Лекарство от безумия для божественного зверя

Потери истончают то, чем ты являешься

Книга эрозии

Близится вечер, в свете опускающегося к горизонту солнца дома Гавани Ли Юэ приобретают на краткое время более глубокие, драгоценные тона — рубиновый, сапфировый, золотой. С террасы ресторанчика, откуда Мораксу видна бо́льшая часть города, он смотрит на это великолепие и ждет. Темная пахучая жидкость плещется у него в чашке, и, кажется, ничто не может нарушить его благодушного настроения. Но это правда лишь отчасти. Моракс может чувствовать все семь миллионов жителей Ли Юэ. Он все еще хорош в своем деле, даже великолепен. Все Ли Юэ все еще связано с Мораксом тем или иным контрактом, тем или иным обязательством. И даже став человеком, он все еще ощущает, что время от времени кое-кто кое-что нарушает. Знание об этом то торкнется у Моракса под грудиной, то сожмет голову обручем боли, то накрывает волной абсолютного гнева. Но Моракс, нет, теперь Чжун Ли, ждет Итэра, а значит, нарушители контрактов тоже могут подождать. Итэр идет к нему. Еле уловимая, легчайшая дрожь от его шагов движется впереди него через долину. Чжун Ли не может сдержать нетерпения, торопит время, глубоко вздыхает и вливает свое сознание в тектонические плиты, становится землей, скалами, полями. Теперь Итэр идет по его нервным волокнам, и Чжун Ли достоверно знает о том, как он спешит, воздух, который Путешественник вбирает в легкие, колеблет и шевелит волоски на коже Моракса. Итэр еще далеко, но придет довольно скоро. Убедившись в этом, Чжун Ли возвращается в реальный мир зрения, звуков, вкуса, запахов, но единение с землей, как всегда, не проходит бесследно. Земля заменяет в нем очередную частичку его самого. «Возможно, это тоже называется эрозией», — вздыхает Чжун Ли и делает вид, что расслабленно пьет из нефритовой чашки и старательно не думает о других временах и других ожиданиях встреч с Аждахой и Гу Джун , потому что если он станет думать об этом, то сам себе покажется стариком, а сейчас это не нужно. Поэтому Чжун Ли не думает ни о ком, кроме Путешественника. Рядом с ним Моракс ощущает себя полностью собой. Земля отступает. Эрозия отступает. Но, в отличие от своей сестры, Итэр обладает над окружающим миром одним удивительным преимуществом. Он не сомневается в себе. Он не сомневается в своих друзьях. Его слова, простые и идущие от сердца, с самой первой встречи ощущаются Мораксом как маленькие драгоценные камешки. Сколько бы каверзных вопросов ни задавал ему Моракс, сколько бы смысловых ловушек ни расставлял, Итэр никогда не кривит душой. Золото его слов не тускнеет и не обесценивается. Это золото Моракс позволяет себе любить, стараясь не думать о том, чем были чреваты подобные отношения в прошлом и чем могут быть чреваты в будущем. Моракс берет чашку, крутит нефритовое полушарие в пальцах, чтобы они не дрожали от предвкушения, затем отпивает глоток. Он чувствует, как Итэр входит в гавань, по тому как пространство вокруг него как будто искажается, словно центр гравитации меняется каким-то незримым, неосязаемым образом. Когда Путешественник оказывается совсем рядом, Моракс вкрадчиво говорит: — А вот и ты! На миг он кажется застенчивым юнцом, готовым предложить что-то неприличное своему только что пришедшему симпатичному другу. То, что он не юнец, не застенчив и что ему все равно, красив Итэр или нет, не имеет значения, поскольку совсем не внешность и не возраст важны в их отношениях. — Ты знал, что я приду, — после очень долгого, по ощущениям, мгновения удивляется Итэр, — потому что видишь будущее? — Нет. Я просто слышу твои шаги среди миллионов других, — отвечает Моракс и подает Путешественнику заранее приготовленную прогретую чашку, с уважением наполненную такой же темной душистой жидкостью. Итэр протягивает руку, и Моракс замечает выбившуюся из-под рукава голубую шелковую повязку: — Ты был ранен? — спрашивает он так, словно прикасается. Осторожно, целомудренно, но все же. — Ерунда. — Теперь ерунда, — соглашается Моракс, отставляет чашку в сторону и слегка сжимает Путешественнику пальцы. Простой дружеский жест, который любой может позволить себе на глазах у всех, но который одновременно может быть расценен как взволнованный и интимный. — Но ты был ранен. — Невелетт и милюзины отлично обо мне позаботились, — говорит Итэр и добавляет по-заговорщицки. — Я принес тебе чистейшей воды из Фонтейна. Здесь как-то шумно, знаешь, давай пойдем к тебе и заварим твой лучший чай. Я так по нему соскучился. Всю дорогу до дома в голове у Моракса крутятся одни и те же вопросы, которые он не решается задать Путешественнику: «Когда мы придем, смогу я обнять тебя? Смогу я коснуться тебя? Смогу любить тебя?» Итэр, хоть и не слышит этих вопросов, но чувствует их кожей, и поэтому ускоряет шаг.

