Возмездие

Мать Джимми — Элла Джонс, была врачом-терапевтом, очень доброй и мягкой женщиной с большим сердцем, готовым принять на себя всю боль этого мира. Она была милой, скромной, мягкотелой и до ужаса со сострадающей всю жизнь, до самого её конца. Безумно любила своего единственного сына — Джимми, окружала его заботой и нежностью, стараясь оградить от всех невзгод.  В молодости, когда её сердце было открыто для любви и приключений, она, словно мотылёк на свет, влюбилась в статного нейрохирурга, харизматичного и уверенного в себе. Между ними вспыхнула страсть, и они закрутили служебный роман, полный тайных встреч и горячих признаний, который, словно бурный поток, привёл её и созданную ими семью к необратимым последствиям. События их любви с Гарри — отцом Джимми — развивались очень быстро, словно страницы увлекательной книги, которую невозможно отложить. Так же быстро они расписались, поспешив узаконить свои отношения, так же быстро Элла забеременела, словно судьба хотела поскорее соединить их в одно целое. Но, несмотря на стремительность их романа, в новой ячейке общества всё всегда было стабильно и предсказуемо, в доме царили уют и комфорт, словно они построили свой собственный маленький мир.  Гарри был лучшим мужем, по крайней мере, так казалось со стороны. Он всегда был внимателен к Элле, хоть и часто задерживался в больнице, оставляя её одну, и у него была вторая жена, которая поглощала всё его внимание — работа. Гарри Джонс был нейрохирургом, человеком, который владел скальпелем так же искусно, как художник — кистью. Он безумно гордился собой и своим делом, считая себя спасителем человеческих жизней. Синдром бога, как называли это некоторые его коллеги, ярко проявлялся в нём: он словно считал себя выше остальных, способным вершить судьбы. Он много работал, мало спал, его жизнь была подчинена чёткому расписанию и профессиональным обязанностям, он был немногословен, словно берёг каждое слово, но всегда вежлив, придерживаясь строгих правил этикета. Он ценил порядок и дисциплину как в работе, так и в жизни. Гарри всегда мечтал о сыне, который унаследует семейное дело и продолжит династию врачей. Он жил с надеждой, что подрастающий сын непременно окунётся в мир медицины, вдохновлённый его примером, и станет таким же выдающимся хирургом, как и он сам. Он видел в нём своё продолжение, свою надежду и будущее, словно он был его воплощением. У Джимми были особенно тёплые и нежные отношения с матерью. Он видел в ней что-то до ужаса хрупкое и ранимое, словно фарфоровую куклу, и стремился быть идеальным сыном, достойным её любви и доверия. Он никогда не спорил с ней и не конфликтовал, избегая даже малейшего намёка на разногласия, искренне ценя её заботу и любя всем сердцем, словно она была его ангелом-хранителем. Джимми старался проводить часть своего свободного времени с мамой. Он прекрасно понимал, как ей одиноко без вечно пропадающего на работе отца, и своим присутствием старался скрасить её одиночество, наполняя её жизнь теплом и радостью. Они вместе читали книги, гуляли в парке, готовили ужин, и в каждый из этих моментов Джимми старался показать свою любовь и преданность. С отцом у Джимми сложились более сложные, но в то же время более доверительные и уважительные отношения, как между двумя мужчинами, которые чтят традиции и знают своё место в этой жизни. На семейных ужинах Гарри никогда не обделял сына вниманием, слушал его с неподдельным интересом и выражал участие в его жизни, пусть и в своей сдержанной манере, словно старался понять и изучить своего наследника.  Время от времени они вместе посещали различные выставки медицинских экспонатов, где Гарри с горящими глазами рассказывал Джимми о достижениях науки и анатомии человека, надеясь пробудить в сыне интерес к медицине. Они также вместе решали лабораторные работы Джимми, которые, по понятным причинам, были сложнее, чем у его сверстников, словно преподаватели, заведомо зная, чей Джим сын, старались оценить его знания и способности по максимуму.  