И море станет небом

Сначала Тэхён почувствовал, что чего-то не хватает. Той тяжести на талии от чужой руки, теплого дыхания на затылке и крепкой груди, что прижималась к его спине. Протянул руку в сторону, но простыня оказалась холодной. Пусто. Сел на кровать и провел ладонью по лицу, прогоняя остатки сна. Растрепанные волосы падали на глаза, и он убрал их машинальным жестом. В комнате стояла тишина. Даже слишком глубокая, лишь часы на камине мерно тикали, отсчитывая утро. Мальчик посмотрел на подушку Чонгука, на которой еще осталась вмятина. Прикоснулся пальцами к ткани. Тоже холодная. Значит, ушел давно. Откинув одеяло, спустил ноги с кровати, и взгляд упал на столик у окна. Там стоял букет. Маленький, нежный и невероятно голубой. Он знал эти цветы, так как в кабинете Сона они стояли часто. Незабудки. Перевязанные простой бечевкой, выглядели так трогательно и неуместно в огромной мрачной спальне, что у омежки перехватило дыхание. Он встал и медленно подошёл, коснулся лепестков кончиками пальцев. Такие мягкие, живые… А рядом лежала записка, которую он тут же развернул. Одно слово: «Жди». Поднес букет к лицу и вдохнул. Цветы пахли свежестью и весной. Тихо засмеялся, а потом, сам не зная зачем, разбежался и прыгнул на кровать. Пружины взвизгнули, подбросив вверх. Подпрыгнул еще раз, и еще, бережно сжимая букет в руках, чтобы не повредить. Волосы разлетались, рубашка сползла с плеча, а он всё прыгал, как ребёнок, впервые получивший подарок. — Дурак, — выдохнул, смеясь. — Какой же вы… Цветы. Прислал цветы! Тэхён упал на спину, раскинув руки, и уставился в потолок. Прижимал букет к груди, чувствуя, как бешено колотится сердце. «Жди». — Буду, — шепнул цветам. — Обязательно буду. Омега еще долго лежал так, вдыхая аромат незабудок. Потом встал, нашел самую красивую вазу, налил воды и поставил букет в своей комнате так, чтобы эти цветы были первым, что он увидит, проснувшись. С тех пор цветы приходили каждый день. Тэхён просыпался и первым делом поворачивал голову к тумбочке. И каждый раз там стоял новый букет. Маленькое чудо посреди неизменной серости Дунвуда. Первая неделя пролетела незаметно. Он просыпался, находил цветы, вдыхал их аромат и улыбался. Расставлял их по всей комнате: на подоконник, на письменный стол, на тумбочку. Спальня постепенно превращалась в оранжерею. Слуги переглядывались, но молчали. Юнги заходил, качал головой. — Скоро тут яблоку негде будет упасть, — шутил он. Тэхён только смеялся в ответ. На второй неделе улыбка стала появляться реже. Он всё так же первым делом смотрел на тумбочку, но теперь сначала несколько минут лежал неподвижно, глядя в потолок. Только потом поворачивал голову. Вставал, трогал лепестки, нюхал их. Вдыхал глубоко, словно пытался найти в этом запахе что-то еще. Что-то, чего там и не было. Чонгука не было. Только цветы. — Вы помните, какие были в прошлый вторник? — спрашивал он у ромашек. — Желтые тюльпаны. Очень яркие. Я тогда подумал, что Чонгук, наверное, был в хорошем настроении. Ромашки молчали. — А сегодня прислал эти… — коснулся холодных восковых калл. — Они красивые. Но какие-то прощальные, что ли. Он прощается со мной? В горле вставал ком. Он зажмурился и мотнул головой, отгоняя глупые мысли. — Нет, вернётесь. Написал же «жди». Я жду. Жду каждый день, слышите? Я здесь.

