; позади него топчется Василек, хрустя — вновь! — яблоком, и тут в спину альфе упирается что-то острое.       Он хмыкает, слегка качая головой, приподнимает руки, показывая, что безоружен. Ведь меч оставил на сохранение предателю, который стоит и доедает фрукт.       — Вот мы и встретились вновь, маленькая Мара.       — Что тебе нужно?       — Не так встречают старых друзей.       — Все мои друзья мертвы, — выдает он, толкая Чонгука к дверям храма. — А с тобой меня ничего не связывает, Морок.       Альфа столько яда никогда от Чимина не слышал — что за лютая ненависть к Морокам?       — Не думал, что похоронишь меня. — Чонгук тормозит, все еще с поднятыми руками поворачиваясь к Чимину. — Ты знал, что Тень Мары — это Морок?       — Я знаю, что Мороки — безжалостные убийцы и Марам они не друзья. Давай так, Морок: сейчас ты возьмешь своего коня и отправишься туда, откуда явился. И пути наши с тобой никогда больше не пересекутся.       — Что стало с твоими волосами и глазами?       Омега от вопроса замирает, приоткрывая рот, но быстро берет себя в руки.       — Не твое дело, — отвечает он и перекидывает косу за спину.       — Раньше ты не позволял себе так говорить со мной. Стоило мне оказаться рядом, как смелость твоя исчезала, уступая место смущенной улыбке да радости. А сейчас с такой ненавистью глядишь, — тихо говорит Чонгук и сглатывает с трудом, чувствуя, как ладони в кожаных перчатках потеют от волнения.       Крепкая рука Мары слабеет, кинжал уже не направлен на незваного гостя, а серые, как штормовое небо, глаза смотрят осторожно. Но поза говорит за себя: Чимин чует подвох в каждом слове и считает, что если потеряет внимание, то получит нож в спину.       — Я сейчас сниму маску, но попрошу не убивать, Мара. Оружия у меня нет, я весь в твоей власти. — Чонгук поднимает руку выше и хватается за маску Морока на лице. Он видит, как Чимин вскидывает руку, будто чуя подвох. — Тише, я восемь лет искал тебя не ради этого.       — Что? О каких восьми годах ты говор… — Чимин замолкает, хмурясь, но затем с его губ срывается тихий стон удивления, что разносится по лесу. — Чонгук?       — Твоя личная тень, Мара. — Альфа улыбается мягко, подходит ближе, но держит дистанцию. — Теперь мы поговорим, не пытаясь убить друг друга?       Мара проходит мимо точно вихрь, открывая двери храма, и задерживается на пороге, бросая взгляд через плечо.       — Коня привяжи, сам заходи. — Чимин поджимает губы. — Только без глупостей, Морок…       Чонгук кивает, направляется к предателю, что за еду второй раз уже практически продал его, и хлопает рукой по шее животного.       — Кажется, нас ненавидят. — Василек, будто не соглашаясь со словами хозяина, фыркает и брыкается. — Хорошо, меня ненавидят. А я ведь сделать ничего не успел. Ладно, предатель, думаю, если я не вернусь, ты быстро мне замену отыщешь.       — Ты долго с конем будешь тайнами своими делиться? — слышится из храма голос Чимина.       Морок переступает порог святилища — разграбленного, забытого. Свечи разбросаны по всему его каменному полу, трещины на котором напоминают паутину. Чимин в холодном заброшенном храме выглядит настолько гармонично, что Чонгука эта мысль пугает. Сквозь окна пробивается лунный свет, ветер шепчет чужие имена, и Морок чувствует, как по спине его скользят тени.       Мара молчит, держась особняком. Чонгук решает первым сесть на уцелевшую скамью, в руках он сжимает свою маску и чувствует, как Чимин не сводит с нее взгляд.       — Она у каждого своя… — зачем-то произносит Чонгук. — Эту мне передал мой…       — Наставник. Я знаю, как вас обучают, — обрывает Чимин.       — А… — Чонгук не знает с чего начать — Чимин совсем не похож на себя прежнего. — Может, ты поведаешь, что произошло. Ирай обрывками изложил о битве.       — И ты хочешь сказать, что тебя там не было? — ядовито ухмыляется омега, не сводя взгляд с маски.       — Нет. Мы с Александром были слишком далеко, даже не знали о том, что происходило в этих землях. Я не сражался за Шахар. Разве мог я принять сторону его и пойти против вас?       — Спроси у товарищей своих. Они уж нашли в себе силы убить моих братьев! — Чимин поджимает губы, прикусывая язык.       — Мы одиночки, — шепчет Чонгук.       — Рад за вас. А меня лишили одной семьи, потом забрали вторую. — Чимин подходит ко второй скамье, опираясь руками о ее спинку. — И что сейчас? Тоже хочешь лишить меня чего-то? Так я скажу тебе, Чонгук: у меня нечего забирать. Даже жизнь забрать не в силах ты мою.       — Что с тобой стало? Поведай мне.       — Так уж тебе и интересно, — фыркает Мара.       — Знаешь, твоя ненависть к Морокам ясна, но я ни в чем не виноват. Я искал тебя все восемь лет! Ушел за тобой, покинув деревню и оставив все, что было моей жизнью. Блуждал месяцами, голодая, ночуя в лесу. Но так и не смог найти тебя. А потом на третий год моих скитаний я встретил Морока. Решил, что так у меня будет больше шансов найти тебя. Но хитрый Александр сказал, чтобы я даже не пытался искать Мар. — Чонгук встает со скамьи, сокращая между ним и Чимином расстояние. — Я искал тебя каждый день. Засыпал с именем твоим на устах и просыпался с тяжестью на сердце.       — Нашел. Что дальше, Морок? — почти шипит Чимин.       — Хватит плеваться ядом, — произносит альфа, словно отчитывает ребенка.       Чимин отворачивается, складывая руки на груди, точно обиженное дитя. И Чонгук понимает: пусть внешне омега и изменился, но в нем все еще живет тот самый Чимин из детства. Поэтому он мягко ступает ближе, останавливается позади — на расстояние вытянутой руки — и решает осторожно пробиться.       — Помнишь, как мы с тобой прятались от грозы в старом амбаре? Ты тогда так испугался, что вцепился мне в руку.       Чимин молчит, стоит, словно статуя, и, кажется, даже не дышит. Чонгук прикрывает глаза, чувствуя горький привкус на языке, как вдруг глухой голос разрезает тишину:       — Помню. Ты сказал, что гроза наступает тогда, когда боги играют в кости. В детстве я верил каждому твоему слову.       Чонгук смеется мягко, качая головой. Он скучает по дням прошедшим — тогда все было так просто и легко. А сейчас между ними находилась не просто скамья, а целые годы неведения и боли. Морок тянется за засушенным цветком, что хранил все эти восемь лет, обходит скамью и кладет его на небольшой столик перед Чимином.       — А это помнишь? Ты тогда так разозлился, что я случайно раздавил твой венок на Ивана Купалу.       — Я не разозлился. Я… испугался, что он больше не будет таким красивым. Что ты подумаешь, будто я неаккуратный.       — А я подумал, что ты просто обиделся на меня.       Общие воспоминания, точно керосиновая лампа во тьме, притягивают их, сближая, стирая границы.       — Поведай мне, что же произошло тогда? Что стало с тобой, Мара?       Чимин огибает скамью, присаживаясь на край, и кладет свои бледные ладони на колени. В его голове ворох мыслей — собрать их в один клубок очень сложно, но возможно.       — Все было хорошо, я учился у других омег нашему ремеслу. И свыкся с мыслью, что больше никогда не вернусь в Ранвирск. Один раз получил тайно письмо от папы, в котором он уверил меня, что у них все хорошо и не стоит волноваться… Что я благословен богиней и такова моя судьба. — Чимин нервно поправляет полы плаща цвета крови. — Я рос, шло время, и между государями Серата и Шахара случился разлад. Все так быстро произошло: мы оказались на поле битвы и сражались с людьми. А наше предназначение иное, Чонгук. Не против людей мы должны идти, а нечисть поражать…       — Озар сказал… Сказал, что похоронил тебя.       — Да? — хриплым от боли голосом спрашивает Чимин. — Я не помню, как меня убили. Ничего не помню.       Чонгук облизывает губы, впиваясь взглядом в затылок омеги, которого убили.       — Я очнулся три недели назад в яме, — продолжает Чимин, усмехаясь. — Над могилой моей стоял Морок. Он тогда произнес, что я больше не его забота; что свое деяние он выполнил, и исчез. В храме, когда я нашел зеркало… Я правда не знаю, что со мной происходит, но единственная моя догадка состоит лишь в том, что я до сих пор мертв. Тот Морок вернул меня, вырвав душу из Нави, и на этом все.       — Ты так думаешь только из-за цвета волос и глаз?       Омега встает, подходит очень близко к альфе, заглядывая в его темные глаза. Худые бледные ладони снимают перчатку с руки Морока, и Чимин поднимает ладонь альфы, прикладывая ее к своей к груди. Чонгук дергает руку на себя, смущаясь происходящего, но когда он чувствует сопротивление со стороны омеги, то расслабляется. Крупная ладонь мягко касается омежьей груди — взгляд сосредоточен на лице Мары.       — Чувствуешь?       Чонгук не понимает, что именно должен ответить. Он приоткрывает рот, понимая, что к откровениям сейчас не готов, но озарение пронзает его:       — Ничего… — шепчет Чонгук. — Сердце не бьется.       — Нет, не бьется. Понимаешь теперь, почему я такой?       — Все Мары мертвы? — Чонгук в ответ лишь получает положительный кивок. — Почему тогда ты не вернулся домой, Чимин?       — Потому что показаться таким перед семьей — хуже смерти. Они думают, что я мертв. Разве могу я вернуться домой таким? Папа не выдержал бы, у него сердце всегда было слабое. — Чимин отходит от Морока, ощущая пустоту на месте сердца. — Я не знаю, что со мной будет. Шрама на груди нет, так что думаю, что сердце на месте, но забьется ли когда-нибудь — неизвестно.       Мара разворачивается к Мороку, смотрит внимательно; на его пухлых губах появляется легкая улыбка, как будто с горчинкой.       — Оно не бьется, Чонгук. Вообще. Иногда я кладу ладонь в надежде и жду… но там только тишина, — говорит Чимин спокойно, но в глазах появляется что-то неуловимое, будто он все еще не может привыкнуть к пустоте внутри себя.       Чонгук делает шаг вперед, его голос спокойный и не дрожит. Он уверен в себе, в своих словах:       — Ты говоришь так, будто это приговор. Но я не верю. Все можно исправить.       Чимин усмехается, но в этой усмешке нет радости.       — А ты всегда был упрям. Даже когда мы в детстве спорили, кто быстрее добежит до реки.       — И я всегда в этом преуспевал! Потому что не отступал. И сейчас не отступлюсь.       Чимин качает головой, отступая от Морока, подходит к холодному камню стены, опираясь на нее спиной. И Чонгук не сдается, подходит ближе, загоняя Чимина в ловушку, поправляет его серебряную косу, касаясь волос с трепетом. А в голове набатом звенят слова отца: «Супругами должны были стать».       — Я найду выход: украду звезды с неба, вырву сердце у самой Мораны, но… — его рука тянется к груди Чимина, останавливаясь в сантиметре от нее: — Если твое сердце не бьется — пусть мое бьется за нас двоих.       Чимин замирает, его ледяные глаза расширяются.       — Ты не понимаешь? Я неживой. Ошибка. Тень, которую кто-то забыл стереть.       — Тебя к жизни Морок вернул, — упорно продолжает доносить свое до Чимина Морок. — Значит, цель какую-то преследовал. Я слышал о том, что под силу нам вернуть человека к жизни, если нити жизни не повреждены, но не знал всех тонкостей. И сейчас мы вместе разберемся во всем.       — Перестань, я не пойду никуда с тобой, — с этими словами Чимин отталкивает альфу подальше. — Иди своей дорогой, занимайся делами, заведи семью. Обо мне забудь. Я тень в этом мире, Чонгук.       — Ты не прав, маленькая Мара, — шепчет альфа. — Это я твоя тень. И я буду тем, кто напомнит тебе, что такое свет. Каждый день, каждую секунду, пока… твое сердце не начнет биться в такт моему.       — А если это никогда не случится?       Чонгук улыбается — дерзко, по-юношески, точно как тогда на залитой солнцем полянке.       — Тогда я научусь жить без сердца. Потому что мое… Оно все равно отдано тебе. Помнишь, на Ивана Купалу ты чуть не утонул, пытаясь поймать светлячка? Я тебя тогда вытащил…       — И поклялся, что больше никогда не дашь мне упасть…. — Голос Мары резок. — Вот только не сдержал свое слово.       Чонгук чувствует, что Чимин не злится — лишь констатирует. Но Морока гложет вина.       — Я искал тебя. Каждый день.       — Знаю.       — Мокошь хитро нити свои сплела. — Чонгук возвращается к созерцанию омежьей косы, пальцы его играются с серебряными волосами, словно кошка с мышкой. — Чтобы наши пути вновь сошлись, мне нужно было стать Мороком, а тебе — возродиться из мертвых. Предлагаю отправиться в путь, найти того Морока и узнать, как нам дальше жить.       — И куда поедем?       — На запад. Может, наши пути с Александром сойдутся. — Чонгук отходит от Чимина и видит, как после этого он заметно расслабляется. — Думаю, что тот Морок, который поднял тебя, не завершил дело до конца. Ты не видел маску?       — Были сумерки. Но… Могло ли мне привидеться, я не знаю. Доверять моему разуму нельзя, ведь, когда меня вернули к жизни, я был не в себе. Но тогда в закатном мраке мелькнули глаза — необычные такие, золотом отливали.       — Золотом? — Чонгук, открыв двери на улицу, поежился от холода и натянул на лицо маску.       — Да, радужка его глаз, но я не уверен. — Чимин идет следом за альфой, укрывая голову под алый капюшон. — А мы на одном коне поскачем?       — Хочешь, чтобы выкрал для тебя коня? — усмехается Чонгук. — Прости, но придется пока ютиться. Чуть позже куплю тебе кобылу какую-нибудь. Или ты против провести время на Васильке? Вы вроде как подружились с предателем этим.       — Да, подружились. — Чимин гулко сглатывает и подходит ближе к Чонгуку с конем. Ему очень неловко, ведь придется сидеть, прикасаясь спиной к груди альфы. — Не нужно тратить свои сбережения.       — Не волнуйся, Чимин. — Чонгук протягивает руку, собираясь помочь взобраться на коня, Чимин в принципе мог сам, но принимает помощь. — Путь наш будет неблизким.       Альфа седлает коня вслед за омегой, берет поводья, присаживаясь ближе к Маре, и чувствует, как сжимается от его действий Чимин, словно неловко ему становится от происходящего. Возможно, виной тому и слова, произнесенные Чонгуком в храме, на что он хмыкает.       — Только не убей меня, маленькая Мара.       Чимин цокает, но ни слова не произносит в ответ. Знает, что Чонгуку весело, и даже под маску не нужно заглядывать. Он три недели пробыл в одиночестве, убивая нечисть, которую случайно находил. Перебивался скудным запасом еды, когда удавалось поймать зайца. Все это время ему был чужд холод, страх, а сейчас, сидя на коне и чувствуя спиной крепкую грудь друга детства, Чимин ощущает, как по телу его мурашки толпами разбегаются.       Двое на коне скрываются в густоте леса, а с неба, кружась, начинают опускаться на землю снежинки, заметая следы недавних гостей. Чимина вообще сложно назвать здесь гостем: он провел тут слишком много времени.       Скрипучая дверь храма покачивается от колючего ветра, а рядом среди могучих деревьев мелькает тень.       — Хватит прятаться. Ушли уже.       — Думаешь, получится?       — Получится ли нам вновь видеть Мар и Мороков вместе? Не ты ли говорил, что Мороки — это тень Мар? — Морана улыбается, заметив тень сомнения на лице своего собеседника. — Все получится. В своих детях я уверена, но и Морок этот — отступление от всех канонов.       — Все могло окончиться прямо тут. — Тень подходит к богине, обнимая ее со спины. — Мы могли рассказать о том, что это я вытащил Мару из могилы и только Чонгуку под силу вернуть его к жизни.       — Не все так просто… — Морана откидывается спиной на царевича. — Пусть для начала сделает так, чтобы сердце его забилось. А там и сам все поймет.       — Скажи правду, Мокошь ведь сразу ведала, что будет с ними? Не просто так судьбы их сплела?       — Разве она делает что-то просто так?       Царевич хмыкает, зарываясь носом в черные, как ночь, волосы, и вдыхает запах мороза. Знает, что его богиня права — им остается только ждать и верить.

****

      Костер в лесу трещит, выплевывая в темноту алые искры. Они кружатся в воздухе, как огненные светлячки, прежде чем погаснуть в холодной ночи.       Чимин сидит, обхватив колени, его теперь серебристые волосы переливаются в свете пламени, словно покрытые инеем. Алый плащ — символ его нынешней принадлежности — лежит рядом, будто сброшенная кожа.       Чонгук наблюдает за ним, а языки пламени играют на его лице. Восемь лет поисков, восемь лет тоски — и вот он здесь, в трех шагах от того, кто когда-то был его солнечным светом. Только теперь он не греет, как и лунный, но от этого не становится менее прекрасным.       — Тебе не холодно? — Чонгук протягивает флягу с вином, специально касаясь пальцами Чимина, когда передает ее.       Кожа омеги прохладная, но не мертвенно-ледяная. Чимин отдергивает руку, будто обжигаясь.       — Я не чувствую холода так, как ты, — отвечает он, но губы его дрожат, когда он подносит флягу ко рту. Капля вина скатывается по омежьему подбородку, и Чонгук не может отвести от нее взгляд.       — А тепло? — Чонгук нарочито медленно снимает свои перчатки, обнажая сильные руки со шрамами, что хранят в себе воспоминания о годах поисков и скитаний. — Помнишь, как мы грелись у печи в доме твоего отца? Ты всегда жаловался, что замерзаешь первым.       Чимин замирает, его глаза, теперь ледяные, вспыхивают знакомым золотом на мгновение.       — Ты помнишь такие мелочи?       — Я помню каждый твой вдох и взмах твоих ресниц. — Чонгук откидывается на ствол дерева, расслабляясь. Его рука случайно оказывается в сантиметре от ноги Чимина. — Помню, как ты грел свои ледяные ноги под моей рубашкой.       Чимин фыркает, отворачивая свое лицо от альфы, и Чонгуку на миг кажется, будто уши Мары краснеют.       — Врешь, не было такого.       — О, было-было. В ночь перед… — Чонгук закрывает рот, прежде чем успевает произнести: «Перед тем, как тебя забрали». Вместо этого он говорит: — Ты тогда клялся, что, если я не разрешу тебе прятать ноги, отомстишь мне.       Пламя отражается в глазах Чимина, создавая иллюзию, будто в них есть жизнь.       — Я до сих пор могу отомстить, — бормочет омега, но в голосе его нет угрозы, только что-то… игривое?       Морок ухмыляется и медленно придвигается ближе к Маре. Их плечи почти соприкасаются.       — Так попробуй.       Вокруг них повисает тишина. Слышен только треск огня и учащенное дыхание Чимина. Чонгук может поклясться, что чувствует, как он вздрагивает.       — Невыносимый.       Морок улыбается, довольный собой; его пальцы трепетно касаются белой пряди у лица омеги, что выбилась из косы.       — А ты все такой же прекрасный. Даже теперь. Особенно теперь.       Мара замирает, его грудь резко вздымается. И Чонгук наклоняется ниже, губами почти касаясь уха омеги:       — И все также заставляешь мое сердце бешено колотиться. Неужели я не могу хотя бы попытаться разбудить твое?       Искра между ними вспыхивает ярче костра. Чимин резко поворачивается — их лица оказываются в сантиметре друг от друга, а дыхания практически смешиваются.       — Ты… — голос Чимина прерывается, когда взгляд падает на губы альфы. — Ты играешь не по правилам.       — Я никогда не играл по правилам, когда дело касалось тебя.       Морок медленно, давая омеге время — если понадобится — отстраниться, приближается. Их губы почти соприкасаются — вдруг Мара вскакивает на ноги. Его рука дрожит, прижатая к груди. Он смотрит на Чонгука широко раскрытыми глазами, в которых смешивается страх и, кажется, надежда?.. Чимин гулко сглатывает и резко выдает:       — Я спать!       — Неужто в могиле не отоспался?       — Будешь много говорить — в следующий раз за собой утащу!       Чимин уходит от костра, садится возле Василька, а затем укладывается на него спиной без тени сомнения. Лес вокруг них затих, будто затаив дыхание. Даже костер горит теперь без треска, уважая этот хрупкий момент между прошлым и возможным будущим.       Через некоторое время Морок засыпает, и тогда Чимин, открыв глаза, кладет ладонь на свою грудь. Пусть Сумерла и Озем утащат его в свое царство, но у костра Чимин почувствовал, как что-то всколыхнулось в месте, где должно биться сердце…       Неужели этому невыносимому альфе удастся пробудить сердце Чимина?

