На грани безумия

Мне страшно, Каз. То, что сегодня произошло, было неизбежным. Ты с самого первого дня предупреждал, что мне придётся убивать — рано или поздно. Да я и сама знала, что иначе не выйдет. И всё же малодушно надеялась, что святые не покинули меня. Что они смогут уберечь меня от тропы убийцы — но нет. Теперь на моём счету один труп. И я знаю, что это только начало. Вот только… Там, на узкой улочке, я застыла над телом. Замерла, глядя как кровь вытекает из глазницы, куда прилетел мой клинок. Я смотрела, как с каждым мгновением тело бледнеет. И пустой взгляд второго, широко распахнутого глаза, запомнился мне накрепко. В голове всплывали последние секунды жизни этого несчастного. Его самоуверенность, когда им с напарником удалось окружить тебя, Каз. И то, как его поганая ухмылочка сменилась удивлением, когда из теней появилась я. И его страх, когда ты убил его напарника. И что-то похожее на краткую мольбу или желание бежать — когда я всё же выпустила клинок в его сторону. Я вытащила лезвие Санкт-Петра из его глазницы и… Каз, я клянусь, тот звук, с каким нож вышел из тела, до сих пор звучит в моих ушах. Ты быстро увёл меня оттуда. Что-то говорил, но я не слышала почти — в ушах шумело, и все силы уходили на то, чтобы шагать рядом с тобой в направлении Клёпки. Но знаешь — забавная вещь. Ты решил, что моё состояние связано с самим фактом убийства. Даже отрицая существование святых, ты знал — они не одобряют убийств. Вот только не реакция святых заботила меня в тот момент, а моя собственная.