***

Лир мыл посуду, поглядывая через плечо на Тэхёна. Тот стоял у стола, сосредоточенный и хмурый. Пытался спасти торт, задуманный как нечто величественное, а на деле десерт превратился в слегка подгоревшую, но всё еще обнадеживающую конструкцию. — Нужно побольше крема, — бормотал Тэхён себе под нос, вооружившись кондитерским мешком. — Если сверху замазать, никто и не узнает, что низ темный. Я ведь вырезал подгоревшую корочку. Тэ выводил на торте замысловатые узоры, то и дело поправляя плечом сползающую лямку фартука. Мука припорошила щеку, волосы растрепались, но он выглядел увлеченным и даже довольным. — У тебя неплохо получается, — заметил Лир, вытирая тарелку. — Для первого самостоятельного торта очень даже достойно. — Я вчера печенье делал, помнишь? Ты сказал, что оно съедобно. — Я сказал: «Вполне съедобно для того, кто впервые в жизни держит скалку». Это разные вещи. Тэхён фыркнул, но улыбнулся. С Лиром было легко. Эльф был весёлым, учил готовить, а по вечерам они вместе смотрели сериалы, комментируя самые глупые моменты. Всё это помогало хоть ненадолго отвлечься. Мальчик завершил очередной завиток, и в голову привычно прокралась мысль: «Интересно, а Чонгуку бы понравилось?» Торт выходил красивым, крем ложился ровно, и Тэхён невольно представил, как ставит его перед вампиром. Как тот смотрит на десерт, потом на него и улыбается. Такой мягкой улыбкой, которой только он и обладает! — Вкусно? — спрашивает Тэхён. — Просто прелесть, — отвечает Чонгук. Он тряхнул головой, прогоняя видение. Глупости. Чонгук сейчас неизвестно где, он не звонил уже… Тэхён давно сбился со счета. После первой недели, когда звонки были строго в половине девятого, наступила тишина. Давящая, вакуумная тишина. Прошлой ночью Тэхён пошел в комнату господина. Дверь оказалась не заперта. Внутри темно, холодно. Кровать застелена идеально, и без единой вмятинки. Он постоял у постели, а потом открыл шкаф. Достал костюм, в котором Чонгук был на их последнем ужине, прижал ткань к лицу и жадно вдохнул. Ничего. Запах выветрился. Тогда мальчик упал лицом в подушку, обнял этот костюм и заплакал беззвучно, сжимаясь в комок. Плакал от волнения и тоски, понимая, что этот чертов вампир забрался ему под кожу так глубоко, что без него стало нечем дышать. — Тэхён? Тэхён встретился взглядом с эльфом, который осторожно коснулся его плеча. — Ты в порядке? Выглядишь растерянным. Омега опустил глаза. Руки с кондитерским мешком дрогнули, и узор поплыл. — Я… — осекся, не зная, как подобрать слова, но всё же признался: — Я волнуюсь. Господин Чон пропал. Звонков нет уже целую вечность. Лир понимающе кивнул, не убирая руки. — Тэхён, обычно господин Чон вообще не связывается с домом во время поездок. Говорит, что это отвлекает. То, что он звонил тебе уже удивительно. Он занят важным делом, ему нельзя терять концентрацию. — Правда? — омега поднял на взгляд, полный такой отчаянной надежды, что Лиру стало не по себе. — Правда. Тэхён снова отвел глаза. — Наверное, ты прав. Просто… я думал, что стал для него особенным. Эти цветы каждое утро, обещание, которое он мне дал… — Обещание? Тэхён покачал головой, возвращаясь к торту. — Да, в ночь перед отъездом. Я не знаю, сдержит ли он его. Если бы господин ничего не обещал, я бы не ждал так сильно. Не скучал бы так, что сердце разрывается. А теперь… Не договорил. Глядел на ровные кремовые завитки, ощущал такую острую пустоту, что захотелось спрятаться от всего мира и не выходить, пока Чонгук не вернется. — Скорее! — Взволнованный крик Юнги эхом раздался из зала. Тэхён выронил кондитерский мешок, пачкая стол кремом, и, не слушая Лира, бросился вон из кухни. В зале увидел бледного, растрепанного Юнги. Тот почти волоком тащил за собой какого-то альфу. Тэхён не успел разглядеть лицо, лишь мелькнул белый халат и взлохмаченная голова. Эльф стремительно тянул его куда-то в глубь коридора. — Юнги! — крикнул Тэхён, бросаясь следом. — Что случилось?! Но эльф даже не обернулся. Мальчик бежал за ними через бесконечные анфилады и лестницы в ту часть усадьбы в Северное крыло. Юнги скрылся за распахнутой дверью, и запыхавшийся Тэхён остановился на пороге. Внутри на кровати метался вампир. Пожилой мужчина хрипел, его тело выгибалось, из груди вырывались невнятные звуки. Над ним склонился доктор, пытаясь сделать укол, а Юнги стоял рядом. Старик с впалыми щеками и косматой седой бородой метался как сумасшедший. Его руки тряслись, и что-то в чертах лица показалось до боли знакомым. Он точно где-то видел этот профиль. Юнги обернулся. Заметив мальчика в дверях, изменился в лице. — Тэхён, уйди, пожалуйста! — крикнул и, не дожидаясь ответа, подбежал, вытолкал его в коридор и захлопнул дверь. Тэхён остался один. Прислонившись к холодной стене, пытался отдышаться и осознать увиденное. Кто этот старик? Почему о нем молчат и прячут? В памяти всплыл портрет в галерее. Тэхён сорвался с места, добежал до него и впился взглядом в полотно. На нем был запечатлен статный мужчина в военной форме с властным взглядом и гордой осанкой. Риноске как-то обмолвился, что это их отец. Тогда Тэхён решил, что тот давно погиб, ведь о нем никогда не упоминали, о нём не говорили. Но он был жив. И находился сейчас за той дверью. Вопросы роились в голове. Почему Чонгук скрывал это? Почему его отец в таком состоянии? Тэхён понимал, что это семейная тайна, которая его не касается, но теперь ему было жизненно важно получить ответы, ведь быть равнодушным тоже не получалось. Минут через двадцать дверь открылась. Вышел доктор, устало потирая шею, а за ним Юнги. Выглядел чуть спокойнее, но всё еще изможденным. — Я провожу вас, — глухо произнес эльф. — Не нужно, я сам, — отмахнулся врач. — Тут молодой человек вас дожидается. Доктор мазнул по Тэхёну коротким взглядом и ушел. Юнги наконец заметил мальчика, всё еще стоящего у стены. — Тэхён… Зачем ты тут стоишь? Я же просил… — Юнги, — перебил мальчик, подходя ближе. — Пожалуйста, давай поговорим. Эльф смотрел на него тяжелым, изматывающим взглядом. Затем тяжело вздохнул и кивнул: — Хорошо. Пойдем.

