Две тьмы — одно пламя (альтернативный финал ЭС)

От лица Хон Джиюн (Луна).

«Он убил твою сестру». Правда, пронзившая меня, как нож, который когда-то я сама вручила ему – рукоятью вперёд, доверчиво подставив горло. «Только не он, не Донхён!», – кричало моё сердце, не в силах поверить жестокой истине. Признание, которое заставило меня гореть заживо, прожигая лёгкие и не давая ни единого шанса на вздохнуть. Единственное о чём я мечтала в эту минуту – проснуться. Чтобы всё это оказалось не более, чем страшный сон. Не могли руки, которые когда-то нежно касались моих, быть руками, что задушили мою сестру. «Невозможно!» Донхён – мой наставник, мой друг, мужчина, которого я полюбила всем сердцем. Тот, кто подарил надежду, когда казалось, что горечь потери поглотит меня без остатка. Он был первым, кто разделил со мной боль, не пытаясь её заглушить, а помогая освободиться. Его руки ловили меня, когда рушился мир, зашивали раны на душе, не обещая, что шрамов не останется. Он не врал. Он просто... помогал мне дышать, когда я забывала, как это делать.

Flashback.

Я сжимала в руках браслет сестры, и мир казался размытым – будто я смотрела сквозь запотевшее стекло. Тогда он присел передо мной на корточки, аккуратно разжал мои пальцы и сказал тоном, не терпящим возражений: — Мы найдём того, кто это сделал. Я обещаю, Джиюн. Его руки были тёплыми, им хотелось доверить всю себя.

Настоящее время.