***

Тебя называют «Грязные Руки». И я не стану отрицать — это имеет под собой основу. Но я знаю, у тебя всегда и на всё есть причины. И что бы ты ни говорил, какие бы слухи о себе не пускал — ты не наслаждаешься убийствами и пытками. Я вижу это в твоём взгляде, в том ледяном отрешении, что появляется на твоём лице каждый раз. Вижу лишь расчёт в каждом ударе, в каждом взмахе трости. Лишь выверенные действия — и лёгкую брезгливость, когда ты вытираешь случайные капли чужой крови со своего лица. Никогда не знаю наверняка, что ты испытываешь. Ты мастерски прячешь всё за маской и просто движешься дальше к своей цели. Количество трупов, которое остаётся позади, тебя не смущает. Так что со временем я привыкаю. К тебе и твоим поступкам. Я учусь не осуждать, принимать тебя. В конце концов, ты тот — кто спас меня из Зверинца. Не думаю, что имею право на осуждение. Не думаю, что это играло бы какую-то роль. Я лишь виню во всём город. В том, что произошло с тобой. В том, что произошло со мной. Ты говоришь, твои руки по локоть в крови. Ты строишь на этом легенды вокруг себя. Но я давно перестала бояться тебя. Теперь и мои руки в крови, Каз. Я убивала уже не один раз. Вот только — странная вещь — эта кровь не жжёт мои руки, не отравляет душу. Не кровь, но нечто другое. То, чему я не хочу давать названия. Я гоню эти мысли прочь. Я молюсь ночами, отчаянно и горячо. Но молюсь не за души убитых, отнюдь. Прошу у святых вернуть мне рассудок, наставить на путь истинный. Потому что одно дело — стать убийцей вынужденно. И совершенно другое — наслаждаться этим. Мне страшно, Каз. Страшно до трясущихся рук. Ты замечаешь это, говоришь взять себя в руки и смириться. Мол, убивать всё равно придётся. Так надо, говоришь, чтобы выжить. Но ты не понимаешь, думаешь, дело в моей суеверности. Думаешь, я боюсь, что святые не простят мне моих поступков. Но я опасаюсь другого. Я знаю, чувствую, как подхожу к грани и рискую сорваться. Каждый труп, который я оставляю позади, отпечатывается под моими веками. И ночами в Клёпке эти образы приходят ко мне вновь и вновь. Никогда бы не подумала, что можно одновременно любить и ненавидеть какой-то цвет. Но красный — во всём его многообразии оттенков — заполняет мою жизнь. Это превращается в безумие. Я убиваю только при крайней необходимости, но с каждым разом мне всё сложнее себя контролировать. Вид крови, вытекающей из тел, бледные лица, тускнеющий взгляд — пьянящее чувство власти над чужой жизнью. И голос разума, твердящий, что наслаждаться таким — ненормально. Я сломана, я знаю. И так отчаянно хочу винить во всём Кеттердам. Но вот только… Что, если город здесь не причём? Что, если город просто раскрыл истинную меня? Больно. Об этом больно думать. Я знаю, что бегать от правды глупо, но, если я пытаюсь признать каждую часть себя, железные тиски сдавливают мою грудь. Дыхание сбивается, ноги подкашиваются. Я вновь и вновь падаю на колени в молитве, шепчу знакомые слова — кажется, это уже просто звуки, не имеющие для меня смысла — я ими пытаюсь заглушить голоса родных. Все нравоучения, рассказы о добре и зле. Вся мораль, вложенная в меня семьёй. Я неправильная. И меня такой никто не примет. А под закрытыми веками вновь течёт кровь. Но, знаешь, я открываю глаза — и стараюсь сменить объект своей одержимости. Я смотрю на тебя и учусь держать себя в руках. Учусь скрывать свои слабости за маской невозмутимости. Учусь контролировать язык своего тела и свои желания. Учусь наблюдательности и терпению. В прочем наблюдать я умела с самого начала. Я сразу заметила — ты взял меня под своё крылышко — если бы кто-то осмелился использовать подобную фразу, конечно. Но это факт. Я с самого появления в Клёпке была ближе к тебе, чем кто-либо из Отбросов. Может, ты опасался, что я сбегу? Не знаю. Но ты учил — и продолжаешь учить меня всему, что знаешь сам. Учишь быть надёжным и удобным для тебя человеком. Да. Подозреваю, это и есть ответ — ты просто делаешь из меня очередной инструмент в твоей гениальной игре. Но ты упускаешь момент — да и я как-то тоже — когда я перестаю быть инструментом. Ты можешь отрицать это сколько хочешь, но я превращаюсь в твою тихую тень. И пусть ты продолжаешь считать себя одиночкой, я становлюсь твоей страховкой. Я замечаю, как ты начинаешь включать меня почти в каждую свою аферу как нечто само собой разумеющееся. И когда на нас падает задание пробраться в Ледовый Двор, я даже не допускаю мысли остаться в Кеттердаме. Усмехаюсь про себя, когда ты пытаешься убедить меня не ехать. Почти верю, когда ты заявляешь, что с лёгкостью найдёшь другого паука для этого задания. Но, Каз, я изучила тебя слишком хорошо. Я не верю тебе, даже когда ты зовёшь меня инвестицией. Хотя это и задевает, колет почти также сильно, как и рана в боку. В прочем, не уверена, что хотела бы слышать от тебя что-то другое. Продолжай отрицать что бы ты там не чувствовал ко мне. Продолжай избегать. Продолжай дистанцироваться и думать, что я добрая сулийская девочка. Не хочу, чтобы ты знал о моей жажде крови. В прочем что-то заманчивое есть в мысли стать персональным убийцей для тебя. Я бы просто убивала всех, на кого ты укажешь, и складывала бы их трупы к твоим ногам. Или я могла бы просто расчищать твой путь из тени, а все думали бы, что ты убиваешь взглядом. Святые, как я дошла до таких мыслей? Не важно, что я почти умираю от потери крови. Моя одержимость тобой и убийствами не должна так явно занимать мои мысли. Когда я оказываюсь в шахте мусоросжигателя, жар опаляет меня со всех сторон. И кажется мне ужасным, но праведным огнём искупления. Я только что была буквально тюремной заключённой — и ведь достойна этого за все мои грехи. А теперь вот ползу, как букашка, к свету и свободе. Ползу по отвесной стене, плавящей подошвы моих ботинок, и размышляю о жизни. Думаю, если речь бы шла только обо мне, я бы разжала руки. В самом деле, к чему бы мне стремиться? Уж здесь я могу быть откровенна с собой. Я хочу убивать. И люди с такими желаниями, недостойны жизни. Мне ведь всю жизнь придётся бороться с собой. Но я вспоминаю о нашей команде. Они достойны жизни. И ты, Каз, тоже — у вас у всех есть мечты и цели. А я… Уплыву из Кеттердама от греха подальше. Но спокойной жизни мне не будет. А потом думаю. Может, не уплывать? Стою на крыше посольства и смотрю на тебя, Каз. И ты хочешь что-то сказать, пусть нам и надо спешить. Хочешь в чём-то признаться, но так и не выдавливаешь из себя этих слов. А я осторожно кладу руку на твою щёку и слежу за реакцией. Твои глаза удивлённо распахиваются, взгляд встречается с моим. Смог бы ты понять и принять меня? И всё то, что ты не сказал — остались бы твои чувства неизменными? — Ты всегда была слишком чистой для Бочки. И для меня, — тихо говоришь ты, глядя мне в глаза, — не делай того, о чём потом пожалеешь. — У всех есть свои демоны, — также тихо отвечаю я, опуская свою руку. Я ухожу вслед за Ниной, чтобы вновь примерить фиолетовые одежды Зверинца. Но мыслями остаюсь на этой крыше. Понял ли ты мою мысль?