***

Они устроились в маленькой гостиной на первом этаже. Юнги разжёг камин. Тэхён сидел на самом краю кресла, сцепив пальцы в замок. Эльф долго молчал, глядя на огонь. Наконец повернулся, прислонившись к каминной полке. — Ты хочешь знать, кто там был? — Да. — Это отец Чонгука и Риноске. — Но я думал, он погиб… О нем никто не упомянал. Даже Рино. — Рино не говорит, потому что ему слишком больно, — тихо отозвался Юнги. — А Чонгук… просто не любит рассуждать о том, что невозможно исправить. Он жив, Тэхён, но его больше нет. Тело функционирует, сердце бьется, но разум угас. Старший господин не двигается, не узнает голоса, никак не контактирует с миром. Врачи сравнивают это с комой, из которой нет возврата, но формально это не она. — И давно он в таком состоянии? — Почти десять лет. Десять лет знать, что твой отец здесь, рядом, но не иметь возможности услышать от него ни слова. Не чувствовать его объятий. Понимать, что он даже не подозревает о твоем существовании. — Он узнает их? — спросил Тэхён, хотя уже понимал, каким будет ответ. — Нет. — Юнги покачал головой. — Скорее всего, он не осознает никого. За эти годы не было ни малейшей реакции ни на голос господина Чонгука, ни на присутствие Рино. Ни на что. Тэхён опустил взгляд. В горле стоял ком. — Поэтому они не говорят о нем, — продолжил Юнги. — Для них он умер. Иногда проще верить, что человека больше нет, чем каждый день проходить мимо комнаты, где лежит его тело, и осознавать, что он никогда не встанет. — Почему это случилось? Болезнь? Несчастный случай? Юнги помедлил, подбирая слова: — Это не моя тайна, Тэхён. Если Чонгук сочтет нужным, он расскажет тебе сам. Тэхён кивнул, принимая этот ответ. У каждого должны быть свои границы. — Спасибо, что рассказал. Юнги подошел, присел перед ним на корточки и мягко взял его ладони в свои. — Ты волнуешься за него. Я вижу. И это нормально, Тэхён. То, что ты чувствуешь, ничего в этом нет. — Разве нормально сходить с ума от того, что человека нет рядом три недели? — горько усмехнулся. — Нормально плакать в его подушку, потому что от вещей больше не пахнет им? Юнги крепче сжал его пальцы: — Нормально скучать по тому, кто стал дорог. Даже если вы оба не умеете называть вещи своими именами. Тэхён долго смотрел на него, а потом, не выдержав, уткнулся лбом в плечо эльфа. Юнги обнял его, успокаивающе погладил по голове.