Теперь те же руки – руки убийцы – висели вдоль тела, будто ничего не весившие. Я стояла перед ним, чувствуя, как швы на моём сердце, которые когда-то ему удалось зашить – рвутся заново. — Ты... обещал найти убийцу, – прошептала я. Голос звучал чужим. — Ты нашёл его, Донхён. В зеркале. Он не отрицал. Просто смотрел на меня с каким-то новым выражением – будто моя боль была... частью его плана. «Неужели всё было ложью?» Мои сердце и разум всеми силами отторгали чудовищную истину: он – убийца. «Это всё неправда!» Голос в голове звучал истеричным эхо, но губы не слушались, и я застыла не в силах вымолвить больше ни одного слова. «Донхён, просто скажи, что это глупая, жестокая шутка...» Всё моё тело словно парализовало, и только слёзы предательски текли по щекам, служа доказательством того, что я всё ещё жива. Минуты растягивались в бесконечность. Время словно застыло в этом проклятом помещении, которое стало самой тьмой после чудовищного признания Донхёна. Он стоял передо мной – живое противоречие. В его взгляде читалась ненависть к самому себе, но пальцы сжимались в кулаки, словно готовые разорвать любого, кто попробует его остановить, а на лице застыла лёгкая, неестественная ухмылка. Он задыхался от собственной сущности, но цеплялся за жизнь с животной яростью. Готов был сжечь весь мир, лишь бы не сгореть самому. Но самым страшным было то, что я видела в его глазах глубокое, настоящее чувство вины и... раскаянье? Было ли это правдой или всего лишь моей глупой попыткой зацепиться за призрак того Донхёна, который когда-то был моим спасением – не знаю. Его пальцы коснулись моей руки. Лёгкое прикосновение, едва ощутимое – будто пепел сгоревшего письма. «Одёрнись», – приказывал разум. «Убей его», – шептал гнев. «Беги», – кричала душа. Но тело не слушалось. Оно помнило, как эти руки спасали меня, когда я падала, думая, что больше не смогу подняться. Я застыла – не из страха, а из-за предательства собственного сердца. Оно всё ещё билось в такт его дыханию. А потом он переплел наши пальцы – точно так же, как в тот день, когда клялся защитить меня ото всех. Даже от себя самого? Я уже не знала, где заканчивается правда и начинается безумие. Мир замер – не просто остановился, а затаил дыхание, будто ждал, что я сделаю шаг... или рухну на колени. Я пыталась оправдать его – бесконечно, отчаянно. «Может, у него не было другого выхода?» «Может... он всё ещё... мой Донхён?» Но несмотря на все попытки сердца заглушить голос разума, всепоглощающее чувство ненависти подобно цунами накрыло меня. Я испытывала гнев за то, что доверилась, за то, что полюбила того, кого любить нельзя. В его глазах была мольба о прощении, раскаянье, бесконечная преданность и одновременно с этим – желание уничтожить меня любой ценой. Я ненавидела Донхёна. Того, кто убил мою сестру. Но знала, что есть и другой – тот, кто протянул мне руку помощи, когда я отчаянно в ней нуждалась. Было ли это игрой? И возможно ли мечтать о том, чтобы стереть с лица Земли одну его часть, но терять рассудок от любви к другой? Как разорвать одного человека на две половины и уничтожить только ту, что была чудовищем, отнявшим у меня сестру? В тот момент я поняла: мне придётся или убить его, или простить и полюбить заново. Но оба варианта казались невыносимой пыткой. Во мне бушевал хаос. Страсть, переплетённая с яростью. Нежность, задушенная отчаянием. Я задыхалась от адской смеси чувств, разрывающих грудь на части, словно теряя последние остатки рассудка. В голове гулким эхо звучали слова о том, что у меня есть выбор... Умереть сейчас, закончив эту пытку, освободившись.. Или уничтожить «Эдемов сад», убить Донхёна. Стать палачом своего собственного сердца. Одна часть меня кричала: «Он должен умереть!» Другая шептала: «Спаси его... даже если придётся сгореть за него». Я словно попала в клетку, из которой не было выхода. А он... Юнги... Вечный заложник – своей судьбы, своих демонов, даже моей ненависти. Мы оба никогда не знали свободы. Но теперь стояли на краю вместе – и один шаг мог либо убить