***

— Останься в Кеттердаме. Останься со мной. Ты просишь об этом в ночи. Мы на палубе корабля, плывём домой. Вокруг нас только темнота, ветер и редкие солёные брызги моря. Да. Так намного легче быть откровенным, чем при свете дня и при свидетелях. — Какой в этом смысл? — по правде, я уже не уверена, что могу найти смысл в чём-либо. — Я хочу, чтобы ты осталась. Хочу… Я хочу тебя. — Ты хочешь меня, — я ощущаю эти слова на губах как что-то сладкое, но мне страшно, — И как же ты будешь со мной? Полностью одетый, вечно в перчатках? — вижу, как ты отворачиваешься от меня, от моих слов, от правды. И делаю шаг ближе, шепчу тебе на ухо, — Отвернув голову, чтобы наши губы никогда не соприкасались? Ты поворачиваешься. Не отстраняешься, но и не приближаешься. Мы лишь стоим, замерев совсем рядом. И я чувствую, как смешивается наше дыхание. — Чего ты боишься, Каз? — у меня есть причины сдерживаться, но у тебя? У человека, который берёт всё, что считает своим, не спрашивая разрешения? — Я боюсь запятнать тебя, — выдыхаешь ты, придвигаясь чуть ближе и опуская взгляд на мои губы. — Я уже вся в крови, — отвечаю я и думаю, что тебе стоит бояться за чистоту твоей души. Вдруг моё безумие заразно? Но в конце концов, мы оба порождения Бочки. Есть ли смысл сравнивать, кто глубже в этом завяз? — И я тоже хочу тебя, — наконец признаю я. И ты наконец целуешь меня. Целуешь, словно боясь спугнуть. Осторожно, но отчаянно. И я теряюсь в этом поцелуе. Не хочу ни о чём думать, не хочу ничего анализировать. За последние два года ты стал для меня синонимом защиты — с того самого момента, как вытащил из Зверинца — и стабильности. Я готова раствориться в тебе. Не знаю себя больше никем, кроме как твоей тенью.