***

Весь день Тэхён пытался отвлечься от мыслей об отце Чонов, но тщетно. Его терзала странная смесь чувств: ему было бесконечно жаль братьев, которых он теперь понимал гораздо лучше, и жаль самого Чон Сумина, ведь невозможно оставаться равнодушным к такой судьбе. Рассеянность Тэхёна была слишком заметной. Лир пытался развлечь его прогулкой, но это не помогло. После ужина ноги сами понесли его в северное крыло. Там по-прежнему было мрачно и тихо — обстановка, способная напугать любого, но Тэхён к ней привык. Проходя мимо галереи, остановился перед одним из портретов. На нем был изображен мальчик. Темные волосы, большие глаза и серьезное, сердитое личико. Ребенок в нарядном костюме сжимал игрушечного солдатика и смотрел на художника с таким вызовом, будто спрашивал: «Ну и долго мне еще здесь стоять?» Это был Чонгук. Тэхён подошел вплотную и осторожно коснулся кончиками пальцев холодного стекла. — Привет. Омежка приходил сюда часто. В те дни, когда чаша терпения переполнялась ненавистью. Когда после очередной вспышки жестокости или унижения хотелось кричать и рвать на себе волосы от бессилия. Тогда, на пике отчаяния, Тэхён бежал к этому портрету. Смотрел на маленького мальчика с солдатиком и пытался напомнить себе, что Чонгук не монстр. Монстры не бывают детьми. Монстры не сжимают в кулаках любимые игрушки. У них не бывает пухлых щек и непослушных вихров на макушке. — Ты был таким крошечным, — пробормотал, изучая черты лица. Он и сам не мог толком объяснить, почему это помогало. Почему при взгляде на детское лицо вампира боль отступала, а слепая ярость сменялась чем-то щемящим и теплым. Наверное, в этом ребенке он узнавал себя. Того себя, который когда-то тоже был беззащитным маленьким мальчиком. Который верил в доброту мира и ждал от взрослых защиты. Чонгук ведь тоже когда-то в это верил. Тэхён не знал, что именно сломало этого ребенка. Через какие испытания ему пришлось пройти, чтобы превратиться в холодного и властного тирана, способного истязать плетью. Что-то заставило его спрятать того мальчика глубоко внутри, запереть на тысячи замков и выбросить ключ. — Ты там еще остался? — спросил у портрета. — Тот, кто любил этого солдатика… Он жив? Или ты его убил? Изображение безмолвствовало. Тэхён вспомнил как впервые пришёл сюда. Это случилось после той страшной ночи, когда Чонгук заставил его смотреть. Когда Тэхён наблюдал через щель, а Чонгук, поймав его взгляд, улыбался, облизывая губы и продолжая брать Чимина. Тогда Тэхёна тошнило от ненависти. Он презирал Чонгука за эту самодовольную улыбку, за показную власть и за то, что тот насильно сделал его соучастником своих порочных желаний. Дрожа от плача, Тэхён сбежал в свою комнату, но позже, ведомый непонятным порывом, пришел именно сюда. Стоило ему увидеть портрет мальчика, как буря внутри начала стихать. Не сразу и не до конца, но тяжесть отступила. Перед ним был не монстр, а ребенок, которого когда-то не защитили. Ребенок, которому причинили такую боль, что она не исчезла с годами, а выросла вместе с ним, превратившись в непроницаемую броню, когти и жажду тотального контроля. — Я защищал себя. Когда ненавидел так… Так сильно… Я просто не знал другого способа. Прижался лбом к холодному стеклу и закрыл глаза. — Но я научился иному, Чонгук. Я научился ждать и верить. Научился скучать так сильно, что это ранит больнее любой плети. А ты? Ты сможешь научиться? Выпустишь ли того мальчика наружу? Хотя бы ради меня? Портрет не ответил, но Тэхёну на мгновение почудилось, будто детский взгляд стал чуть мягче. Наконец, выпрямился и слабо улыбнулся изображению. — Я подожду. Обязательно тебя дождусь. Я ведь обещал.

