Áve, María

Церковь, храм, собор, все это – святое место, там, где каждый смертный может прикоснуться к Богу. Его обитель – дом для страждущего, который ищет спасения. Сюда ты можешь прийти и искренне попросить прощения у того, кто создал тебя, раскаяться перед ним и очистить свою душу от всякого греха. Бог милостив, он любит каждое свое дитя, не важно, насколько человек запятнал свою душу... ***** Вечерняя проповедь подошла к концу. Прихожане расходились по домам, попутно благодаря молодого священнника за такие важные и правильные слова. – Отец Калеб, ваши сегодняшние наставления звучали так прекрасно, вы наше благословение. – Не стоит, благословение нам дарит Господь, а я всего лишь инструмент в его руках, который передаёт его истину мирянам. Я молюсь за ваши души, доброго вечера. Сквозь витражи в окнах храма пробивались лучи закатного солнца. Из-за цветного стекла на деревянных скамьях и на каменном полу расцветали яркие пятна. Маленькие частички пыли искрились на свету и были похожи на крохотных светлячков. Когда же последний человек покинул стены святого места, юноша в чёрной сутане подошёл к алтарю, над которым висел большой крест с распятым Иисусом Христом. Ниже стояла икона с изображением Девы Марии, которая держит на руках свое дитя. Светлые, похожие на лавандовый оттенок неба на рассвете, глаза священника смотрели на лик святой женщины с полным отчаянием и мольбой. Руки его дрожали, а адамово яблоко дергалось от сглатывания вязкой слюны. Перекрестившись и приклонив голову, юноша начал шептать молитву. Розарий быстро скользил между его пальцев, каждая десятая бусина означала, что очередной стих слетел с его губ. Когда последняя фраза священного писания прозвучала в пустом храме, Калеб поцеловал нательный крестик и, обмотав на ладонь чётки, плотно сомкнул пальцы между собой и поднял их на уровне груди. Бархатный, но в то же время спокойный голос отразился от белых стен дома божьего. – О Святая дева, я молюсь тебе, моя душа порочна, моё сердце сковано в тисках соблазна. Моё нутро, некогда всецело отданное на благо церкви, поддалось скверне. Мой разум, который до этого не омрачала ни одна греховная мысль, теперь же стал рассадником порока... Не разжимая рук и не выпуская деревянные бусины, он резко упал на колени, ударившись о каменный пол, покрытый тонким слоем пыли. Острая боль прошлась по всем нервным окончаниям его тела. В глазах на секунду словно возникла белая пелена. Но эта боль не внушала молодому священнику страха. Наоборот, в ней он искал искупление, желал с помощью неё очиститься и снова встать на праведный путь. – Святая дева, я согрешил, позволь мне искупить мой грех. Я заложник своих мыслей и раб, который ходит в твоей тени... О дева Мария, я не был слаб, не был низок в своей вере. Всю жизнь шёл я по праведному пути. Читал молитвы, был смиренным и чтил священные писания. Суета толпы была мне чуждой. Я мечтал быть подле Бога, быть сосудом, через который он мог бы говорить и слушать своих детей. Но скажи, за что мне этот крест, который так неожиданно упал на мои плечи? За что теперь я не могу сомкнуть спокойно свои глаза? Калеб поднес сжатые в замок ладони к лицу. Каштановые волосы стали влажными от пота и прилипли тонкими прядями ко лбу. Короткие ногти с силой вжались в светлую кожу рук, оставляя на ней алые полумесяцы. – Я стою пред тобой на коленях, о Пресвятая Мария. Я грешен, я самый главный грешник. Вопреки всем священным правилам, вопреки моему осознанному пути и принятии обета безбрачия, я попал под искушение одной из сестер, одной из тех, кто также верна Богу. Она приходит на каждую воскресную службу, слушает мою проповедь и во взгляде её светлых глаз отражается лишь восхищение и искренняя любовь к творцу. Её голос сладок, как мед, ее волосы подобны шелку, а смех... Смех растекается словно тысячи маленьких колокольчиков на ветру. Она всегда приветлива, с каждым живым существом. Она играет с детьми, словно сама вернулась в детство, ее глаза искрятся радостью и любовью. Она выслушивает каждого немощного старика, даст нужный совет, словно сама прожила долгую и тяжелую жизнь... Юноша согнулся сильнее, почти припадая к полу всем телом. Розарий выпал из его ладоней и тяжёлым грузом сейчас лежал на смятой ткани его церковного одеяния. – Она добра ко всем, но иногда мне хочется, чтобы ее доброта распространялась только на меня. После службы она всегда глазами ищет меня, чтобы сказать, как тепло на душе ей стало после моих слов. Я жду этого всякий раз, жду когда же она похвалит меня. В глубине души я мечтаю, чтобы ее улыбка принадлежала только мне, чтобы смеялась она только со мной. Хочу видеть ее подле себя, хочу чувствовать тепло ее рук на себе, ощущать ее дыхание на своей коже. Резко выпрямив спину, Калеб выдернул белую колорадку из темной рубашки. Она душила его, не давала вдохнуть полной грудью запаха ладана, витавший плотной дымкой по всей церкви. – Зачем же, Святая дева, она возникла в моей жизни. Её образ преследует меня как во сне, так и наяву. Я боюсь закрыть глаза во время молитвы, ведь вместо праведных мыслей и божьего лика возникает в моей голове лишь она. В каждом ночном