нас, либо... Подарить что-то страшнее и одновременно прекраснее, чем рай. — Я люблю тебя, Джиюн, – его голос прозвучал в голове, как последняя молитва грешника. И в следующую секунду его губы, тёплые и влажные от слёз, накрыли мои. Он поцеловал меня так, будто это был первый и последний поцелуй в его жизни – с отчаянием человека, который уже потерял всё. Словно любовь и ненависть, сплетённые в один удушающий узел. Все чувства, которые он упорно сдерживал до этого момента – нескончаемым потоком обрушились на меня, едва не сбивая с ног. Всепоглощающая страсть, злость, трепетная нежность, любовь и ненависть – хаос, объединившийся в одном украденном поцелуе. Донхён был вором, укравшим жизнь моей сестры, грабителем, который забрал всё – включая моё сердце. И в тот самый момент, когда я должна была ненавидеть его сильнее всего... Он украл ещё и моё дыхание. И я отдала. Потому что даже вор может стать спасением, когда ты тонешь во тьме. Два безумца. Две тени погрязшие во мраке, застывшие в одной комнате наполненной лишь болезненной тишиной. Мы были как зеркала, поставленные друг напротив друга – отражающие бесконечность нашего падения. В его глазах я видела ту же внутреннюю войну, что пожирала и меня. Мы блуждали на грани ненависти и глубокой преданности. Мои руки: одной я готова была вонзить нож в его предательское сердце. Другой – прикоснуться к шраму на его теле, помогая забыть о пережитой им боли. Мы кружили в этом безумном танце, где он: палач и жертва, любовник и убийца. Я желала его смерти и мысленно молилась о том, чтобы этот поцелуй никогда не прекращался. В этой отдаче было столько саморазрушения, что оно ломало меня изнутри, выворачивая наружу чистую, неподдельную ярость. В следующее мгновение, словно пробудившись ото сна, я почувствовала как металл жжёт моё бедро ледяным огнём. Нож. И тогда... Всё внутри взорвалось. Словно вспышка – меня с головой накрыла волна неконтролируемого гнева, боли и презрения. Достав холодное оружие, я отшвырнула Донхёна с силой, которой не знала за собой. Лезвие блеснуло в полумраке, жаждая вонзиться прямо в его лживое сердце. Но когда я занесла руку для смертельного удара, в сознании вспыхнула единственная мысль: «Умрёт ли моя боль вместе с ним? Или я просто заменю одну агонию на другую – вечную пытку его отсутствием?» Нож дрогнул в моей руке. Потому что правда была ужаснее мести: я ненавидела его за то, что он сделал, но боялась пустоты, которая останется, когда он исчезнет. «Убийца и жертва – теперь мы поменялись ролями. Но разве это изменит что-то, кроме расположения наших тел в могиле?» — Джиюн, прости меня... Я люблю тебя... – его голос разбился о тишину комнаты, как хрустальный бокал о каменный пол. Слёзы – крупные, тяжёлые, незнакомые – оставляли мокрые дорожки на его щеках, смывая маску бесстрашия, не оставив и следа от былой спеси. Его взгляд стал зеркалом, в котором я увидела то, чего сейчас боялась больше всего – его человечность. Это был не тот Донхён, что холодно рассчитывал каждый шаг и играл чужими жизнями как шахматными фигурами. Передо мной стоял просто испуганный человек: готовый обнять или защититься, с любовью во взгляде, которая, возможно, была единственной правдой во всей этой лжи. Наши души были искалечены, но мы оба любили. Разве этого недостаточно, чтобы заслужить прощение? Или как раз поэтому мы должны уничтожить друг друга? — Прости меня, Джиюн... Донхён повторял слова как заезженная пластинка – одно и то же, снова и снова, будто если повторять достаточно часто, они смогут переписать прошлое. Но кровь моей сестры уже давно впиталась в землю, а её голос навсегда замолчал. Пути назад не было. Моё сердце разразилось болезненным криком, и я была больше не в силах себя контролировать. Глаза застелила пелена ненависти. Я бросилась на него, но он – проклятый, ненавистный, любимый – перехватил мою руку, в которой был нож, крепко сжав запястья. — Посмотри на меня, Джиюн, будь со мной, будь моей. Я так тебя люблю, – его голос звучал как молитва и приказ одновременно – властный, но