***

После чая, желание близости, которое свернутой пружиной дремало внутри обоих, разворачивается. Чжун Ли говорит: — Я не готов проявить инициативу, она всегда принадлежала гостям. Итэр кивает и первым проводит рукой по тонким, словно трещинки в камне, морщинам вокруг рта Чжун Ли, улыбается от мысли, что эти морщины Чжун Ли к лицу. Чжун Ли снимает с его губ эту улыбку своими губами. Итэр осторожно, не тратя времени на разговоры и одновременно боясь тех фокусов, которые иногда выкидывает его тело, раздевается и распускает волосы, чтобы скрыть лицо и проступивший на щеках румянец. Встает близко к Чжун Ли, так близко, что его взведенный член почти прикасается к его животу. Чжун Ли издает долгий яркий вздох, откидывает волосы с лица Путешественника и смеется хрипловатым смехом чистейшей радости, которую не испытывал, кажется, целую вечность. Потом подхватывает Итэра на руки и несет в постель. Там он буйствует и нежничает, нажимает и еле касается после того, как пульсирующий рывок изгибает тело Итэра и первая мокрая полоса оставляет на животе горячий, как кровь, след, Чжун Ли разводит Итэру колени, обхватывает талию — его большие пальцы теперь касаются друг друга спереди и сзади — и становится то быстр, то медленен, то небрежен, то внимателен, то настойчив, то сконцентрирован. Наконец выплескивает сперму, но не выплескивает нежность. В Мораксе ее скопилось столько, что он просто должен продолжать любить. Ночи еще долго идти до утра, и у Моракса еще есть время, чтобы испытать и отдать, как можно больше. Ощущения, куда более интимные, чем зрение и слух, подсказывают ему, что наедине с Итэром он может позволить себе быть слабым и послушным. И когда возбуждение возвращается, Моракс не стыдится быть снизу, снова передавая инициативу Путешественнику. Перед самым рассветом он, обессиленный, устраивается рядом с Итэром, притягивает его к себе, обнимает и закрывает глаза.