***

Пахло лекарствами и свежим бельем. Шторы были плотно задернуты, но сквозь узкую щель пробивался серый свет, ложившийся ровной полосой на пол. Жизнь и время здесь словно замерли. Мужчина лежал в той же позе, что и вчера: глаза открыты и устремлены в потолок. Лишь мерное движение грудной клетки доказывало, что он всё еще жив. Тэхён подошел ближе. На мгновение замер у кровати, не решаясь нарушить покой этого места, но затем всё же опустился на стул рядом. — Здравствуйте. Мужчина не отреагировал. — Я… я Тэхён, — омега сглотнул, чувствуя себя ужасно неловко. — Я живу здесь, в Дунвуде. Уже довольно давно. Ответом ему была тишина. — Рад познакомиться с вами. Вы отец Чонгука и Риноске… Я слышал о вас. Точнее, почти ничего не слышал, но… — он замялся, подбирая слова. — Извините, что беспокою. Наверное, вы устали или вам всё равно. Просто… Он внимательно посмотрел в глаза мужчины — светло-карие, подернутые сеточкой лопнувших сосудов. — Вы слышите меня? Мужчина моргнул. Случайность это была или осознанный жест — Тэхён не знал. Но от этого простого движения на душе стало чуть теплее. — Я подумал… — продолжил уже смелее. — Подумал, что мог бы составить вам компанию. Если вы, конечно, не против. Мне кажется, вам здесь очень одиноко. Наверное, скучно лежать одному в четырех стенах, когда никто не заходит и не разговаривает… Тэхён замолчал, невольно вспоминая свои первые дни в поместье. — Я знаю, каково это — когда ты совсем один. Когда рядом нет никого, кто сказал бы хоть одно доброе слово. Когда не понимаешь: ждать ли помощи или надежда уже бессмысленна. В первое время мне здесь было так тоскливо, что я готов был беседовать со стенами или цветами. С кем угодно, лишь бы не тонуть в тишине. Перевел взгляд на неподвижные руки мужчины, сложенные поверх одеяла. Крупные, с выступающими венами — когда-то они были сильными, а теперь казались совершенно беспомощными. — Так что я буду приходить, — пообещал Тэхён. — Если позволите. Буду рассказывать вам о всяких пустяках. А вы… вы просто слушайте. Хорошо? Мужчина снова моргнул. Тэхён искренне улыбнулся.

***

— Юнги, пожалуйста. — Тэхён, я не могу. — Но ты единственный, кто способен связаться с Чонгуком, пока он в отъезде! Поговори с ним! Юнги со вздохом отложил книгу. Решимость в глазах Тэхёна была настолько отчаянной, что эльф не нашел в себе сил отказать сразу. — Зачем тебе это? — мягко спросил. — Почему тебе так важно? Тэхён опустился на диван рядом, собираясь с мыслями. — Ему там будет лучше. Когда я разговариваю с ним, он моргает чаще. Иногда даже едва поворачивает голову. Он чувствует, что я рядом, он реагирует! Нельзя держать его запертым в четырех стенах. — Тэхён… — Я знаю, что говорят врачи! — горячо перебил. — Знаю, что он неподвижен и никого не узнает. Но он жив, Юнги! Он дышит, его сердце бьется. И он десять лет заперт в этой комнате. Десять лет видеть только один и тот же потолок и тусклый свет — это такой ад! Юнги молчал, внимательно слушая. — Ему необходим воздух и свет. Нужно чувствовать, что он человек, а не просто тело, которое кормят и переворачивают. Он был отцом, мужем… Мы не знаем, что он понимает, а что нет. Но даже если разум угас, какая разница? Ему точно не станет хуже от того, что увидит небо. Эльф прикрыл глаза, устало массируя переносицу. — Ты понимаешь, какая это ответственность? Если с ним что-то случится… — Я буду рядом, — твердо пообещал Тэхён. — Буду следить за ним. Пожалуйста. Юнги долго изучал его лицо, прежде чем ответить: — Связаться с господином сейчас невозможно, но… я думаю, твоя идея не так уж плоха.

