Chill.

      Не то чтобы они с самого начала не подходили друг другу, просто разные, это факт. Всегда вместе, но взгляды устремлены в противоположные стороны, разделяя их на черное и белое, на до и после, на горячо и холодно. Эта вечная игра в перетягивание каната и желание показать, что они больше похожи, чем разнятся. Но горькая правда всегда побеждает сладкую ложь.        Они любили друг друга — любят до сих пор, но уже не так сильно. Сердца переставали биться в унисон, а чувства угасали. Они остывали друг к другу все больше, сводя каждый ежедневный разговор к ругани, завязанной на одних и тех же темах. Слишком разные, чтобы быть вместе, но слишком похожие, чтобы расстаться. Их подвешенные отношения превратились в настоящий хаос, в котором они — два актёра, участвующие в проекте со сложными понятиями, не для всех, словно участники социального эксперимента влияния элитарной культуры на их собственные чувства. Всегда близко, но и всегда далеко. Вместе, но порознь. Слишком сильно ненавидят, чтобы продолжать терпеть, но все еще недостаточно, чтобы сдаться.        Чан любил Минхо, а Минхо любил Чана. Это было простой истиной, которую знали все. Никто не сомневался в том, что это те самые отношения «навсегда», пошатнуть которые, даже если хорошо постараться, невозможно. Но как же порой больно бывает ошибаться и рушить выстроенные долгими годами ожидания. Споткнуться об них же — еще больнее, потому что падать оказалось долго.        Нельзя точно сказать, когда все начало идти под откос. Может быть, с самого начала они отдалялись, просто настолько незначительно, что внимание обращать на это не было времени. Или, может, это все происходит совсем недавно. Какая теперь разница? Смысл уже давно размыт, потерян в омуте из их комплексных чувств, которые отягощали, слишком сильно дергая душевные струны.        Минхо был нежным. Странно, если подумать, ведь с виду он был настолько крепким и непоколебимым, холодным, что невозможно было сказать, что он на деле хрупкий, как хрусталь. Но Чан знал лучше. Когда никто не смотрел, когда вокруг было одно спокойствие и стабильность, когда они были только вдвоем — да, Минхо становился ломким. Он ложился в руки Чана, тянулся к его шее, чтобы уткнуться в нее лицом и почувствовать такое необходимое тепло. Он доверял всего себя, каждую частичку и клеточку, каждую мысль и эмоцию. И Крис не подвел. Нет, он ни разу не сказал ему колкость в ответ на излитую душу, не предавал его и не оставлял одного справляться со своим душевным грузом, просто сам по себе Кристофер был сложным. Другим. Он слишком много отдавал себя всем вокруг, растрачивая внутренние ресурсы на то, что того не всегда стоило. Доверять себя ему было сложно. Минхо он любил, верил ему беспрекословно, но только свои проблемы вываливать на него был не готов. Не из-за страха быть обманутым, но из-за желания не обременять собой. Чан сложен, он требует внимания, требует того, что не каждый может ему дать. И Минхо честно пытался, но это не повлекло за собой ничего хорошего. Они лишь отдалились сильнее.        В этом не было чьей-то вины — просто разные, просто не друг для друга. Они взрослые люди, которые понимают, что такое случается, что люди расстаются ежедневно по тем или иным причинам. И не было в этом чего-то страшного, они все ещё могут быть друзьями, чувствуя наконец облегчение от отсутствия между ними навязанной любви и романтики, да только они оба в этом облажались.        Расставание стало маленькой радостью для обоих, они почувствовали легкость, когда оба просто развернулись и ушли. И первые недели было хорошо, первые несколько месяцев — ещё лучше. Но лишь до момента, пока где-то под рёбрами с левой стороны не начало колоть, да настолько сильно, что это вызывало серьезный дискомфорт. Заглянув в себя поглубже, оба столкнулись с жестокой пощечиной от реальности — неправильное решение ведет за собой боль и тернии, разрывающие нутро. Осознание было словно снег на голову, настолько же неожиданное, насколько адекватное. Но гордость была выше. Слишком выше, чтобы просто собраться и поговорить, прийти к компромиссу, который удовлетворит их обоих.        Они просто старались делать вид, что все хорошо. Но получалось, откровенно говоря, плохо. Почему? Ревность. Такое едкое чувство, пожирающее разум, заполняющее его гадкими мыслями. Минхо ревновал громко, показательно, высказывая свое недовольство и всячески показывая его действиями. Чан же ревновал тихо, кидая неоднозначные взгляды, поджимая губы, когда уголки натянутой улыбки дрожали. Он молчал, выжидая, пока вскипит внутри настолько, чтобы взорваться и обжечь. Не умел он говорить о своих чувствах. Да и теперь — какое право он на это имел? Они расстались, черт возьми, у него в целом нет никакого права ревновать, ни то что говорить об этом. Поэтому он молчал, просто наблюдая, как Минхо, в его видении, сближается с кем-то другим.        Он был за него рад, но не искренне, лишь маской из эмоций, потому что так было правильнее. Так было по просту нужно. И он готов был переступить через себя. Готов ли?

