Я слишком долго тебя хотел, моя Маомао

Он не спит. И не спал всю ночь. Не из-за шелеста занавесей, и не от мягкого рассветного солнца, чьи лучи золотыми нитями проникают в его покои. В их покои. Ни ломота в теле после утомительных обрядов официального празднества, ни отголоски гонга, всевозможных инструментов и крики толпы, звучащие в голове бесконечно повторяющимся эхом, не были причиной его бессонницы. И он это знает. Он то и дело поглядывает на деревянный сундук у изножья кровати с аккуратно сложенными на нём красными одеждами, что украшали их весь вчерашний день. Золотой дракон. Пригрелся на алом шёлке и охраняет покой хрупкого, почти прозрачного, будто живого золотого феникса, вышитого на рукаве того же ханьфу. Вчера не удалось детально рассмотреть вышивку на праздничных нарядах, но сейчас, когда лучи падают янтарными каплями прямо на изящные узоры, он замечает: нить, связывающая дракона и феникса, не прерывается ни на дюйм. Символично. Поглядывает, чтобы в очередной раз убедить себя в том, что всё это — не сон. Кончики его пальцев до сих пор чувствуют тепло и шелковистую гладкость её тела, так же, как и мятые простыни. И это сводит с ума. Настолько, что он не в состоянии даже на минуту закрыть глаза — лишь бы не потерять, не разрушить эту хрупкую негу прошедшей ночи. Он не заметил, когда наступило утро. Служанки не торопятся нарушить покой господ, да и вряд ли сегодня они это сделают. Они не зайдут. Знают. Все знают, что это утро — другое. Первое. Особенное. Она сладко спит на боку, почти избавившись от покрывал, и тихонько посапывает, как маленький котёнок. Её волосы всё ещё хранят аромат лотоса на прядях, которые он ночью, при тусклом свете свечей, медленно распускал собственными пальцами, методично избавляясь от каждой заколки. Он приближается к ней, чтобы вдохнуть этот невесомый шлейф. Проводит кончиком носа по небрежным прядям, раскинутым по подушке, слышит её мерное дыхание. Запах лотоса пробивает с макушки до пят, вызывая шквал ещё свежих воспоминаний, и все его внутренности сжимаются во всё том же почти нестерпимом томлении. Ночью она ворочалась. Покрывало соскользнуло вниз, обнажив её спину. Тонкая, хрупкая, как фарфор. Он задерживает взгляд на красноватом пятнышке на её плече — крошечная метка, которую оставили его губы. В памяти пробуждается запах лекарственных трав, пряный и терпкий, проникший в каждую клеточку её кожи. И то, как она вчера вздрогнула, обронив с губ лёгкий стон, когда он втянул этот запах вместе с её кожей, прижавшись к её плечу. Чуть ниже, там, где покрывало лишь наполовину скрывает её бедро, картинки вспыхивают в памяти еще ярче. Как её нога обвивала его талию, тянула ближе, и она почти беззвучно выдыхала его имя — впервые без титула и официоза. Он переводит взгляд на её руку, мягко лежащую на подушке, пальцы слегка согнуты. Хватает одного мимолётного взгляда: его лицо мгновенно покрывается румянцем, он неистово закусывает губу почти до крови, не в состоянии решить — то ли заглушить, то ли раствориться в этом воспоминании. Её ладонь, и, чёрт возьми, его член, так идеально друг другу подходящие. Он сжимает кулаки, почти пронзая кожу ладоней ногтями, — но этого недостаточно. Внутри уже всё клокочет. Он хочет не смотреть, не вспоминать — а взять, почувствовать, вновь убедиться, что она и правда его. Наклоняется. Протягивает руку к её плечу. Почти касается, но — если почувствует её кожу сейчас, то не удержится. Нет. Ему нельзя. Не сейчас, не трогай, не вздумай. Не тогда, когда она так беззащитна, а он так сильно хочет. Он одёргивает руку и просто смотрит, как её дыхание ритмично вздымает покрывало. Ему не даёт покоя мысль: хранят ли её груди прохладный трепет от влажных дорожек, оставленных вчера его языком? Луч солнца перебирается на её ключицы — и он почти злится, что не удостоился права первого прикосновения. И она всё чувствует. Она никогда не просыпается резко. Её сознание — упрямое, осторожное — не любит, когда его тревожат. Но сейчас она даже сквозь сон ощущает этот голодный взгляд, это тепло, что к ней прикипело. Он не решается её разбудить, но тянется ближе, не выдерживая больше этой мучительной дистанции. Медленно, почти благоговейно ложится рядом и обнимает её