Также, вопреки ожиданиям, они любили ходить на каток, где Гарри учил Джимми кататься, наслаждаясь их общими моментами и будто снимая маску строгого врача, показывая себя любящим и заботливым отцом. Годы летели, как песок сквозь пальцы, и родители с завидной настойчивостью прививали Джимми любовь к биологии, физиологии и анатомии с ранних лет, словно готовили его к карьере хирурга с самого рождения, постепенно включая в его домашнее обучение и другие естественные науки, надеясь, что он пойдёт по их стопам, но мальчик так и не смог найти себя в этом списке, его душа тосковала по чему-то большему, по миру, где нет границ и рамок. Тайком по ночам, когда дом погружался в тишину и родители, измученные работой, отправлялись спать, Джимми, словно похититель запретных знаний, изучал различные книги по актёрскому мастерству, которые прятал под матрасом. Этот мир пленил его своей экстравагантностью, многогранностью и возможностью прожить множество жизней, побыть кем угодно и где угодно, сбрасывая с себя бремя ожиданий и надежд своего отца. Он зачитывался пьесами, заучивал стихи и монологи, желая полностью погрузиться в этот волшебный мир, где он чувствовал себя самим собой. Узнав об этом, Гарри остался крайне недоволен, его разочарование ощущалось в воздухе. Его мечта, которую он так долго лелеял, рушилась у него на глазах так же быстро, как Джимми учил монологи, его мир и планы на будущее сына разбились вдребезги. Он негодовал, его ярость была сдержанной, но ощутимой, его молчание говорило громче любых слов. Но если он, стиснув зубы, смог смириться с тем, что Джонс младший поступил в актёрский колледж, приняв выбор сына, то его потаённые желания, которые Джимми тщательно скрывал от него, так и не удалось понять, словно они были для Гарри чем-то непонятным и пугающим, словно выходили за рамки его понимания.  — Джимми, — шептал Хьюго, и в его голосе звучала нежность, когда он пытался дотянуться до кота парня с кровати, как ребёнок, которого манит запретный плод. — Дай мне погладить его, — он тянул руку к пушистому созданию, но кот, чувствуя напряжение в воздухе, лишь недовольно ворочался во сне. Брюнет, расположившийся на полу спиной к нему, будто живой щит, охотно защищал своего питомца и его чуткий сон. Его спина была напряжена, а взгляд устремлён на мирно посапывающего кота. — Он только, что уснул, — его голос был тихим, но полным решимости, — не трогай его, — он пытался оградить кота от посягательств друга. — Какой же ты зануда, — парень не оставлял своих попыток, его голос звучал игриво и настойчиво, — я же просто слегка прикоснусь, — он наклонился ближе, так что его подбородок уже касался плеча Джима, словно пытаясь сблизиться с ним ещё больше. Он медленно повернулся к шатену, их лица разделяли жалкие сантиметры, между ними проходила невидимая граница, которой они так долго избегали. Как зачарованные, они смотрели друг другу в глаза, их взгляды были полны невысказанных чувств, и в тишине комнаты было слышно, как их сердца стучали в унисон, а брюнет всё боялся, что Хьюго услышит его лихорадочное биение, отдающееся в висках. Медленно потянувшись к шатену, слегка коснувшись его губ своими, словно спрашивая разрешения на этот запретный плод, он наивно прикрыл глаза, вкладывая в этот жест всё своё доверие и нежную любовь. Он слепо верил, что Хьюго не оттолкнёт его, что их чувства взаимны, и не ошибся. Было так тихо, что казалось, будто в комнате никого нет, и лишь страстные звуки поцелуев — маленькие взрывы тишины, выдавали парней, нарушая их тайну.  Но вдруг без стука в комнату вошёл Гарри со стопкой документов, его лицо было сосредоточенным и серьёзным, он не ожидал увидеть то, что предстало его глазам. Замерев в проходе, он не поверил в увиденное, его мир рухнул в одно мгновение. Влюблённые отскочили друг от друга, как ошпаренные, словно их застали на месте преступления, но было уже поздно, маска спала, и их тайная связь была раскрыта. Бросив все бумаги, Гарри набросился на своего сына, как разъярённый зверь, и вытащил его за шкирку в коридор. Его движения были резкими и полными ярости. — Грязная свинья, — выплюнул он слова, полные ненависти и отвращения, его голос был хриплым и дрожащим от злости. — Отец, прости, я!.. — начал Джимми, пытаясь оправдаться, но его