***

      Чан не помнит, что стало точкой невозврата. Чужие руки на талии, милые разговоры или просто его внутренний таймер, который решил, что время истекло и пора бы ему выйти из себя. И он разошелся так, что стало дурно самому. Он не стал устраивать сцену, в конце концов, он все ещё лидер, который должен держать достаточно высокую планку, которая рядом с Минхо каждый раз отвратительно сыпалась в крошки. Перед ним можно было не бояться. Ведь свой гнев открывать Чан мог, ох, он мог это делать даже слишком хорошо. Поэтому, когда они остались наедине, разговор был неизбежен. Знал ли об этом Минхо? Чувствовал, поэтому и остался в студии под предлогом «позаботиться» о трудоголике-лидере, который так усердно работает изо дня в день. Было ли ему ошибкой оставаться? Определенно, потому что Чан сейчас был в ярости.        Щелкнув замком двери, он провел ладонью по своему лицу, тяжело вздыхая и стискивая зубы покрепче, словно пытаясь сломать их друг об друга. Предотвратить поток речи из собственного рта. — Что это вообще было? — Чан устремляет нечитаемый взгляд на Минхо, который прекрасно знает, что за темными радужками сейчас собралась слепая злость, — Какого же черта ты флиртовал с нашим блядским менеджером?        Минхо комфортно располагается на диване в привычной ему манере закидывая одну ногу на другую и скрещивая руки на груди. От внезапного не самого нежного вопроса Чана он удивления не почувствовал, скорее раздражение, которое растекалось по венам второй кровью.  — Не флиртовал я с ним, что за бред? Если ты не в курсе, это называется вежливость.        Вежливость? Чану почти становится от этого слова смешно. То, что происходило в студии минутами ранее вежливостью можно назвать было с огромной натяжкой. Он чувствовал, что над ним сейчас просто издеваются, пытаясь вывести из себя, пока он все ещё каким-то образом держится, не позволяя себе же совершить ошибку. Хотя он уже совершил, когда решил просто начать весь этот бессмысленный разговор.  — Да и какая разница, Чан? Ты мне кто, чтобы столь пристально следить за моим, как ты говоришь, флиртом? Парень?        Ах, он ведь делает это нарочно. Крис знает, поэтому это не должно было задеть. Но, блять, задело. Его гордость, собранная по кускам, болезненно посыпалась, оставляя его уязвимым и агрессивным. Ногти до полумесяцев впились в ладони, а желваки играли на лице, пока взгляд все больше и больше темнел. Он злится. Он редко позволяет делать это себе настолько сильно и явно, но сейчас он просто не в себе, не в состоянии контролировать то, что уже давно кипело внутри него, в итоге заставляя бурлящую воду переливаться за край.  — Ты ведь специально это, а? Мы пару месяцев назад расстались, Минхо, ты не можешь- — Не могу…что? Флиртовать с другими? Это ты не можешь запретить мне. Больше нет.        Ай. Это было больно. Больнее, чем должно было быть. Крис чувствует, как в кончиках пальцев покалывает, отдаваясь злостью и непониманием ситуации полностью. Его мозг кричит ему, что Минхо прав, ему пора просто успокоиться и не лезть в уже чужую жизнь, но сердце ноет и скулит, отчаянно просит сделать хоть что-то, показать то, что ему не безразлично, что очень нужно быть рядом, да так сильно, что ломает. Мажет до невозможного неправильно. И Чан привык считать, что его мозг всегда сильнее, логичнее, но в этот раз он просто сдается. Сердце оказывается в приоритетной позиции, и он правда сильно ругает себя в голове, но только отступать не собирается.  — Ещё пару месяцев назад это было мое дело. К тому же, — он подходит ближе, слишком близко, непозволительно, устраиваясь между чужими раздвинутыми ногами и упираясь широкой ладонью в спинку дивана рядом со светлой копной волос, — Ты ведь сам провоцируешь. Ты знаешь, что ты делаешь и для чего.        Минхо лениво осматривает Чана взглядом, пытаясь изобразить удивление, но все, что выходит — ухмылка, растекшаяся по этим пухлым вишневым губам. В голове все мысли мешаются, хочется просто сгребсти Минхо в объятия и целоватьцеловатьцеловать- Не может себе такого позволить, не двигается и не дрогает, на секунду поддаваясь фантазиям, но взгляд предательски темнеет и Хо знает, что Крис его сильно хочет. Хочет просто к себе назад.       