за талию, позволяя себе ровно столько, сколько, по его мнению, позволила бы ему она. Едва-едва прикасаясь, он разрешает своим пальцам отдыхать на её животе. Запах лотоса обволакивает лицо. Её спина прижимается к его груди, и от этого простого, но такого желанного соприкосновения тел по позвоночнику проходит дрожь. Он прикрывает глаза, чтобы справиться с этим медленным наваждением, но в груди всё сильнее клокочет голод: она рядом. Под его рукой. Такая маленькая, тёплая, мягкая… Настоящая. Не в силах преодолеть влечение, его рука сжимает её чуть сильнее, чуть настойчивее, чем прежде. Он не ждёт ответа. Но она отвечает — не словом, не движением рук. Телом. Сперва её спина чуть прогибается, прижимаясь к нему ещё теснее. Как будто всё это время она терпела, ждала, когда наконец он позволит себе сделать шаг вперёд. И прежде чем он успевает это осознать, она движется дальше: бёдра смещаются, обнажённая кожа прилипает нему. Нарочито медленно, словно испытывает на прочность. Она двигается так, будто знает: он сгорит, но не отступит. Его дыхание сбивается, когда она трётся бедром о его ногу. Вся кровь отступает от головы и устремляется вниз, в пах — туда, куда она беззастенчиво прижимается ягодицами. Он всего лишь обнимал её. Всего лишь хотел прильнуть, дышать её запахом, быть рядом… И врал себе так отчаянно, что почти поверил. Только вот тело — предатель — не верило ни единому вздоху. А она — не из тех, кто позволит ему обманывать самого себя. Словно слышит каждую его пошлую, бесстыдную мысль — и целится точно в ту точку, где он не может вынести ни грамма больше. Глухой стон срывается с его губ и теряется где-то в её волосах. О, боги, её волосы и их запах, что оживляет каждое воспоминание и ощущение прошедшей ночи. Он пытается зажмуриться, сдержать себя, упрятать пульсирующее возбуждение, всё наглее упирающееся в её ягодицы, — и мгновенно выдающее его с потрохами. Так нельзя. Она ведь… спит? Он думает, что она спит. Он надеется, что она спит. Ведь это — единственное, что держит его в узде. Но до поры. Ровно до того момента, как его пальцы чувствуют лёгкое движение. Её рука медленно, ненавязчиво касается его. Тёплые, мягкие пальцы, словно проснувшиеся из той же неги, что вибрирует между ними, нащупывают его ладонь, скользят по ней. Дыхание застревает в горле, когда её пальцы вдруг сжимаются. Чёрт. Она начинает медленно двигать его руку. Подталкивать, направлять. Их сплетённые ладони скользят по её телу, скользят по животу выше, к самой груди. Просто ласка? Нет. Приглашение? Возможно. Требование? В точку. И он ему послушно подчиняется. Жар мгновенно растекается по позвоночнику. Он закусывает губу, чувствуя, как зубы больно впиваются в плоть, но не может остановиться. Её небольшая, мягкая грудь ложится в его ладонь, и он позволяет себе, сглотнув, дотронуться кончиками пальцев до её соска. Безумие. Пальцы вкрадчиво кружат по ареоле, осторожно сжимают сосок. Её ответ — мгновенный. Как бы ей ни хотелось вести в этой игре, тело не обманешь. И он чувствует каждую её микрореакцию. Каждый невольный толчок бедра, инстинктивно ищущего опору. Каждый утаённый, сорвавшийся вздох. Его пальцы будто под электрическим током: они дрожат, горят, вспыхивают, но не прекращают ласкать её грудь. От одного только этого движения — от её напряжения, от её молчаливого «хочу» — он почти сгорает. Сгорает от желания ещё большей близости, от близости её наготы и от наготы своего желания. Она не остановится на груди. Ну конечно же, нет. Всё, абсолютно всё, за что она берётся — в совершенстве доводит до логического конца. Иначе это была бы не она. Её пальцы сопровождают его ещё дальше, ниже и ещё бесстыднее. Она отнимает его руку от своей груди, плавно ведёт по стройному животу, очерчивая каждый изгиб тела. Эта сладкая пытка сводит с ума, и он не знает, как выдержать ещё хотя бы секунду. Но милосердие? Она его и не обещала. Покрывало, которое лишь частично скрывало её тело, становится единственным препятствием, которое рассыпается в прах под их взаимной жаждой. И когда она ведёт его пальцы к своей промежности, он понимает: это конец. Его. Безоговорочный. Чертовка, бесстыдница. Мучительница, колдунья. Его жизнь, погибель и одержимость. Она вьёт из