дрожащий, будто сам не верил в то, что имеет право просить об этом. Я кричала. Кричала так, что горло рвалось от хрипоты, а в ушах звенело. Гнев пожирал меня изнутри, превращая в пылающий факел – я готова была сгореть, лишь бы утянуть его за собой прямо в ад. И тогда... Он снова поцеловал меня. Это был не поцелуй. Это было наказание и спасение в одном дыхании: я кусала его губы до крови, а он улыбался сквозь боль, царапала плечи, а он лишь крепче прижимал к себе. Нож с лязгом упал на пол – бесполезный, как и моё сопротивление. Я сдалась. Мои руки – только что готовые его убить – теперь обвили его шею, впиваясь в волосы. Я утопала в этом поцелуе, как когда-то тонула в его лжи о моём спасении. Донхён целовал меня жестоко, как будто хотел запечатать мою ярость внутри, присвоить её себе. Юнги же, касался губ робко, будто боялся, что я рассыплюсь у него в руках. Две сущности. Две одержимости. Один мужчина. И я... Я разрывалась между ними. Между желанием сломать его и страстью быть сломанной. Между ненавистью и преданностью, которая не поддавалась логике. В этом безумии было лишь два потерянных духа, нашедших друг друга на краю пропасти. Мы ненавидели. Мы любили. Мы уничтожали и спасали. Но главное – больше не могли друг без друга. И в этом не было ни победы, ни поражения. Только мы... и бесконечность. Я больше не думала о завтра – его не существовало. Было лишь сейчас – опьяняющее и необратимое. Мои пальцы беспощадно избавляли его от рубашки, буквально срывая пуговицы. Он поймал мои запястья, и его пальцы обожгли кожу. — Ты уверена? – голос низкий, хриплый, будто он уже знал ответ, но должен был спросить. — Как никогда, – в этом хаосе боли, гнева и желания – только это было абсолютной истиной сейчас. Жар растекаясь по телу сводил меня с ума. И тогда... В его глазах рассыпались последние преграды между нами. Мы были двумя людьми, умирающими от жажды, а единственный источник, который мог её утолить – стоял напротив каждого из нас. Два безумца. Две души, потерявшие всё, кроме этого. Найдя самое бесценное чувство друг в друге. Руки Донхёна дрожали. Словно страх упустить момент сковывал его изнутри, делая движения неловкими, обрывистыми. Любые доводы разума и здравого смысла – покинули нас обоих – неизвестно были ли они вообще. Смотря в его глаза, которые мерцали в темноте подобно звёздам, я стала обнажаться перед ним. Моё платье упало к ногам, ту да же полетела и его рубашка, с оборванными пуговицами. Горячее тело мужчины прижалось к моей обнажённой груди, и я почувствовала, как бешено билось сейчас сердце Донхёна. Это было до безумия волнительно для нас двоих. Он бережно уложил меня на пол. Холод паркета мгновенно обжёг лопатки, но это не имело значения. Единственное, что было важно: его дыхание на моих губах. Все границы были стёрты. Было невозможно оторваться друг от друга, а последние остатки контроля над собой – исчезли. Нащупав застежку на его брюках, в полном нетерпении начала расстёгивать её, желая прикоснуться к следствию нашей страсти. Донхён перехватил мои запястья, после чего одним резким движением стянул с себя ремень. Я затаила дыхание, не в силах оторвать взгляд от того, как его мышцы напрягаются под кожей, а глаза горят дьявольским огнём – я знала, что Донхён хотел обладать мной и была готова подчиняться. Бесцеремонно подняв руки над головой, он затянул ремень на моих запястьях. Дыхание перехватило. Кончики его пальцев провели дорожку от ладони к ключицам. Возвышаясь надо мной, в карих глазах плясал безумный огонь всепоглощающего желания. Донхён смотрел сверху вниз с неким превосходством, упиваясь моей беззащитностью в этот момент. Но в то же время в этом взгляде было бесконечное восхищение и благоговение, словно он был готов преклонить колени передо мной. Одна эмоция и чувство сменялись другими, но лишь одно было неизменно сейчас – мы оба страстно желали друг друга. Знали, что происходящее – грех. Но когда его губы коснулись моего горла, я поняла: мы оба давно продали души. Осталось лишь насладиться сделкой.

