Burn it all to hell

Фальшивый бункер запирал эмоции ненадёжно. Вернее, вообще теперь не запирал. И пусть, что в его койку — случайно или нет — может войти кто угодно хоть сейчас. Пусть. Теперь уже всё равно. Некуда падать его репутации. Все штурмовики и так уже успели поверить во все нелестные сплетни, обсудить, какой он плохой, и решить ненавидеть его лютой смертью. Так что до глупых, обидных слёз на его лице уже никому не будет дела. Увидят — не изменят точку зрения. Не увидят — и хорошо. Лололошка отсутствующе наблюдал, как Гусыня элегантно, но быстро склёвывает помидор с его рук. Да уж. Как хорошо, что питомцы, даже когда неосознанно создают проблемы, всегда остаются с хозяевами. Солёная непрошенная капля скатилась по лицу и упала на пол. Лололошка плакал тихо, бесшумно, без прерывистого дыхания и всхлипов. Просто глаза в какой-то момент настолько сильно защипало, что уже нельзя было как-то себя остановить. Лололошка глянул в планшет. Малецки всё ещё не написал. Чёртова Луиза со своим совещанием! Где друзья, когда они так нужны? Ах, точно. Их же нет. Хотя... лучше так. Лучше чтобы его всё-таки не видели. Интересно, что же так называемый Джон не приходит? Не хочет смотреть, как жалко выглядит их общее лицо? Что ж, это в его духе. А если бы он пришёл, что бы сказал? «Молодец, Лололошка, только ты мог так глупо подставиться»? «Лололошка, всё образуется»? За руку больно ущипнули. Это Гусыня привлекала ускользнувшее далеко внимание. — Что? Тоже хочешь напомнить о моих грехах? — сказал Лололошка бесцветно и поднëс ладонь, чтобы погладить Гусыню по спинке. — Ладно, я очень извиняюсь, что забывал тебя кормить. Правда. Птица прогоготала что-то одобрительное и, понежившись ещё немного под тёплыми ладонями, ушла в свою комнатку, деловито клацая лапками по полу. Что-что, а эта птица своей гордости не изменяет. То ли дело он, что с уходом единственного существа, которое его не осуждает, привалился спиной к ближайшей стене, бессильно раскинул руки по бокам и закрыл глаза. Вот бы уснуть так навечно. В небытие, если то не является кошмаром, нет даже тебя самого, что уж говорить о других, чьи голоса всё ещё пробивались сквозь сознание и иглами впивались жестокими словами в мягкий мозг. На секунду перед глазами вновь возник кинотеатр: сцена, освещённая ярким экраном; Скример, довольный собранным компроматом; и зрители-штурмовики, повстававшие с мест, чтобы оглянуться на него, Лололошку, и кинуть в него парочку проклятий да ядовитых слов. Его с новой силой затопили чувства, разные, от горькой обиды до жгучей злости. Почему?! За что ему это?! А они! Они все! Какое им дело до него, его отношений с начальством, привилегий и странных появлений везде, где есть интересные события? Почему это их вообще, блять, ебёт?! Права была Лайя, уничижительно отзываясь о синклитовцах. Они — как вороний парламент. Когда одна птица даст слабину, все налетят на неё с криками осуждения, а после — съедят живьём. Ведь жизни достоин только сильнейший. Лололошка слишком хорошо представлял картину, где он, в роли этого несчастного ворона, под нападками и карканьем других, оступается на скользкой ветке, падая вниз,

вниз,

вниз...

К чёрту! Он не упадёт! Не разобьётся! Не будет съеден жестокими сородичами! Пусть подавятся своими же словами! Пусть только попробуют протянуть острый клюв в его сторону! Ярость, появившаяся из отчаяния, овладела разумом. Лололошка не понял, в какой момент встал с пола и вытер рукавом белой формы ещё мокрое лицо. В какой момент в его глазах поселилось нечто, что не могло выйти наружу долгое время и сдерживалось то благоразумием, то дружелюбием? В какой момент трясущиеся от страха насмешек руки сжались в кулаки и ногти впились в кожу чуть ли не до крови? В какой момент неожиданно твёрдый шаг отправил его прочь из своего обиталища наружу? Впрочем, неважно.

