Пока и поскольку

Кони паслись где-то за шатрами, их фырканье и поскрипывание сбруи едва доносились до слуха. Костры трещали, выплёвывая искры в ночное небо, офицеры шептались о грядущем наступлении. Но Багратион не слышал ничего из этого — его разум был полностью захвачен одним неотступным видением: Барклай, объезжающий лагерь. Спина ровная, грудь чуть подана вперёд, плечи напряжены, но без намёка на скованность. И посадка… Его бёдра — худые, но сильные — плотно облегали фланки гнедого, и с каждым шагом коня двигались чуть вперёд-назад, так что... ...Пётр Иванович, как вас ещё носит эта земля? Он стиснул зубы так, что в челюстях заиграли желваки, вперил взгляд в пыльную землю, а затем, словно против воли, вновь поднял глаза. Ибо поистине, невозможно было не смотреть. Барклай сделал плавный поворот, и снова пустил коня шагом вдоль рядов. Медленно, вымерено. Плащ чуть откинут ветром, и на светлом фоне гнедого седок казался ещё тоньше, ещё уязвимее — и при этом абсолютно недоступным. Он держался безупречно. Не оглянулся ни разу. Только в какой-то момент слегка повернул голову, точно что-то заметил краем глаза. Быть может, последний поцелуй солнечного света, проливающего алые струи, опаляя небо за его спиной. Барклай возвратился тем самым путём, не изменив ни шага, ни темпа. Конь его, вскидывая голову, пронёсся в опасной, прямо-таки дерзкой близости, едва ли не задев стременем — не более чем в каком-то жалком метре от Петра, и тогда Пётр, до того державшийся с натянутым спокойствием, уже не выдержал. — Михаил Богданович, вы!.. Голос сорвался, хриплый от напряжения, словно иссохший в горле. Пётр шагнул вперёд, конь встревоженно фыркнул, застыв на месте и протестующе раздув ноздри. Барклай опустил на него взгляд. В нём не промелькнуло ни удивления, ни искорки раздражения — только лёгкая усталость, скопившаяся в глазах, и тонкая складка, пролёгшая по переносице. — Михаил Богданович… скажите честно, вы это нарочно? Пауза повисла тугая, как тетива. Ветер, будто смущённый, прошёлся между ними, тронул мундиры, мимолётно приласкал гриву коня и стих. Барклай чуть склонил голову, будто решая — отвечать всерьёз или отпустить вежливый формализм. — Что именно? — Это… — Пётр махнул рукой в воздух, и в голосе прорезалось раздражение. — Да слезьте же, наконец! Барклай нахмурился от непонимания, и всё же, с осторожной тщательностью, въевшейся в привычку, спешился с коня. — Поясните, — произнёс Михаил, небрежным жестом поправляя лайковую перчатку на левой руке с напускным безразличием. Багратион дёрнулся, будто его щёлкнули по нерву незримой плёткой. Он выдохнул с таким звуком, как будто из топки выпустили лишний жар. — Господи... Да вы сами хоть понимаете, как вы… выглядите? Михаил вскинул брови — по-барклайевски строго, почти упрёком. — На коне! — рявкнул Пётр, его голос взлетел в воздухе, как брошенная перчатка, но почти в ту же секунду он словно спохватился, неловко покосился в сторону, и тон его сразу смягчился — стал глуше, тише, почти просительным. Однако, внутри дрожала вся ярость его телесной натуры. — Вы меня, извините за прямоту, разгорячили и, по справедливости, теперь это, смею полагать, лежит уже на вашей совести. А раз уж вы сами настаиваете всегда на откровенности, то задница у вас, если позволите, выдающаяся... Теперь, будьте добры, берите на себя ответственность за последствия. Михаил Богданович моргнул, как будто переваривал эту реплику, а заодно и своё положение в этом странном разговоре. И медленно, с лёгкой заминкой — почти незаметной, но достаточно, чтобы Пётр уловил — опустил глаза и посмотрел в сторону. — Полагал, — начал он, почти в академической манере, будто читая с кафедры, — что вы, Пётр Иванович, человек... более сдержанный. Багратион, не сводя с него