От лица Донхёна (Юнги).

Беспомощная, податливая, она лежала подо мной, а её глаза горели ненавистью и обожанием, прожигая меня насквозь. Я хотел, чтобы она была моей без остатка до самых кончиков пальцев, хотел обладать, любить и защищать ото всех. Но какая ирония... Не знал, смогу ли защитить её от самого себя. Казалось, что наша ненависть способна сжечь нас обоих заживо, в то время как любовь переполняла сердца надеждой, что на этом пепелище скорби может расцвести нечто светлое и по истине прекрасное. Я не знал, что такое любовь до встречи с ней. Когда страх за другого заставляет забыть о себе. Джиюн была моей мечтой, и сейчас я имел возможность прикоснуться к ней. Было страшно причинить ей боль, ведь Донхён мог взять всё под свой контроль в любую секунду. Но рядом с ней я практически всегда забывал о том, что болен и чувствовал себя собой – Юнги. Не тем мальчиком, в котором пытались отбить всё человеческое, а тем, кто способен любить и быть любимым. Освободившись от брюк, пальцы скользнули под тонкую ткань белья, стягивая его вниз. Я никогда не был с женщиной до этого момента. Но её тело я знал наизусть – столько раз представлял его в своих самых потаённых фантазиях и видел во снах. Мои тёплые ладони легли на её обнаженную грудь, слегка сжимая мягкую плоть. Она тихо простонала, и этот звук сводил с ума. По мере того как мои руки изучали её тело, спускаясь ниже – она выгибалась, подаваясь навстречу. Ресницы девушки слегка дрожали, а губы приоткрывались в попытке заполучить глоток воздуха, ведь от каждого прикосновения у неё перехватывало дыхание. Я мог бы завладеть ею быстро и безжалостно, но с интересом художника, влюблённого в искусство, рассматривал её божественное тело, изучая каждый изгиб и запоминая нежный аромат кожи. Хотелось запечатлеть в памяти всё – на случай, если это больше никогда не повторится. Она потянулась губами навстречу в надежде на поцелуй, но от моего внимания не могло ускользнуть то, что мои прикосновения доводили Джиюн до иступления. Каждое касание словно заставляло её желать большего. Я ухмыльнулся – моя власть над ней была слаще любого десерта. — Моя, – только это слово сорвалось с моих губ, прежде чем я приник к её шее, оставляя жадные поцелуи, спускаясь ниже. Мой язык скользнул по соску, чувствуя, как он затвердевает под моим прикосновением. Пальцы спустились ниже, к её пылающему центру, и она вздрогнула, затаив дыхание в ожидании продолжения. — Ммм... Сладкий шёпот разорвал тишину. Я вошёл в неё пальцами, ощущая, как она сжимается вокруг них. — Донхён... Моё имя на губах любимой лишило меня остатков контроля. Я желал её – требуя отдать мне всё без остатка. Каждая мышца застыла в ожидании, бёдра предательски выдали моё возбуждение, упираясь в неё. Наши языки спелись во влажном и страстном танце, потерялись друг в друге. Жар обнажённых тел, поглощающая всё вокруг тишина и лишь тихие стоны разбивали её, как доказательство того, что мы два безумца, которые всё ещё живы несмотря ни на что. Предел был достигнут. Я вошёл в неё – резко, без предупреждения. Она вскрикнула. Горячо. Узко. Совершенно. С её губ тут же сорвался стон, а бёдра поддались навстречу. Я начал двигаться, входя до самого основания, ощущая как горячо внутри. Растягивая, смакуя каждую секунду удовольствия, которое накрывало меня. Прикрыл глаза от наслаждения, боясь, что это очередной сон. Целуя плечи и шею Джиюн, ощущая жар её груди, я чувствовал как содрогается её тело, покрываясь мурашками каждый раз, когда затвердевшие соски девушки соприкасались со мной. Движения были медленными, слишком медленными на мой вкус, и мне захотелось ускориться. Её глаза сверкали во мраке комнаты, прося о большем, умоляя не останавливаться. — Скажи, что ты моя, Джиюн. — Я... твоя... Эти слова снесли последние остатки контроля. Я ускорился, входя в неё снова и снова, как будто хотел вбить себя в неё навсегда. Никаких правил. Никаких ограничений. Только она и я – два безумца, два грешника в одном аду, ставшим для нас раем. И хоть Джиюн не произносила этого вслух – знал, что она любит меня, любит как никто и никогда. Это была единственная правда, которая имела для меня значение. Каждый стон, который срывался с истерзанных поцелуями губ девушки – был доказательством того, что страсть переполняла её до краёв. Так же, как и меня. Заблудившись в громких стонах удовольствия, я прижал девушку к себе, немного сбавляя темп. Поймав губами воздух, она умоляюще попросила развязать ей руки. Хотела прикоснуться ко мне. — Моя Джиюн, для тебя я сделаю всё что угодно, – освободившись из тисков ремня, её ноги обвили мои бёдра, притягивая ближе… глубже. Изящные пальцы трепетно гладили мои волосы, плечи, спину, и в этих прикосновениях была нежность, которую я не заслужил. — Донхён... – её голос был едва слышен, губы коснулись моего уха. — Позволь мне... Позволь быть с тобой не как жертва. Как равная. Я хочу быть сверху. Одна часть меня воспротивилась – я не отдаю контроль. Но в её просьбе было не желание владеть, а желание принять меня. Отказать ей было невозможно. Моей Джиюн. Моей любви. Моей погибели. Мы сгорали – но в этом огне я впервые почувствовал себя живым.