***

Февраль подходил к концу. Воздух заметно потеплел, туманы поредели, и в природе зазвучало дыхание весны. Тэхён медленно катил коляску по расчищенным дорожкам парка. Остановился у фонтана и яблони, чьи почки уже начали набухать, и говорил без умолку. — Смотрите, сегодня туман почти рассеялся. Видите верхушки деревьев за забором? Скоро они зазеленеют. Вы любите весну? Я очень. В пансионе весной всегда цвели нарциссы. На языке цветов они означают надежду. Мужчина молчал, но Тэхён уже научился улавливать его едва заметные реакции: по малейшему движению головы, частому морганию или дрожжи пальцев. — Сегодня мне снова прислали цветы, — рассказал, присаживаясь на скамью рядом с коляской. Достал из кармана засушенный лепесток и задумчиво покрутил его в руках. — Желтые тюльпаны, яркие, как солнце. Я поставил их в спальне… Знаете, я уже сбился со счета. Наверное, это тридцатый букет. Он присылает их ежедневно, представляете? Он грустно улыбнулся и добавил: — Я скучаю по нему. Очень. Осознав сказанное, Тэхён густо покраснел и тихо рассмеялся. — Вот, я же говорил, что вы мой лучший слушатель. Вам можно доверить всё, верно? Вы не станете осуждать. Не скажете, что глупо тосковать по тому, кто едва тебя не погубил. Не назовете идиотом за то, что влюбился в вампира… — сглотнул, прислушиваясь к собственным словам. — Влюбился? Пожалуй. Я не знаю точного определения этому чувству, но когда его нет рядом, мне физически плохо. Я не могу спать. Ночью непроизвольно тянусь к его половине кровати… Тэхён поднял взгляд на своего спутника. — Иногда я пробираюсь в его спальню. Знаете, в ту самую, где они были с Чимином. Я ложусь на его место, обнимаю подушку и пытаюсь поймать его запах. И от этого становится так больно, будто из груди выдирают сердце. Дурак я, правда? Но он ведь не состоит из одного лишь зла. В нем есть и свет, просто спрятан слишком глубоко. Как у того мальчика с портрета, что сжимает солдатика. Такой серьезный, нахмуренный, но с живыми глазами. В них еще нет нынешней жестокости. Ему показалось, что пальцы мужчины в ответ на эти слова дернулись. — Хотите, я вам почитаю? Тэхён извлек из сумки старую, потрепанную тетрадь с пожелтевшими страницами. В ней аккуратным почерком были записаны стихи, от которых щемило сердце. — Я нашел здесь одно стихотворение, — произнес он, открывая нужную страницу. — Послушайте: Твои ладони — не холодный гранит, В них не было жестокости и власти. Ты просто приходил, ты просто говорил, И таяли мои осенние напасти. Мы не играли в «вечность» и «судьбу», Не растягивали чувства, как резину. Мы пили чай, болтали про судьбу, И в доме пахло яблоками, малиной. Ты не кричал: «Ты навсегда мой свет!» Ты говорил: «Как хочешь, так и будет». И в этой простоте спасения был секрет, Который здесь, в проклятом замке, — позабудут. Тэхён замолчал, не отрывая взгляда от строк. — Понимаете? — и снова взглянув на мужчину. — Я хочу, чтобы господин Чонгук стал таким. Хотя бы на мгновение. Хотя бы со мной. Спасибо, что слушаете, — омега осторожно сжал его холодную руку. — Спасибо, что вы есть.