глаз, ответил с таким напряжением, что в воздухе сделалось тесно: — Я тоже так полагал. По щеке Михаила прошла едва видимая судорога. Тонкая, невыносимо интимная. В уголке его рта мелькнул едва заметный намёк на улыбку – мираж, подобие веселья. — Следовательно, — проговорил он, снова заиграв пальцами по краю перчатки, но теперь медленнее, почти вызывающе, — вы считаете, что мои… гм… всаднические навыки вызывают у вас… эмоциональный отклик. — Я считаю, что у меня стояк, Михаил Богданович. Молчание продлилось секунду, может, две, но в нём утонули все приличия, вся вежливость, все попытки притворяться. Пётр взял его под локоть, пальцы сжались властно — в этом прикосновении чувствовалась сила, привычная к действию и приказу, но, как ни странно, не было в этом ни тени грубости, и, не дожидаясь согласия, повлёк за собой. Барклай подчинился без возражений, но в плечах появилась предательская, едва заметная ссутуленность — тот самый неверный, почти незаметный изгиб, знак внутренней сдачи, который Пётр знал наизусть. У палатки, по-прежнему обогреваемой костром, Багратион резко откинул полог и втолкнул Михаила внутрь. Полог опал за спиной, отсёк вечер, отгородил от лагеря, от людей, от неуместного мира. Внутри царил полумрак, пробиваемый лишь дрожащим огоньком свечи, водружённой на покосившийся ящик. Сухая парусина палатки хранила спёртый воздух, настоянный на терпком дыхании трав, запахе выделанной кожи и горьковатой пыли пороха. Михаил обернулся, хотел было сказать что-то, но в этот момент Пётр уронил голову на его плечо, и всё, что Барклай намеревался произнести, растворилось в тишине между ударами сердца. — Неужели ты думаешь, что я слеп, лишённый дара видеть, как ты сигаешь из седла, словно гимназистка, выставляя напоказ свою… безупречную выправку? — он помедлил, сделав паузу, и в эту паузу словно хрустнуло что-то внутри него — так сжались челюсти, будто каждое произнесённое слово отдавало горечью, как если бы язык его касался лезвия. — Ты же прекрасно знаешь, что ты со мной делаешь, и как это невыносимо — совершенно невыносимо — это вынести. — Петя… — прошептал Барклай, и голос его хрустнул. Михаил дёрнулся, но Пётр держал его крепко. Затем, он переступил тот давно тлеющий между ними порог: наклонился, коснувшись уголка рта Михаила поцелуем — мягким, почти благоговейным, словно вопрос, облечённый в прикосновение. Как будто давал шанс отступить, но Барклай не шелохнулся, напротив, едва заметно подался вперёд, и в этом уступчивом наклоне таилось нечто удивительно сложное: послушание, напряжение, внутренний трепет. Его пальцы, тонкие, с почти болезненной прозрачностью кожи, едва подрагивали от ускоренного пульса — Пётр их обожал, и особенно в те минуты, когда они судорожно сжимались в кулак, находя опору на его груди. Были в этом жесте страсть и беспомощность, и какая-то хрупкая откровенность, от которой у Петра замирало сердце. Пётр поцеловал его снова — на этот раз не украдкой, а жадно, срывая дыхание, выталкивая из Барклая воздух, самоконтроль и чопорную дисциплину, всё это летело к чёрту, сгорало в мокром соединении губ, в этом почти болезненном, срывающемся на страсть движении тела к телу. Стыд, бедное, хрупкое чувство, словно тонкая льдинка, растаял, оставив лишь обжигающее желание. Михаил будто то ли оттаивал, то ли раскалывался на части, нельзя было точно сказать, что именно, хотя и то, и другое – прелюдии к краху. Он прижимался к Петру всем корпусом, но губы всё ещё дрожали, как будто в них оставалась последняя линия обороны. Пётр это чувствовал, и поэтому он сделал то, что требовал инстинкт: он прижался в Барклая, будто хотел втисаться внутрь, вплавиться в его упрямую тонкость, стать — бесстыдно и нагло — частью его. Пальцы Михаила неуклюже скользнули по