От лица Хон Джиюн (Луна).

Мы поменялись местами. Я села сверху, чувствуя, как он заполняет меня до предела – горячий, твёрдый, пульсирующий от желания. Руки Донхёна впились в мои бёдра, помогая мне двигаться, вгоняя в себя ещё глубже, будто желая исчезнуть во мне целиком, не оставив ни малейшего пространства между нами. Я потеряла голову, получая удовольствие от слияния наших разгоряченных тел. Мои ногти оставили красные полосы на его груди, но он лишь застонал – тихо, по-мужски, и это сводило меня с ума, доводя до исступления. Стоны один за другим слетали с моих губ – всё громче и громче. А его повторяли снова и снова: — Моя... Моя... Моя... – шептал он, словно мантру, и я почувствовала, как что-то внутри меня сжимается в ответ. — Мой... господин... – сорвалось с губ против воли, словно отзвук тех ролей, в которых мы навсегда оказались. Его глаза распахнулись, тело вздрогнуло, а пальцы впились в мою кожу так, что точно останутся синяки. — Джиюн... Ты сводишь меня с ума. С каждым движением я принимала его глубже, и тело отвечало дрожью на эту всепоглощающую полноту. Запрокинув голову назад, чувствовала как волны удовольствия накрывают меня, перехватывая дыхание. Волосы липли к груди от влажности, было слишком жарко, казалось, что ещё чуть-чуть, и я потеряю сознание от наслаждения. Толчок... Ещё толчок... — Я... я уже не могу... всё тело... – голос сорвался, когда волны удовольствия сомкнулись над головой. Ногти впились в его плечи, будто пытаясь удержаться на краю обрыва. Мир взорвался белым светом. Я содрогнулась – чувствуя, как он наполняет меня, как его глухой стон сливается с моим истерзанным криком наслаждения. Новый толчок – он изливается внутрь с моим именем на устах. Я рухнула на него, без сил, без мыслей, только его руки на моей спине – рисующие узоры, его губы – на моих волосах, его голос – шепчущий слова любви. В этой пустоте после падения не осталось места ни для чего, кроме обжигающей, неизбежной правды. — Я тоже люблю тебя... – выдохнула я, и эти слова прозвучали не как надежда, а как приговор. Для нас обоих. Донхён словно перестал дышать на мгновение. Тёплые ладони ещё крепче прижали меня к себе, тем самым говоря: «Я никогда не отпущу тебя». И в тишине, пришедшей на смену стонам, до меня стало доходить. Не умом, а кожей, каждой частичкой тела, которое всё ещё помнило его внутри. Стало страшно. Не от него, а от этой мысли: я не знаю, будет ли у нас завтра. Не знаю, смогу ли простить. Не знаю, проснётся ли завтра во мне та, что занесёт над ним нож, пока он спит. Но одно я сейчас знала наверняка – моё сердце никогда не сможет вычеркнуть его. Ведь как бы я ни старалась, любовь к нему была сильнее голоса разума. И сердце разрывалось от боли за него – за ту ношу, что ему приходилось нести всю свою жизнь. Мне хотелось верить, что он не желал смерти Союн, не стремился управлять этим адским клубом. Что всё, чего хотел мой возлюбленный – это вырваться из тени нерожденного брата, сбросить ярмо наследника отца-тирана, перестать быть сыном безумной матери. Что он просто отчаянно боролся за свою жизнь, уже и не надеясь, что его кто-то полюбит. Смогу ли простить его – я не знала. Но в голове звучал знакомый голос сестры, который всегда шептал, что месть не повернёт время вспять. И те слова, что она часто произносила, когда была жива: «Даже грешник заслуживает любви, особенно если искренне раскаивается в своих грехах».

***

В эту ночь на полу одинокого холла лежали: два безумца, две израненных души – съедаемые болью и бесконечной любовью друг к другу, сводящей их с ума. Никто из них не знал, что будет завтра. Она – мечтающая найти в себе силы простить его, он – желающий простить самого себя. Два безумца – в мире, который никогда не сможет понять их любви. Но разве это важно? Когда в твоих руках целая вселенная в лице одного человека – мнение посторонних кажется не более значимым, чем шёпот дождя за окном. Их светом, способным вырваться из тьмы – стала любовь. Неправильная. Невозможная. Исцеляющая. P.S. А если это и вправду было безумие, то что с того? Оно было для них – для Хон Джиюн и О Юнги.