***

      Узкая лесная река окутана туманом. Несмотря на зиму, вода в ней темна, жива и не скована льдом, будто защищена какой-то древней магией. Василек пьет воду из реки — его дыхание клубится паром над водой. Мара стоит на берегу; его алый плащ беззвучно колышется на ветру. Он смотрит на воду, будто пытается разглядеть в ней что-то или просто избегает смотреть на Чонгука, который усердно чистит Василька, сняв плащ и оставшись в рубахе.       Морок проводит щеткой по боку коня, нарочито кромко начинает говорить, словно животинка поймет его:       — Ну что, Василек, признавайся, скучал по моим рукам? Этот вон, — он кивает в сторону Чимина, — даже не смотрит в нашу сторону.       — Если бы я знал, что ты будешь ревновать к коню, то принес бы яблоко и тебе, — не оборачиваясь, произносит Чимин.       Чонгук смеется, и звук этот такой теплый, что Чимин невольно поворачивает голову и тут же жалеет, потому что альфа прожигает глазами его и ухмыляется:       — Вот и попался. Не мог устоять перед моим голосом?       Мара хмурится, не отрицая, и снова отворачивается. Альфа подходит ближе к берегу, намеренно шлепая ногами по сырой земле. Он останавливается в шаге от Чимина — так близко, что их плечи почти соприкасаются. Чонгук решает подлить масла в огонь — наклоняется, чтобы поднять плоский камень с земли, и нарочно задевает Чимина плечом.       — Смотри. — Запускает камень в реку. — Пять прыжков. Как в старые добрые времена.       Камень действительно скачет пять раз, прежде чем исчезнуть в водной глади. Мара следит за ним и затем невольно тянется за другим камнем. Но Чонгук уже подает ему идеально плоский — подобранный специально. Их пальцы соприкасаются, Чимин замирает, но альфа понимает, что рука у Мары не такая мертвенно холодная, какой была пару ночей назад.       Чимин бросает камень: три прыжка. Он хмурится.       — Раньше у меня получалось лучше.       Чонгук, стоящий слишком близко к нему, смотрит на «блинчик» от броска:       — Может, тебе просто не хватает моих наставлений?       — Они всегда были ужасны.       — Но действенны! — Чонгук поворачивается и придвигается ближе к лицу омеги. — Вот камень, что тебе подходит. — И альфа подбирает еще один — чуть тяжелее, с шероховатостью с одной стороны. — Всегда знал, какой ты любишь: такой чтобы чувствовать его, даже когда отпускаешь.       Чимин понимает, что Морок сейчас говорит не просто о камнях — говорит о себе. Мара берет камень, их пальцы соприкасаются в этот раз дольше, чем это необходимо.       — Ты ошибаешься. Мне нравятся гладкие камни. Те, что не цепляются за пальцы, когда их теряешь, — голос омеги дрожит на последних словах, и Чонгук накрывает его руку своей, не давая ему выронить камень.       — Зато шероховатые помнят, кто их бросил. Вот, смотри.       Он направляет руку Чимина, удерживая в своей, и помогает сделать бросок. Камень летит, подпрыгивая семь раз. Чимин смотрит завороженно, и на его губах появляется улыбка:       — Нечестно, это теперь твой бросок.       — Наш. А если бы ты отпустил его чуть раньше — было бы восемь блинчиков.       Василек пьет воду, фыркая, и разрушает этим спокойствие момента. Омега отводит взгляд, но не отдергивает руку, разрешая альфе держать его дальше.       — Мне кажется, мы никого не найдем, Чонгук. — Чимин отнимает свою руку и подходит к коню. — Мы идем вслепую. У нас даже нет мыслей, что со мной не так…       — Доверься мне, я уверен, что мы найдем нужного нам человека. Сжалится, может, Морана над своим дитя и путь нам подскажет.       Чимин проводит рукой по шее коня, гладит притихшее животное.       — Ты веришь мне? — задает вопрос Чонгук, оказываясь вновь рядом, становится позади омеги так, что Чимин чувствует, как вздымается его крепкая грудь.       — Верю, — шепотом отвечает Мара и ощущает, как Морок оставляет сухой поцелуй на его макушке. — Верю…