плечам Петра, цепляясь за что-то твёрдое в мире, который вдруг стал слишком мягким. — Ты дрожишь весь. Барклай ничего не ответил, его рука соскользнула с плеча вниз, к груди Петра, обвела её с краю — и тут же отпрянула, будто обожглась. — Не надо, — прохрипел Пётр. — Не отступай. Лёгкое колебание — всего доля секунды — и он коснулся снова, уже более смело. Провёл по аккуратно выложенной линии лацкана, задержались на мгновение, потом ниже, вдоль изгиба ребра, туда, где ткань мундира ложилась особенно плотно, облегая бока. Кончиками пальцев, словно крадучись, он ощупывал дозволение, право на это дерзкое прикосновение. Осторожно, со всей возможной тщательностью, он потянулся к поясу брюк. Его бледная и изящная рука, испещрённая прожилками, как складочки на лепестках белой орхидеи, скользнула под ткань, где уже давно ныло и требовало прикосновения. Пальцы, колеблясь лишь мгновение, обхватили горячую плоть. Спёртый воздух палатки, казалось, загустел от напряжения, наполнился невысказанными словами и томительным предвкушением. В дрожащем свете свечи лицо Барклая казалось бледным и взволнованным, а в глазах плескалось то, что Пётр ожидал каждый раз — колебания между нерешительностью и отчаянным желанием. Пётр накрыл его руку своей, направляя движения, чувствуя, как вздрагивает Михаил под его прикосновением. Его дыхание срывалось, он рвался к губам Миши, к ключице, к еле заметной впадинке у горла, оставлял влажные поцелуи, закусывал кожу у основания шеи — она была тонкой, нежной, как плод на пике зрелости, слегка влажной от испарины. Михаил глотал воздух, как будто каждый новый дюйм телесности, каждый отклик — это удар током, холодный шок, пробегающий по позвоночнику. Член лежал в его ладони с тяжестью, которая по-прежнему рождала в Барклае трепетную оторопь, но также и влекла. Он сомкнул пальцы у самого основания и провёл рукой вверх. Кожа сдвигалась, скользила под рукой, оголяя гладкую, как вылизанный камень, головку. Упругая, налитая, с пурпурным оттенком по венчику, палец тут же прошёлся по ней, размазал по округлой поверхности прозрачную каплю, сделал скользко, липко, грязно. Бёдра Багратиона чуть подались вперёд, живот подрагивал в такт движению. Михаил изучал каждую деталь: на какой секунде дыхание сбивается, срывается и превращается в хриплый всхлип, как меняется выражение лица, как угол губ подрагивает от невольного напряжения. Он действовал с той самой въедливой дотошностью, с какой, наверняка, выверял планы сражений: никакой спешки, только последовательное разложение противника на части. — Ты с ума сошёл, — прошептал Пётр, задыхаясь. — Ты… Он не договорил, слова завязли в горле предательским комком. Пальцы замкнулись у Михаила на талии — такой узкой, такой вылепленной будто под руку, а губы ткнулись в висок горячим поцелуем. Узкая ладонь Барклая скользила по всей длине, движение стало уверенней, жёстче, ладонь чуть поворачивалась, подстраивалась под изгиб, добавляла трения, его прикосновения были изменчивы: иногда преднамеренны, иногда легки как пёрышко. — Скажи, когда, — голос Михаила был таким низким, каждая согласная будто оставляла после себя царапину на внутренней стороне черепа, отчего у Петра закружилась голова. — …Скоро, — и не успел опомниться, не успел подумать, зачем этот вопрос — как в этот момент Барклай вдруг опустился перед ним на колени и посмотрел вверх — его глаза были чёрными, зрачки расползлись по радужке, как чернила по мокрой бумаге, поглощая скудный свет, дыхание поверхностное, но лицо по-прежнему оставалось сдержанным. А затем, без лишнего шума, он наклонился и взял Петра в рот так, как будто это было совершенно привычное занятие; не было в этом ни неловкости, ни робости. Губы, мягкие и податливые, плотно обхватили его член, мягкая плоть