него верёвки — знает, что может. Его пальцы замирают, прежде чем она продолжает себя ласкать так, будто его рука — всего лишь её инструмент. Игрушка, которой можно управлять. Она движется сама, направляя его, указывая — вот так. Уж она-то знает, на какие точки нужно нажать, чтобы сделать себе приятно. Она осторожно переводит кончики его пальцев к клитору, аккуратно, медленными круговыми движениями массирует ими тонкую кожу. Его ладонь — всего лишь проводник, но он не может не сходить с ума от влаги, от мягкой плоти, что ощущают его пальцы, и от того, как она в удовольствии сжимает бёдра и трётся ягодицами о его до предела напряжённый член. И когда с её уст срывается сдавленный стон, он срывается вслед за ним, перехватывая инициативу. Окружает её полностью. Ладонью, телом, вниманием. Он ласкает её так, будто играет на самой хрупкой струне, боясь нарушить её звучание — и всё же добивается самого высокого, самого нежного тона. Прижимается губами к её плечу. Горячий, полный одержимости поцелуй. Затем — ещё один. Выше, сильнее, желаннее. Его пальцы скользят между складками, распределяя влагу, проникают внутрь, задевая самые чувствительные точки. Её тело извивается в причудливом танце, а он — главный зритель этого завораживающего представления. Аромат её кожи наполняет его лёгкие до головокружения. Запах трав, лекарств и чего-то невозможно женского, что залечивает каждую его рану. И когда она начинает дрожать в его руке, ритмично сокращаться каждой мышцей, он вжимается в неё ещё сильнее. Не сдерживается. Его зубы находят своё место у изгиба шеи, оставляя смелый, чувственный укус, как долгожданный знак: ты моя. Ты правда, наконец, только моя. Она сжимается, выгибается, будто ещё сильнее врастает в его ладонь. Эти сладкие спазмы под его пальцами — самые искренние, самые живые, что он когда-либо чувствовал. Он не ждёт, пока её дыхание вновь успокоится. Не может. Едва её тело отпускает первая волна оргазма, он, всё ещё дрожащий от желания, переходящего в неутолённую похоть, уверенно переворачивает её на живот. Его ладони ложатся на её талию — крепко, будто боится, что она растворится, исчезнет. Если это не сон, то абсолютно точно — помешательство, сумасбродство, от которого нет лекарств. В тот же миг губы находят её спину. Поцелуй за поцелуем, горячие, влажные, цепкие, будто он пытается вписать себя в каждую линию её тела. Он прижимается к ней грудью, животом, всем телом, чувствуя, как её кожа снова отзывается мелкой дрожью. Он больше не может выжидать. Его бёдра плотно прижимаются к её ягодицам, рука скользит по шёлковой простыни под её живот, прижимая её ближе. И он чувствует, как она выгибается, будто подставляется, будто всей своей сущностью говорит — да, сделай это. Она ждёт, чувствует, тянется, хочет не меньше его. Да гори оно всё. Только один точный, жадный толчок — и он внутри. Мир перестаёт существовать. Он двигается медленно, неспешно, тяжело дыша ей в шею, вжимается в неё так, будто пытается стать частью, слиться. Его ладонь крепко держит её за бедро, вторая скользит по животу, груди, держит шею, запоминая каждую деталь — чтобы никогда, ни при каких обстоятельствах не забыть. И в этот самый момент, низко наклоняясь к её уху, он выдыхает хрипло, несдержанно, будто из самых глубин своего естества: — Я слишком долго тебя хотел, моя Маомао. Дрожь, замки отчаянно сорваны. Она замирает, прерывисто втягивает воздух, и он чувствует, как внутри неё всё сжимается, словно втягивая его ещё глубже. Она принимает его всем своим существом, открытым сердцем, закрытыми глазами, с доверием, которого боялась, может быть, всю жизнь. Её не учили пускать кого-то так близко. А теперь он внутри неё — не только физически, но будто гораздо дальше, страшнее. Боже, она горячая. Влажная. Совершенная. Каждый её миллиметр как будто создан для того, чтобы он на ней сгорал. Он входит в неё до конца. Прижимается к ней всем собой — жадно, будто боясь упустить хоть миг этой близости; одна рука удерживает, вторая скользит по бокам, по талии, выше — обнимая, забирая её всю. Ему не нужно видеть её лица, чтобы знать: она чувствует всё. Каждый ритм, каждую пульсацию. Вся она — в его руках. Отдаётся, без остатка и без стыда. Он ускоряет