***

      На пятый день их совместного путешествия Чонгук говорит, что они заехали на знакомую ему землю — именно здесь он встретил своего наставника Александра. И альфа решает вести омегу к дому старого Морока. Он тянет Василька за поводья и принюхивается, ощущая что-то странное в лесу этом. Чимин, кажется, тоже чует что-то и выхватывает топор, чтобы быть наготове.       В густом лесу, где стволы деревьев стоят, как черные свечи, воздух пахнет гнилыми листьями и медью. Сумерки окрашивают все в сизые тона, делая упыря почти невидимым, только желтые глаза горят во тьме, как фонарики из детских кошмаров. Он падает на них с ветки, как прогнивший плод — тихо и стремительно. Чимин едва успевает оттолкнуть Чонгука в сторону, когда длинные уродливые когти на костлявых пальцах рассекают воздух в сантиметре от его горла.       — Сзади! — Омега резко разворачивается, ловко управляясь с топором.       — Вижу. — Чонгук уже находится в движении, меч описывает дугу, но нечисть оказывается очень прыткой.       Мара и Морок стоят спиной к спине. Их дыхание ровное, но пальцы на рукоятках сжаты так, что под кожей белеют костяшки. Из темноты раздается хриплый смех — он идет со всех сторон. Тварь появляется справа — Чонгук бросается вперед, но это оказывается приманкой. Настоящий удар идет слева — когти, словно лезвия, цепляют плащ Чимина и рвут ткань.       Капля крови омеги падает на мох, и упырь вдыхает этот запах с придыханием. Затем нечисть вонзается в плечо Чонгука, но тот не кричит — он бросается назад, всем весом прижимая тварь к земле. Они катаются по грязи — меч альфы теряется в темноте леса. Упырь шипит своей пастью, похожей на черную дыру, полную зубов-иголок.       Мара сбивает нечисть с Чонгука, втыкая топор промеж ее глаз, и, пока тварь корчится, пытаясь дотянуться до топора, Морок вонзает меч в ее спину. Затем Чимин хватается за нити жизни упыря, рассекая их кинжалом.       — Всегда лезешь первым!       — А ты всегда добиваешь. Идеальная пара, да? — говорит Чонгук, прячет меч в ножны и указывает прямо. — Дом Александра.       — Странно, что он на шум не вышел, — подмечает омега, хватая Василька, стоящего недалеко, за поводья.       — Быть может, на заказ какой ушел. Пойдем.       Воздух в горнице кажется пустым и пахнет старым деревом, сушеными травами и чем-то еще — слабым, едва уловимым ароматом ладана, будто кто-то недавно молился здесь. Пыль клубится в косых лучах заката, что пробиваются через разбитое окно. Чонгук проходит внутрь, вспоминая, как много проводил здесь времени, когда проходил обучение, пока они не пошли с Александром дальше.       — Чонгук, тут письмо, — мягко проговаривает Чимин.       И на столе правда лежит плащ Александра да письмо. Чонгук разворачивает лист, бумага уже желтая, чернила выцвели, но слова все еще читаются:       «Коль ты читаешь это, то лишь по той причине, что я не вернулся. И не ищи, ибо я пошел на сделку, о которой не жалею.       Он умирал — тот, что когда-то называл меня «любимым». Я отдал свои годы, чтобы его сердце билось еще хоть день. Глупо? Да. Но любовь — это всегда обмен: сердца — на пепел, жизни – на память.       Чонгук, ты всегда был для меня сыном. И если ты найдешь это письмо — значит, ты нашел и его. Того, кого искал. Не повторяй моих ошибок. Не жертвуй всем. Ибо лучше иногда… просто быть рядом».       Чимин недоумевает, как вести себя в такие моменты. Глаза альфы — всегда такие уверенные — теперь кажутся пустыми. Его губы шевелятся, повторяя про себя последнюю фразу письма: «Просто быть рядом». Чимин не знает, какими словами успокоить, поэтому просто становится рядом, аккуратно кладя свою голову на плечо Морока.       — Он знал, что я смогу тебя найти, — шепчет Чонгук, отдавая письмо омеге. — Пусть вслух говорил иное, но я слышал, как он ночами молился за меня.       — Мне жаль, — разбито произносит Чимин, сжимая письмо в руках.       — Я обещал тебе, что найду ответы, а теперь не знаю, куда идти дальше.       — Давай отдохнем сперва.       Растопленный камин едва теплится, но его свет дрожит на лицах гостей этого брошенного жилища. Чимин сидит у окна, стёкла которого узорчаты от мороза, а Чонгук — на сундуке, перебирая струны найденной лютни с треснувшей декой.       — Мой отец… называл тебя сыном еще до того, как тебе исполнилось девять. Папа всегда шутил над Озаром, называя тебя первым сыном в нашей семье.       Лютня издает фальшивый звук.       — А мой спрашивал, когда ты наконец перестанешь краснеть при мне.       Чонгук теперь вспоминает каждый прожитый день в Ранвирске. Никто не говорил вслух о том, что происходило между их семьями. Но, как оказалось, все знали. Деревня знала, родители одобряли. Но теперь эти слова горят между ними как угли — Чимин обхватывает колени, чувствуя себя странно.       — Помню, что, когда ты заплетал мне косу, мой папа чуть в обморок не упал. Но отец быстро успокоил его. Я тогда совсем не понимал, что такого было в этом. А теперь, повзрослев, понял, что несватаному омеге заплетал косы альфа.       — Не поверишь, но я тоже не видел в этом ничего такого. Однажды Ирай спросил у меня, возьму ли я тебя в супруги. Говорил, что раз уж я хожу с тобой на речку, заплетаю волосы и обнимаю тебя, то должен быть порядочным мужчиной и жениться на тебе.       — И что ты ему ответил? — усмехнулся Чимин.       — Что женюсь.       — Мы могли бы… Если бы не...       Чимин не договаривает… Если бы его не забрали, если бы он не умер. Если бы не стал тем, кем является сейчас.       Чонгук встает и подходит ближе, убирая лютню.       — Мы все еще можем.       — Чонгук, твой наставник прав: ты не должен жертвовать всем. Вам, Морокам, можно вернуться домой и жить обычной жизнью. А я, Мара, даже если мое сердце вновь начнет биться, не смогу вернуться домой никогда.       — Я был согласен с ним во многом, но сейчас он не прав. Он ошибся в одном…       В старом доме стоит тишина, нарушаемая лишь догорающим камином, свет от которого дрожит на стенах, оживляя тени, что будто танцуют медленный вальс. Воздух пропитан запахом прелого дерева и едва уловимой горечью полыни. Чимин, сидящий на краю постели, сжимает край потертого одеяла. Его белые волосы, похожие на лунный свет, рассыпаются по плечам, а в глазах — таких же холодных и глубоких, как зимнее озеро, — отражается пламя.       Чонгук стоит перед ним, его высокий силуэт кажется еще больше в полумраке. Он медленно опускает на колени, и старые доски слегка скрипят под его весом.       — И в чем же он ошибся? — голос Чимина тихий, словно шелест опавших листьев. — В том, что жертвовать всем, является ошибкой?..       Крепкие руки альфы ложатся на холодные колени омеги, сжимая их с нежностью, словно боясь повредить.       — Я не стану отдавать свою жизнь за тебя… — Чимин поднимает свой взгляд — глаза Морока горят. — Потому что я отдам тебе каждый свой день, каждый вдох и выдох, каждое биение своего сердца, пока не научу твое биться снова.       Чимин, замерев, прикрывает глаза. Его ледяные пальцы дрожат, но касаются щеки Чонгука.       — Ты безумец. Я — Мара, а ты — Морок. Мы должны ненавидеть друг друга, — шепчет Чимин.       — Плевать. Ради тебя я готов идти против всех.       Чонгук наклоняется, и их лбы соприкасаются. Дыхание Чимина становится прерывистым, неровным — будто его легкие, на долгое время забывшие, как дышать, наконец вспомнили, что это.       — Я готов на все, маленькая Мара.       И Чимин сдается — его губы встречаются с губами Чонгука. Сначала неуверенно, будто боясь, что холод обожжет. Но альфа не отстраняется — наоборот, его руки обвивают хрупкую талию омеги, притягивая ближе, крепче, словно боясь, что тот исчезнет. Поцелуй горький — на вкус как полынь и старые раны. Но затем… Затем Чимин выдыхает прямо в губы Морока. И в этом выдохе ощущается что-то сломанное и живое одновременно.       Пальцы Мары впиваются в плечи Чонгука не затем, чтобы оттолкнуть, а для того, чтобы удержаться.       Морок, почувствовав, как по щеке Чимина скатывается что-то мокрое, отрывается от таких родных губ. И видит слезу — настоящую, прозрачную.       — Ты… ты плачешь? — шепчет альфа, стирая ее большим пальцем.       — Я не должен.       Чонгук прикладывает ладонь к сердцу, чувствуя, как оно бьётся. Едва слышимо, но Чонгук уже ощущает эти гулкие удары.       Чимин, ведомый чувствам, что неустанно пылают в нем, тянет альфу за собой. Старая кровать скрипит под весом, когда Чонгук осторожно укладывает омегу на потертые льняные простыни. Лунный свет, пробиваясь сквозь щели ставней, рисует серебряные узоры — будто сама ночь пытается обнять того, кто принадлежит тьме.       Альфа расстегивает пряжки на плаще Чимина, подчиняясь движениям Мары.       — Ты уверен? — спрашивает он хриплым от желания и страха голосом.       Чимин не отвечает словами, его пальцы обвивают запястье Чонгука и прижимают ладонь к своей груди в том месте, где бьется сердце.       — Я хочу. Очень хочу.              Их поцелуй получается медленным, как танец. Чонгук ощущает, как губы Чимина под его собственными постепенно теплеют. Будто альфа делится своими дыханием и жизнью с тем, кто давно забыл, что значит быть живым. Он снимает с него одежду не спеша, бережно. Каждый обнаженный участок ласкает губами.       Чимин задыхается от эмоций и чувств, его пальцы впиваются в простыни. Он ощущает все: каждое прикосновение, каждый вдох Чонгука и взмах его ресниц. Каждый стук собственного сердца.       