Гори оно всё синим пламенем.

— О, вы посмотрите. Идёшь настучать своей мамочке, что тебя обидели? А, сынок Лу-?.. Задиристому штурмовику, что так удачно проходил прямо около койки, договорить не удалось. Удар с плеча удачно попал в щёку. Существо, кем бы оно ни было по расе, отлетело бы дальше, но врезалось в бортики чьей-то кровати. — Да ты охуел! — сплюнув кровь на чистый пол общаги, штурмовик поднялся и кинулся с кулаками, дабы ответить на такой вежливый приём. Лололошка ухватился за руку, выставленную для удара, и перекинул назад этого незадачливого, словно тот ничего не весил. Мешком с картошкой он ударился об пол. Наверное, больно как в руке, так и позвоночнике. Ну и пусть. В следующее же мгновение лицо упавшего исказилось от новой гримасы боли: сапог безжалостно врезался в солнечное сплетение. Кто-то вскрикнул. Ужас ли это? Страх? А нет — знакомая ненависть. — Да ты что творишь, ненормальный! Лололошку сбили с ног. Какой-то другой штурмовик, подоспев на помощь, повалил его навзничь и ударил в нос. Впрочем, адреналин захлестнул слишком сильно и, не чувствуя боли и не обращая внимания на капающую кровь, Лололошка перевернулся, оказавшись над обидчиком и занося кулак для новых и новых ударов. Прежде чем лицо того штурмовика превратилось в кровавое месиво, кто-то подоспел и с силой оттолкнул его обратно на пол, приложив лицо ботинком. Голова гудела от ударов. Лололошка встал пошатываясь. Зрение расплывалось. Сколько штурмовиков нацелилось на него с кулаками? Два? Десять? Все, кто был в общежитии? Оказывается, драться против своих коллег труднее, чем с понтовыми хэнфортскими гопниками и тормознутыми архейскими заражёнными. Удары сыпались хаотично. Силы им не занимать. Кровь — неизвестно чья — залила всё пространство. Голоса мешались в единый гул, что трезвонил в голове неразборчивым эхом. Кажется, Лололошку снова сбили с ног. Он увидел свои руки, все в бордовой жидкости. На белой ткани выделялось хорошо, красиво, правильно. Чужие удары приходились не отрезвлением, а вязким забытьëм, в котором нет ни их, ни... Чёрта с два он будет слабой птицей, съеденной вороньим парламентом! Пусть только попробуют оборвать его крылья и лишить возможности летать! — Лололошка! Ло! Успокойся! Ло почувствовал, как его оттягивают от толпы агрессивных к нему коллег. Голос Кацпера слышался плохо, как будто через слой воды. Он, Малецки, видимо, только-только вернулся с совещания. Как настоящий друг, он не хочет, чтобы ему, Ло, досталось ещё больше. Друг. Друзья... А ведь если подумать... кто-то из этих штурмовиков, обступивших его, когда-то точно убивал существ из его временной ветки. Может быть... нет, точно! кто-то из них даже причастен к смерти его друзей. Он оттолкнул вцепившегося в него Кацпера. Просто чтобы ещё хотя бы разок хорошенько вдарить кому-то из этих кровожадных ворон. Даже не за себя и свою честь. За тех, кто был ему дорог. Но удар в шею оказался неожиданно сильным. Лололошка повалился на залитый кровью пол, не успев сделать ничего из того, что хотел. В уходящем в желанное забытьë сознании промелькнула последняя мысль, сказанная, впрочем, даже не им. «Синим пламенем, Лололошка, сжигают окончательно. И только ты мог сжечь мост, на котором стоишь». Лололошка горько усмехнулся. Надо же, частичка чужого сознания напоследок хочет научить его благоразумию. «Мне не жалко упасть в бездну, о которой мечтаю... Джон».

Ведь птица, лишившаяся опоры, может продержаться в воздухе ещё хотя бы немного.

И этого «немного» Лололошке точно хватит.