***

Лир хлопотал у плиты, помешивая что-то ароматное в кастрюле, а Тэхён устроился перед маленьким телевизором. По экрану прыгали мартышки. Шла старая передача о животных, которую эльф просто обожал. — Смотри, смотри! — Лир азартно ткнул ложкой в сторону экрана. — Та, что поменьше, сущая плутовка. Видишь, как ловко стащила банан у вожака? Тэхён невольно улыбнулся, наблюдая за игрой зверей. Но вдруг экран тревожно мигнул, сменяя картинку. Изображение на экране поплыло, зашумело помехами, и вместо забавных обезьянок возникла четкая панорама площади. Серая брусчатка, монументальные здания с колоннами, флаги с вампирской символикой. И люди. Их было пугающе много. Ряды, выстроенные с парадной точностью, вот только это не был праздник. Пленные стояли на коленях — избитые, окровавленные, в рваном тряпье. Кто-то замер с отсутствующим взглядом, кто-то мерно раскачивался, тихо подвывая. — Тэхён, не смотри, — Лир бросил ложку и метнулся к телевизору. — Тебе это ни к чему, не надо… — Оставь, — Тэхён накрыл его руку своей, не давая выключить прибор. Лир взглянул на побелевшее лицо мальчика и медленно отступил. На трибуне возвышался Дракула в безупречном костюме. Рядом с ним стоял Чонгук. Тэхён впился взглядом в экран. Чон был бледен, как обычно, но сохранял ледяное спокойствие. Руки за спиной, взгляд отстраненный. Он смотрел на коленопреклоненных пленников так, словно перед ним были не живые души, а горы мусора, подлежащие утилизации. — Дорогие сограждане, — голос Дракулы, усиленный динамиками, раскатился над площадью. — Сегодня мы празднуем великую победу. Парки разгромлены, их лидеры и приспешники здесь, перед вами. Вампир выдержал театральную паузу. — Пусть это послужит уроком каждому, кто дерзнет посягнуть на установленный порядок. Смотрите, что ждет тех, кто идет против нас. Дракула кивнул, и начался кошмар. Первый ряд, первый человек. Солдат в черном шагнул из-за спины, взмахнул клинком… Тэхён в ужасе зажмурился. Короткий крик оборвался, успев пронзить его насквозь. Второй ряд, еще один вскрик. Омега сжался в комок, до боли прижимая ладони к ушам, но звуки бойни пробивались впитываясь прямо под кожу. Третий. Четвертый. Пятый. Слезы катились по щекам, капали на колени, а он всё сильнее вжимал голову в плечи. Каждый раз, открывая глаза, он надеялся, что казнь окончена. Но она продолжалась. — Дальше, — бесстрастно скомандовал Дракула. Шестой. Седьмой. — Тэхён, давай выключим, — Лир осторожно коснулся его плеча. — Пожалуйста, не мучай себя. — Подожди… Восьмой. Тэхён в очередной раз открыл глаза и оцепенел. Следующего пленника грубо толкнули на колени. Совсем юный, со светлыми спутанными волосами и разбитой губой. Тэхён узнал его мгновенно. Это был Сону. Тот самый мальчишка из пансиона, вечно веселый, приносивший ему втайне печенье и травивший глупые шутки, над которыми они смеялись до икоты. Молясь или прощаясь, Сону шевелил губами, не отводя взгляда от горизонта. А затем палач занес лезвие, блеснувшее на холодном солнце. — Сону… — выдохнул Тэхён. Мир качнулся и поплыл. Он мертвой хваткой вцепился в край стола, пытаясь удержаться на плаву. — Я не могу… больше не могу… Мальчик развернулся, чтобы уйти, спрятаться, лишь бы не видеть продолжения. Сделал пару шагов, как вдруг за спиной грохнуло. Раздался выстрел. Тишина на площади сменилась паникой и шумом. Сквозь общий хаос прорвался голос комментатора: — Герцог Чон Чонгук ранен! Тэхён медленно обернулся. Камера лихорадочно выхватывала трибуну. Чонгук уже не стоял прямо. Он согнулся, прижимая руку к боку. Сквозь пальцы толчками уходила кровь. Мужчина качнулся, и объектив поймал его лицо крупным планом. Чонгук разомкнул губы, пытаясь что-то произнести, но вместо слов наружу хлынул багровый поток. Кровь заливала безупречно белый воротник рубашки. Глаза широкие, удивленные, и смотрели прямо в камеру. Прямо на Тэхёна. — Чонгук… — только и смог выдохнуть. Последним, что омежка успел увидеть перед тем, как сознание погасло, был Чонгук, падающий на руки подоспевших охранников, и кровь, кровь, кровь… Бессконечный багровый поток, заливающий всё вокруг. Тэхён рухнул на пол, даже не почувствовав удара. А по телевизору продолжалась трансляция. Диктор, срываясь на крик, повторял одну и ту же фразу: — Герцог Чон Чонгук ранен! Неизвестные открыли огонь по трибуне! Состояние герцога критическое! Мы ведем прямой репортаж с места событий…