движения. Настойчиво, глубоко. Без спешки, но с таким голодом, что сам себя боится. Хлюпающие звуки шлепков, раздающиеся между их телами, вызывают чувство стыда, но в то же время делают происходящее таким… настоящим? Она подстраивается под его ритм, под него, тела сливаются, дыхание сплетается. Она как будто знает каждое его движение заранее. Он — её, она — его. Его губы покрывают её спину поцелуями: от лопаток — выше, к изгибу шеи. Он не в силах остановиться. Находит плечо и вновь прикусывает — с правом, которое она отдала ему добровольно. — Маомао… Его голос обволакивает, растворяется между лопаток. Ему не показалось: она действительно вздрагивает каждый чёртов раз, когда он произносит её имя. Маомао. Маомао-маомао-маомао. Если это сон, пусть он длится вечно. Он готов никогда не просыпаться, пусть только она будет рядом. Пожалуйста. Пожалуйста. Он повторяет её имя как мантру, словно теряется, растворяется в нём. Словно оно — единственное, за что он может зацепиться, чтобы не сгореть в ней окончательно. В пламени этого хрупкого феникса — и его смерть, и его жизнь, — и он уже не знает, где граница между его мирами. А она… Она дрожит от каждого звучания. Имя, вырвавшееся сквозь зубы, во время толчка, когда он в ней — вызывает такую волну, что она не в силах сдерживать ни стон, ни ответное движение. И когда она близка, он чувствует это всей своей кожей. Он намеренно склоняется к её уху, говорит громче, увереннее. — Моя Маомао. Ты слышишь?! Это ты. Это всё ты. У неё перехватывает дыхание. Она не знала, что собственное имя может так доводить до экстаза. И она не сдерживается. Словно всё в ней трескается, прорывается, ломается под весом его голоса. От одного звучания её имени она взрывается, изгибается в его объятиях, будто пытается вырваться прочь из собственного тела. Он замирает, стиснув зубы. Нельзя, чтобы он её опередил. Крепко сжимает её бедра. Вжимается глубже, пытается увести взгляд в потолок, хоть как-то отвлечься — словно пытаясь удержать себя от неминуемой катастрофы. Но не может оторвать взгляда. Дрожит, глядя на то, как она поддаётся новой волне нежных спазмов. Только не сейчас. Ещё немного… Ещё чуть-чуть. Сумасшествие. Каждой клеточкой тела, каждым нервным окончанием своего члена он чувствует, как волна её удовольствия захлёстывает и его, ритмично сжимая его изнутри. Быть внутри неё, ощущать, как она кончает на нём. Из-за него. Для него. Невыносимо. Он считает удары её сердца. Её вздохи. Её стоны. До последнего движения, до последнего всхлипа — до тех пор, пока она не затихает в его руках, будто становясь легче воздуха, чтобы и он мог раствориться, разлиться в ней без остатка. Что такое близость мужчины и женщины? Для кого-то это может быть просто приятный акт снятия напряжения, бонусом к которому идёт рождение новой жизни. Но не для него. Такая близость, — истинная близость — уязвима, полна противоречий. Отдавая себя целиком, всё своё естество, всю свою душу и тело другому — обретаешь несметные сокровища, в тысячи раз превосходящие любые ожидания. И он — теперь — это знает. Но что до него самого? Казалось бы, в благословлённом брачном союзе индивидуальность каждого уступает новому «мы». Но в этом мистическом слиянии, не обретаем ли мы нового себя? Лучшего себя? Истинного себя? Вместе с ней — с Маомао — он наконец осознал, что значит быть по-настоящему собой. И, пожалуй, никогда прежде он — Джинши — не чувствовал себя настолько живым. Когда последняя волна оргазма покидает его, он, растворяясь в призрачной неге послевкусия, бережно, как с хрупкой фарфоровой статуэткой, помогает ей перевернуться, облокотив спиной на подушки. И, падая на неё всем своим весом, утыкается лицом в изгиб её шеи. Она едва поворачивает голову — и замирает. На коже её плеча горячая капля. Слеза. Он ничего не говорит, лишь тяжело дышит и обнимает ту, кто вернула ему самого себя. — Джинши… Она выдыхает это почти беззвучно, проводя пальцами по его блестящим волосам. И в одном этом имени — всё. Признание. Принятие. Доверие. Любовь. Он не прячется, не отстраняется. Только еще крепче обнимает её, прижимая к себе так, будто боится, что если ослабит хватку хоть на мгновение — всё исчезнет. Он. Она. Джинши. Маомао. Их утро. И их новое «мы».