Морок целует его медленно, нежно и тщательно — словно боясь пропустить хоть сантиметр: уголки губ, линия челюсти, тонкая шея, ключицы и впадинка у основания горла. Каждое прикосновение является вопросом и ответом одновременно.       Чонгук снимает с омеги рубаху, и его пальцы скользят по шрамам: новым, старым, белым и розовым, будто читая историю о боли, которую Чимин никогда не рассказывал.       — Прекрасен, — шепчет Морок, целуя каждый шрам, каждый изгиб ребер.       Чимин закрывает глаза. Ему кажется, что если он посмотрит на себя сейчас, то увидит, как его тело светится под прикосновениями Чонгука.       Когда они наконец становятся единым целым и Мара чувствует — действительно что-то чувствует впервые за долгие годы, — слияние их тел похоже на вихрь, приносящий не боль, а лишь всплеск неожиданности.       — Я чувствую… Действительно чувствую тебя, — шепчет он.       Чонгук двигается медленно, словно боится разрушить хрупкое счастье. Его пальцы сплетаются с пальцами Чимина, прижимая их к подушке над головой.       — Смотри на меня, — просит Морок. — Я хочу видеть твои глаза, когда ты...       Волна накрывает Чимина неожиданно, его тело выгибается, ногти впиваются в ладони Чонгука. Он чувствует, будто тысячи иголок вонзаются в его кожу, но это не больно. Это ощущается как… жизнь.       В момент, когда тело Чонгука достигает границы и переступает её, взрываясь удовольствием, он, кажется, делит с Чимином всю разрывающую его дрожь, весь трепет, каждую светящуюся точку под веками. И ловит его губы в поцелуе.

***

      Когда Чимин и Чонгук выходят из дома, утро уже разливается по лесу жидким золотом. Воздух пахнет смолой и чем-то древним, словно сама земля знает, что день этот необычен. Чимин поправляет алый плащ, чувствуя чужое присутствие, и туман у корней дерева рядом с их ночным пристанищем начинает сгущаться.       Морана выходит первой. Ее платье соткано из инея и теней, а волосы — чернее самой темной ночи. Рядом с ней находится ее вечный спутник, чье лицо меняется, отражая всех, кто когда-либо смотрел на него.       — Как поживает мое дитя? Сердце твое бьется? — голос богини мягкий, словно с Чимином говорит не она, а его папа.       Чонгук инстинктивно выходит вперед, закрывая Чимина, но тот мягко отстраняет его.       — Мокошь сплела ваши судьбы еще до вашего рождения: знала, проницательная, что ты станешь Марой, а ты — Мороком. И решила свои игры вести.       Морана подходит ближе к дому и поднимается на его порог. Ее прохладные руки касаются слегка румяного лица Мары.       — Бьется сердце… — говорит богиня, улыбаясь. — Что же, хочешь вновь стать живым? Это возможно.       — Если он коснется твоих нитей, ты сможешь вернуться окончательно. Но…       — Но? — Чонгук берет омегу за руку. — Разве могу я коснуться нитей? Мы, Мороки, их не видим.       — Я знаю, ведь я вас создал, — говорит царевич. — Но с помощью Мораны ты сможешь прикоснуться к ним.       — Но?.. — подает голос Чимин.       — Но тогда ты проживешь ровно столько, сколько уготовано тебе судьбой. — Тень улыбается нежно, переводя взгляд с Чимина на Чонгука.       — Но я останусь Мороком, — заканчивает Чонгук. — Бессмертным. Пока не отдам свою силу.       — А если я останусь таким — ни живым, ни мертвым? — Чимин смотрит на богиню с надеждой. — Что тогда?       — Тогда вы проживете столько, сколько сами пожелаете.       — Чимин, нет! Я не хочу, чтобы ты шел на такие жертвы ради меня! Твоя жизнь важнее.       — Но я не хочу, чтобы ты провел вечность в одиночестве! — возражает Чимин. — Ты сам говорил, что ради меня пожертвуешь всем. Благодаря тебе мое сердце бьется в унисон с твоим. И если бессмертие — цена за то, чтобы идти рядом с тобой… Я заплачу ее.       Морана улыбается, словно знала, что так и будет.       — Ты отказываешься от солнца в своих венах, от старости, от покоя. Ты будешь видеть, как умирают все, кроме него.       Мара смотрит в глаза Чонгука, проговаривая:       — Я всегда был мертв. И только он мог заставить меня жить.       — Маленькая Мара… — Чонгук обхватывает лицо Чимина, прижимаясь лбом ко лбу омеги. — Как всегда упрямый.       Поцелуй на глазах Мораны и Тени становится клятвой.       — Все вернулось на круги своя, — произносит богиня. — Теперь ты, Чимин, единственная Мара, и пусть путь твой будет чистым и светлым. Восстанови наш дом, обучи других омег, что были помечены мною.       И боги, шагнув назад, растворяются в тумане.       А на поляне остаются двое: бессмертный Морок, чья тень навсегда обрела цвет, и Мара без смерти, чье сердце бьется только для одного.