видении она предстаёт передо мной: в ее длинных русых волосах играют солнечные лучи, словно образуя над головой нимб, она танцует под голоса церковного хора, ее босые ноги легко движутся по яркой зелёной траве, а небесно-голубое платье развивается на ветру. А я, словно хищний зверь, наблюдаю за невинной овечкой. Её нежный образ терзает душу мне своей непорочностью. Я мечтаю коснуться ее, испачкать, жажду обладать ей... Молодой мужчина снова склонился до самого пола, припадая вплотную к основанию алтаря. Руки его сжались в кулаки. Резкий взмах, удар и глухой стук отразился от стен. На костяшках его широких ладоней алыми каплями выступила кровь. – О Дева Мария, я терзаюсь каждую ночь. Она зовёт меня во сне, ее голос звучит как райская песня, а касания рук оставляют огненные метки на моей коже. Ни одна молитва не помогает мне успокоить мой разум. Тело живёт своей жизнью, остро реагируя на порочные мысли. Я никогда не испытывал плотского влечения, но сейчас это чувство невыносимо. После каждого такого ночного кошмара я просыпаюсь от собственных криков и стонов, а ночное белье влажное и липкое. Трясущейся рукой я стягиваю штаны и, проклиная себя, довожу свое похотливое тело до сладостной истомы. Её имя слетает с моих губ как молитва. Я утопаю во грехе, я наслаждаюсь и корю себя за подобные мысли. Но я не хочу, чтобы это заканчивалось. Жажду, чтобы сны стали реальностью, чтобы она видела, как ее существование влияет на меня, на моё тело. Как оно истекает соками адской похоти, как качаются мои бедра только от одной мысли, что она могла бы восседать на мне. Хочу чувствовать ее поцелуи на своей шее, ощущать, как ее пальчики сжимают мои плечи, пока я проникаю в нее... С моих губ каждый раз слетают жалкие мольбы. Прошу ее позволить поклоняться ей, быть в ее власти. Это всё, что я хочу. Мне не нужен мир, мне не нужен Бог, мне нужна только "ты". Уже не в силах контролировать себя, Калеб поднимается на ноги и, чтобы совсем не потерять равновесие, кладёт руки на престол, четырехугольный стол возле алтаря. Мысли его поглотил туман из страха и отвращения к себе. Ведь как можно думать о том, чтобы отказаться от Бога, как можно предать веру в него... – Зачем же, Мария, Бог послал мне ее? Зачем пытает меня ее руками? Она ангел, который тянет меня прямо в объятия преисподней. А я же готов пасть так низко, лишь бы она была моей и только моей. Даже сейчас, стоя пред твоим взором, Божья Матерь, я вижу пред собой ее. Хочу стоять на коленях перед ней, чувствовать запах ее тела, хочу восхвалять ее и молиться только ей... Бог наказал меня, подарив миру такое чисто существо. С каждой фразой голос его становился громче, а сознание медленно позволяло эмоциям брать верх. Вскинув голову к ярким витражам с изображением святых, юноша пытался найти в их взглядах хоть каплю прощения. Но их пустые глаза смотрели на него с осуждением и отвращением. Шлепок. Затем второй, потом третий. Калеб нещадно бил себя по лицу. Боль эта дурманила, ему хотелось выбить из себя весь грех. Он не обращал внимания на слезы, стекающие тонкими дорожкамм по его красному от ударов лицу. Следы крови на руках от удара о каменный пол оставили отпечатки на припухших от укусов губах. На последнем ударе он отшатнулся от алтаря и отчаянно застонал. Снова перед глазами возник ее образ: она тянулась руками к нему, хотела утешить, хотела скрыть его от самого себя.  – О Пресвятая Дева Мария, смилуйся, прости мне мою боль. Разве в том моя вина, что разум мой оказался во власти греха... И разве виновен я, что хочу отдаться этому желанию сполна... Прошу, встань на мою защиту, моли бога о душе моей, ведь я не раз еще поддамся власти этим чарам. Я буду молиться о ней и буду мечтать о ее прикосновениях... Тяжёлый вздох вырвался из его груди. Руки тряслись, пока он пытался перекреститься, глядя прямо в глаза написанной иконе. Щеки горели то ли от сильных ударов, то ли от подступающего стыда. Из-за бурного потока мыслей и фантазти его тело кричало ему о своем желании. Жар охватывал его полностью, а вставший член пульсировал в темных штанах. Он подобрал валявшиеся чётки, которые лежали на холодном полу уже какое-то время. Снова начал перебирать крупные бусины, погружаясь в молитву. Губы его шептали "Аве, Мария", а в мыслях была она. Та, которая тихо стояла за массивной дверью при входе в храм. Та, которая стала свидетельницей его грехопадения, его признания в любви к ней. Она слышала, как он кричал ее имя, как бил себя и молился Богу о ней. Скрип старого дерева словно страшный приговор прозвучал для двух людей, скрывавших свою истинную сущность. Она не успела спрятаться, а он – чуть не лишился дара речи. Их взгляды встретелись. Его – полный страха, ее – горящий любопытством и все той же нежностью. Четки вновь упали на пол с глухим стуком. Её нежный голос стал последним камнем, брошенным в его окончательно разрушенную душу. – Простите, святой отец, что нарушаю ваш покой, я пропустила сегодняшнюю службу, могла бы я исповедаться пред вами? Я согрешила, вкусила ядовитый плод и теперь все мои мысли заняли только вы... Я хочу предстать перед вами и Богом. Прошу, исцелите моё тело и душу...