их растянулась по окружности, втянулась почти жадно, и Пётр почувствовал, как головка оказалась в этом тёплом кольце, сжатая, почти расплющенная губами, а в следующую же секунду под ней прошёлся язык, надавливая, прежде чем лениво спуститься по венке, нарисовав невидимую спираль. У Петра сразу дёрнуло внизу живота, тёплое, влажное нутро рта медленно обволакивает его, создавая плотное, горячее давление. Язык не стоял на месте ни секунды — он двигался внизу, сбоку, вновь наверху, иногда плоско ложился, иногда приподнимался, проходясь кончиком по чувствительной коже у уздечки, и каждый раз, когда губы скользили вниз, тот немного отставал, оставляя после себя влажный след липкой, горячей слюны. Его рот двигался с горячей, беззастенчивой жаждой, щёки втягивались, создавая вакуум, губы скользили с влажным чмокающим звуком, и с каждым погружением в горле раздавалось едва слышный звук плоти, упирающейся в горло, хриплого, но не прерывающегося глотка. Слюна собиралась у корня, скатывалась вниз по стволу, покрывая его вязким блеском. Прозрачные нити прилипали к пальцам, обволакивали их между движениями. Отдельные капли сбегали по запястью, оставляя тёмные следы на кипельно-белых лосинах. От этой настойчивости прикосновений, Пётр терял последние остатки воли, растворяясь в ощущении полного подчинения. Горло у него пересохло до болезненного першения, как будто он пробежал несколько вёрст. Пётр хотел откинуть голову, но обнаружил, что не мог отвести глаз. Он чувствовал, как его член скользит по языку, как уздечка задевает мягкое нёбо, как тёплый воздух касается оголённой кожи в моменты, когда Михаил выпускает его почти до конца, оставляя головку на самом краю губ, чтобы потом взять глубже. — Не… не так быстро, — Михаил только скосил глаза вверх, с тем едва заметным блеском упрямства, от которого Петра пробирало сильнее, чем от любого слова, и, без всякой жалости, насадился ещё ниже, с тем медленным, плотным скольжением, от которого у Петра вылетело всё из головы. Всё сжалось в одну точку. Стало тупым, животным, безыскусным: жар, дрожь, спазмирующее напряжение в паху, и тот самый звук, когда мокрое соприкасается с мокрым. Бёдра рванулись вперёд; прочь от любых остатков самоконтроля, прочь от хрупкой иллюзии приличия, но Михаил не отпрянул и не смутился, а только податливо раздвинул губы шире, позволив члену скользнуть дальше, почти до корня, обрисовать изгиб его горла изнутри. Он сглотнул чуть глубже, с влажным звуком, пока мышцы горла не задрожали, и Пётр вдруг ощутил, как в черепе звенит пустота. — Миша, чёрт, я… — договорить он не смог. Оргазм накрыл его резко, словно исполинская, обрушившаяся волна, накатывающая с беспощадной мощью. Слишком быстро и слишком остро. Пётр выплеснулся ему прямо в уста, что ждали этого в безмолвии и трепете. Это было стыдно. Это было восхитительно. Это было интимно до неприличия. Михаил даже не поморщился, позволив ему, ни единая чёрточка отвращения не исказила его лица, только ресницы чуть вздрогнули. Барклай медленно, без малейшей спешки, поднялся. Его лицо всё ещё сохраняло невозмутимое спокойствие, лишь губы были припухлыми и покрасневшими, словно спелые ягоды. Он вытер пальцами уголок рта, почти буднично, и лишь после этой мимолётной паузы, словно отдавая должное каким-то своим внутренним законам приличия, наконец заговорил: — Всё ещё ли изволишь рассуждать о моих способностях к верховой езде? — лениво протянул Михаил, обводя Петра взглядом, в котором плескалось довольство и лёгкая насмешка. Пëтр разразился смехом. — Разве я сейчас способен хоть о чём-нибудь рассуждать? У меня, право, даже имя своё бы сейчас спроси — и то задумался бы. Михаил чуть прищурился, на секунду повисла тишина. Потом кивнул. — Тогда ляг. — Что? — Я не закончил.