слова были бессвязными и полными отчаяния. — Закрой свой грязный рот, пидор, — брюнет пнул Джонса изо всех сил, вымещая на нём всю свою злость, и, кажется, сломал ему пару рёбер. — Папа, пожалуйста, — начал Джимми, но его голос сорвался, он не мог подобрать слов, чтобы описать переполнявшие его боль и разочарование. Отец остановился на пару ступеней выше Джимми, нависая над ним, словно хищник над своей добычей. Его лицо было непроницаемым, словно каменная маска, но в глазах горело нечто, чего Джимми никогда раньше не видел, — ярость и отчаяние, словно в нём боролись два зверя, и один из них вот-вот должен был одержать победу. — Думаешь, я позволю тебе разрушить всё, что я построил? — прорычал он, крепче сжимая клюшку, собираясь нанести удар. — Ты, ничтожный мальчишка, думаешь, что можешь так легко уйти от меня? Сначала ты поступил в этот никчемный колледж, а теперь лобзаешься с каким то заморышем у меня в доме, что дальше, сын?! Что дальше Джимми?! Хьюго замер, не зная, что делать, его разум помутился от ужаса. Он чувствовал, как адреналин пульсирует в венах, но ноги отказывались слушаться, он был парализован страхом. Джимми тоже не двигался, понимая, что любой неверный шаг может привести к катастрофе, его сердце было разбито, а душа наполнена отчаянием. — Мистер Джонс, это я виноват! — крикнул Хьюго, пытаясь взять вину на себя, но его слова были бесполезны, они лишь усилили ярость отца.  Хьюго побежал за ними, но отец Джимми отшвырнул его, как ненужную вещь, и он упал с лестницы. Хьюго с трудом поднялся, чувствуя боль во всём теле. — Хьюго! — крикнул брюнет, его голос был полон страха за друга. Но парень застыл в ужасе, заметив за спиной парнишки Гарри с клюшкой для гольфа, словно тень смерти, нависшую над ним. — Эй, Джимми, — дрожащим голосом лепетал Хьюго, — беги…  В тот злополучный день, когда мир Джимми перевернулся с ног на голову, Гарри, словно одержимый демонами, вымещал свою злость и разочарование на единственном сыне и всем, что его окружало. Его удары были жестокими и беспощадными, словно он хотел уничтожить не только Джимми, но и самого себя.  — Мелкая сука, уйди с глаз! Хьюго пытался защитить его, пытался прикрыть своими плечами, но от удара клюшкой по голове пластом упал на спину, и больше не поднимался. Сквозь пелену крови в глазах, Джимми бросился к нему, споткнулся и упал рядом, нависая над его телом. — Господи, Хьюго, ответь мне. — плакал брюнет, сжимая его волосы в руке. — Ну пожалуйста. — Джимми, — захрипел он, — уходи. Элла, увидев эту ужасную картину, бросилась защищать сына, пытаясь прикрыть его собой, и, словно мать, прикрывающая своего птенца от бури, пострадала больше всех. Ярость Гарри была настолько велика, что он, не осознавая своих действий, причинил жене тяжелейшие увечья, сломал не только её тело, но и душу. Прошло много долгих лет с тех пор, как жизнь Джимми, как карточный домик, рухнула в одно мгновение, оставив после себя лишь руины и осколки воспоминаний. Эти года были для него словно бесконечная ночь, полная боли и страданий. Гарри, осознав свою чудовищную ошибку, очнувшись от кошмарного сна, долгие месяцы провёл в раскаянии, его душа была раздавлена тяжестью вины. Он умолял сына простить его, но слова застревали в горле, не находя отклика в душе Джимми, часами сидел у постели любимой жены, чьё тело было изуродовано его собственными руками, моля Бога о её выздоровлении, но его молитвы оставались без ответа.  И горе оказалось слишком сильным, оно поглощало его изнутри, словно тёмная бездна. Не выдержав тяжести вины, Гарри начал пить и постепенно погрузился в пучину алкоголизма, пытаясь утопить в вине свою боль и безысходность. Работа, жена, сын — всё, что составляло смысл его существования, ушло прочь, его мир был разрушен безвозвратно, оставив лишь пустоту и горесть, которые преследовали его, как проклятие.  Гарри, некогда гордый и уверенный в себе нейрохирург, превратился в безмолвную серую массу, сломленного и опустошённого человека.  

— У меня больно тело, отец, так что я выздоровею, приняв лекарства.

Но я не знаю, что нужно сделать тебе с такой больной душой, чтобы исцелиться. Сожалею.