***

Оказавшись в плену мне всё же приходится вспомнить — я — Призрак. Приходится искать пути побега, и подключать всю свою выдержку, чтобы не убить этого улыбчивого Бажана. Каждый раз, как он приходит с едой, я планирую: прирезать его осколками посуды, придушить моими верёвками, раскроить его череп об пол. Да хотя бы просто боднуть так, чтобы лишить его пары зубов. Я держусь. Это не подходящее время и место для моей жажды крови. Но здесь нет тебя Каз. А ведь, оказывается, ты был якорем моей нормальности. Я не хотела бы тебя разочаровать, хотя едва ли ты удивился или расстроился бы, узнав, что я убила своих обидчиков. Во мне только день ото дня растёт злость. Да, я могу выбраться сама. Но где же ты? Не верю, что ты меня кинул. Ты бы так не поступил — не после всех разговоров и поцелуев на борту Феролинда за последнюю неделю. Когда надо мной заносят молоток, чтобы раздробить мне ногу — всё что я могу, лишь начать истерично хохотать. Ван Эка это, кажется, пугает. А я лишь выплёвываю ему сквозь смех, что ты не станешь торговаться, если мне сломают ноги. Ван Эк задумывается, а я смеюсь дальше. До чего же люди в этом городе глупы. Разумеется, ты делаешь всё, чтобы вытащить меня. Мне же остаётся лишь планировать, как именно я убью Ван Эка. Но не то, чтобы я рассчитваю однажды претворить эти планы в жизнь.