***

За окнами бушует гроза, стучит в окна, точно они стали барабанами, но Чжун Ли просыпается не от ее шума. Он просыпается от собственного крика. Мгновение побыв в промежутке между сном и бодрствованием, трясет головой, отбиваясь от подступивших кошмаров. — Все хорошо, — говорит Итэр и кладет руку ему на грудь, туда, где во время снов от эрозии больнее всего, и что-то ей скармливает, чтобы успокоить. Чжун Ли благодарно накрывает его руку своей, и вдруг ни с того ни с сего спрашивает: — А тебе не кажется, что быть человеком — это хорошо? Когда Итэр удивлённо на него смотрит, поясняет: — Теперь, когда я человек, Ли Юэ больше не часть меня и не пострадает вместе со мной, если… когда Селестия придет покарать меня за расторжение контракта. Теперь, когда я человек, я свободен от принуждения и могу все свободное время посвятить головоломке, оставленной мне богиней пыли. Надеюсь, у меня его хватит, чтобы разгадать секрет Замка Кунмин и передать мудрость людям. Оказывается, я чертовски к ним привязался. Когда был Мораксом — понимал это лишь отчасти. Но теперь, когда стал человеком — чувствую это особенно остро. — Почему ты расторг контракт с Селестией? Почему думаешь, что она придет покарать тебя? — озадаченно спрашивает Путешественник. Моракс смотрит на него и молчит. В его глазах мелькает горькая память об исчезнувших друзьях, о битвах, выигранных огромными жертвами, о контрактах, заключенных слишком поспешно. Память, слишком древняя для смертного. Память, которая делает его взгляд не похожим на взгляд обычного смертного. Столько памяти и столько печали! Такой вот миг на краю, малая трещинка в его твердокаменном стоицизме. Итэр слышит его чувства в своей голове: «С Селестией я, будучи молодым и глупым, заключил контракт, который обязывал меня искоренять то, что Селестия называла «эрозией», а я — порчей и безумием, но, ставя свою подпись в конце пергамента, я никогда не думал (тогда я вообще много не думал), что эрозия незаметно подкрадется мягкими шагами к моим лучшим и самым любимым друзьям, поглотит сначала их честь, потом их душу. Я тогда не мог и предположить, что первой жертвой моего договора с Селестией станет мой любимый человек. И мне придется убить его, чтобы выполнить контракт. Что за первым убийством последует второе. И третье. Я, будучи божественным зверем на службе у Неба, буду убивать или терять всех, кто мне дорог, превращаясь из бога камня в бога-убийцу. И вот я понял, что так больше не может продолжаться. Иначе я рано или поздно убью всë Ли Юэ. Тогда я перестал быть Мораксом, взял себе имя моего друга, того, кого убил первым, и пытаюсь жить так — как когда-то жил мой друг. Говорю себе, что хотя бы память о друге таким образом будет защищена от эрозии». Когда слова затихают у Итэра в голове, Чжун Ли почти безразлично говорит: — Боюсь, никто не может после такого не стать чем-то совершенно чуждым. Никто не может прожить шесть тысяч лет и не страдать от безумия. — Ты самый лучший человек, которого я когда-либо встречал, — с жаром признается ему Итэр. И это вовсе не слова ложного утешения. Итэр так молод душой, так открыт и честен, что просто не умеет притворяться. Его слова драгоценны, как драгоценно все незагрязненное эрозией. Его слова — это самое искреннее, что слышал в своей долгой жизни Моракс, и это одновременно больно и сладко. Так больно и сладко, что Мораксу трудно оставить позади вызванную словами Путешественника странную, сложную эмоцию, но он от нее избавляется и почти просит: — Останься со мной. "Я не могу", — хочет ответить Итэр, но, прислушавшись к смятению в собственной душе, роняет в невыносимой тишине: — Мне надо подумать. Но Моракс читает Путешественника, как открытую книгу, и уже знает, что тот не останется. Встает с постели и одевается. Замыкает свое сердце, чтобы отказ не так сильно его ранил. Решает, что так правильно. Итэр и так подарил ему слишком много, кто такой Чжун Ли, чтобы требовать от него больше? Он и так благодарен Путешественнику за каждую встречу, за каждую ласку, за каждую возможность уснуть у него на груди. Возможно, последнюю. Итэр в свою очередь тоже встает, подходит к Чжун Ли, тянется к нему за поцелуем. Когда их губы размыкаются, Итэр прижимается лбом к груди Моракса, набирает в легкие побольше воздуха и: — Я не останусь. — как Моракс, он посылает свои слова в землю. От этого они ощущаются более реальными и нерушимыми, как камень. — Но я буду возвращаться. Я даю слово.