***

Время летит слишком быстро. Я не успеваю восстановиться эмоционально, хоть и делаю вид, что всё в порядке. Но мне не довелось убить Дуняшу, а полёт на двадцать этажей вниз не добавил хорошего настроения. Да и раны от её оружия продолжают болеть. И всё вокруг меня раздражает. Раздражает и то, что ты помогаешь мне сменить повязки. Но, очевидно, сдерживаешь себя. Лишь целуешь, словно на прощание, и уходишь в Клёпку. Разумеется, я следую за тобой. И моя кровь бурлит от жажды действий. И когда банда валит тебя на пол, продолжая избивать, я всё ещё сижу под крышей Клёпки. Я вижу каждый удар, я запоминаю каждого, кто посмел его нанести. И в тот момент, когда ты открываешь глаза и смотришь на меня, когда отрицательно мотаешь головой, говоря не вмешиваться… Прости, Каз, в этот момент уже слишком поздно. Мои демоны почуяли кровь. И в этот раз я не собираюсь себя сдерживать. Мне требуются считанные секунды, чтобы оказаться на первом этаже. Чтобы бесшумно скользнуть за спину первой жертве — кажется, это Майло или Горка — и перерезать горло. Дальше Красный Феликс, Вариан, Свонн — едва ли они успевают многое осознать. А я уже не различаю их лиц, но сознание услужливо напоминает — один ударил тебя кастетом, другой пытался сломать рёбра, третий… Это становится не важным. Я уже не уверена, что мщу за тебя. Я вхожу в раж. Я готова поубивать здесь всех и каждого. Я наслаждаюсь их кровью и впервые позволяю себе отдаться этому чувству. Странная эйфория накрывает меня. Вот только всё заканчивается слишком быстро. Даже с учётом моего внезапного вмешательства, спровоцировавшего ещё большее количество нападавших. Вокруг — с десяток тел. Ни один из угрожавших не сбежал. Я останавливаюсь, заставлю себя замереть и опустить ножи. Я вижу оставшихся членов банды — в их глазах страх, ужас. Мы с тобой стоим спина к спине. Оба хрипло и рвано дышим. Дышим в унисон, и я чувствую твою готовность защищаться и защищать меня. Я почему-то уверена, если повернусь — не увижу ни капли отвращения в твоём взгляде. Но понял ли ты, что со мной произошло? Я вся в чужой крови. Она покрывает клинки. Она каплями и брызгами усеивает мою одежду и лицо. И пол Клёпки залит кровью. Воздух, густой и спёртый, наполнен её запахом. Моё безумие на время отступает, довольно сворачиваясь где-то внутри. Тишина и покой. Кровавый покой. Я всё же оборачиваюсь и встречаюсь с тобой взглядами. И, ох, святые, Каз! Я вижу отражение своих чувств в твоих глазах. Всё моё нутро сжимается. Я чувствую твоё безумие. Вижу искры удовлетворения в кофейной темноте твоих зрачков. На твоих губах застыла жёсткая безумная ухмылка — только сейчас понимаю, что и сама улыбаюсь — а твоё дыхание рваное, и я сомневаюсь, что это только из-за самого факта драки. Ты пытаешься это спрятать. Делаешь глубокий вдох, но, прежде чем заговорить с Отбросами, бросаешь взгляд на меня. И я бы многое отдала, чтобы понять, что ты видишь в этот миг. Потому что — готова поклясться своими ножами — искра безумия в твоих глазах на миг вспыхивает чуть ярче. Ты взглядом указываешь мне на чердак, и я киваю. Нервно сглатываю и отступаю в тень. Слышу, как ты окончательно свергаешь Пера Хаскеля и берёшь контроль над бандой. Но я не стою рядом с тобой в этот момент. Просто не могу. Меня едва хватает на то, чтобы добраться до твоих комнат. Меня охватывает дрожь. Дыхание превращается во всхлипы. Руки трясутся так, что я даже не пытаюсь зажечь свет, довольствуясь тусклым свечением из окон. Дохожу до твоей спальни, хватаю кусок ткани, запихиваю её в таз с водой. А потом принимаюсь тереть свои руки. Кровь уже начала засыхать, и теперь бурые разводы словно нехотя растворяются в воде. Только мне кажется, что вода краснеет всё больше. А я не становлюсь чище. Хочется раздеться. Хочется содрать с себя свою кожу. Я. Я была там. Я убила стольких. Я наслаждалась этим. Не пыталась сдерживаться. Это не замолить. Не отмолить души тех, кого я когда-то считала семьёй — ведь мы были членами одной банды. Не отмолить свою душу. Опускаюсь на колени, продолжая сжимать эту несчастную мокрую тряпку. Красные узоры не отмыть — они везде. Они въелись в мою кожу, пропитали мои сны, отпечатались вечным узором на веках. Я слышу, как ты входишь. Слышу, как хромаешь через всю комнату и останавливаешься рядом со мной. — Мне страшно, Каз, — слова вырываются сами. Из глубины моей души. Из самых далёких уголков, где ещё жива маленькая девочка из каравана. — Я знаю, — говоришь ты. И голос такой ровный, что я вскидываю взгляд. Мне нужно понимать твои эмоции. Осуждение? Принятие? — Но у тебя лишь два варианта. Ты можешь либо бороться с этим, либо принять. Ну спасибо, мистер очевидность. Это я и сама успела понять. — Как? — я сама едва слышу себя. Я распадаюсь на миллионы частиц. Я хочу исчезнуть. — Вставай, — твой голос ровный и спокойный. Такой же, как всегда. И я подчиняюсь. — Посмотри на меня. И я смотрю. Ты совсем рядом, возвышаешься надо мной. Наклоняешься, заглядывая в глаза. — Я говорил тебе, что рядом со мной ты потонешь в крови, — твой голос пробирает до мурашек, — Но я и подумать не мог, что эта кровь тебе так к лицу. Я замираю, пытаясь осознать, что только что услышала. А ты поднимаешь руку, как есть, в окровавленной перчатке, и осторожно ведёшь пальцами по моему лицу. Очерчиваешь скулы, большим пальцем проводишь по моей нижней губе, оставляя кровавые разводы. И глядя на то, как расширяются твои зрачки и темнеют глаза, я понимаю — мы оба обречены. Мы парочка психов, что при желании сможет убить половину Бочки. И если мы сорвёмся… Ох, Святые, не дайте нам сорваться. Страх вновь пытается подняться, по мне пробегает дрожь. Мы сломанные. Мы неправильные. Но ты притягиваешь меня к себе, своими объятиями словно укрывая от внешнего мира. И расслабляясь, я знаю. Даже на грани безумия — мы вдвоём. И я знаю, что это значит. — Мы со всем справимся, — выдыхаешь ты, тоже всё зная.