А что сам Минхо? Минхо такой же. Жалкий и весь зарыданный, прячущий это под макияжем в последние два месяца, потому что, ох, засыпать одному оказалось сложно, искать в каждом прохожем своего любимого было больно. Он страдал, хотя обычно никогда не позволял себе так много эмоций. У него было строгое правило держать себя в руках даже тогда, когда совсем невыносимо, но тут было другое. С Чаном в целом все было другим. Их отношения были наполнены больше хорошим, чем плохим, Минхо помнит каждый момент. И расставаться с тем, кого ты ежедневно наблюдал на протяжение долгих лет — о, разве это не больно? И болит правда сильно, разрывает сердце, прерывая всю нормальную работу организма. Ни спать, ни думать, ни жить — ничего не получается. Но сказать об этом напрямую сложно. Они расстались, поставили точку, сами друг другу сказали, что это конец и назад они ничего возвращать не будут. Тогда почему их снова так сильно тянет? Почему так хочется дать ещё один шанс и начать всё с чистого листа? Сейчас это кажется простым, видится как выход, стоит только руку протянуть и всё решится. Минхо сглатывает, позволяя легкой нервозности пошатнуть его самоуверенность и согнать пыл.        Было удивительно насколько сильно они зависели друг от друга, как сильно оказывали влияние. Казалось, что любое действие одного вызовет противодействие другого. От части это действительно было так, но, все же, они не были полноценным симбиозом. Сильная привязанность и любовь, чистая и искренняя — да, но не отказ от сепарации. Они могли существовать друг без друга, могли проводить дни просто отдыхая, но это ощущалось иначе, когда вы больше обязательствами не связаны. Это словно потеря столь глубокая, какая оставляет реальные душевные раны, затянуться которым не суждено. Даже дышать становиться больно — получалось лишь через раз.  — Перестань. Я не настроен на этот разговор, — Минхо задушенно выдыхает, когда губы Чана оказываются в миллиметре от его собственных. Опасно, — Хён.  — Забавно. Ведь я не настроен, чтобы слушать тебя сейчас.        Чан внутри себя чувствует расцветающую забаву. Становится весело и интересно играть. Ему удалось пробить фасад Минхо, заставить его нервничать и недовольно поджимать губы. И ему нравилось это. Хотелось продолжать, заставить его всего разломаться, чтобы наконец увидеть, что он прячет внутри. Увидеть по-настоящему, потому что читать его — та ещё задачка. Повышенный уровень. Со всеми возможными звездочками. Но Чан не будет Чаном, если через тяжелый труд не дойдет до решения.        Губы почти касаются, Крис в какой-то момент просто правда тянется целоваться, но Минхо пихает его в сторону, заваливая на диван, и забираясь сверху, придавив крепкий торс своими пышными бедрами. Руки Чана машинально оказываются на них, но даже не смеют сжиматься — нельзя, пока нет.        Ладони Минхо горячие, упираются прямо в каменный пресс, мышцы которого сейчас особенно сильно напряжены. Чан не расслабляется, он весь как натянутый канат. А Минхо просто злобно. Он устал сдерживать себя все эти долгие дни, устал быть один, устал не видеть эту глупую морду по утрам с этими пушистыми волосами, которые кудрями торчали в разные стороны. Устал думать о нем, когда удовлетворял себя — пытался, потому что ощущения были не такими, неправильными, странными. У Чана пальцы больше, знают тело Минхо лучше, чем он сам, поэтому каждая точка уже знакома. И самому изучать их снова не получается. Нет, не так. Ему просто не хочется. Он желает, чтобы это был Чан. Чтобы до звёзд в глазах и дрожащих на следующее утро ног. Просто сильно хочется его себе. Себе назад.  — Почему тебе всегда нужно быть таким сложным? — пальцы грубо вздергивают ткань футболки вниз, проходясь по рельефному прессу, из-за чего Чана всего пробирает дрожь, — Злишься, но ничего не делаешь. Никогда ничего не делаешь со мной!       Чану становится дурно, когда ладони Минхо задирают его футболку выше, а сам он опускается к одному из сосков, целуя даже слишком мягко, но лишь чтобы после вобрать в рот, перекатывая бусину по языку. Глаза непроизвольно закатываются и Чан издает хрипловатый стон, в горле дико сушит, а руки дрожат, все-таки вонзаясь в чужие крепкие бёдра через плотную ткань серых джинс. Рассудок дурманится похуже чем от выпитого мелатонина на ночь, которым Чан часто закидывался, чтобы спокойно засыпать ни о чем не думая. И сейчас он мякнет почти так же, дрожаще выдыхая, когда неровные зубы смыкаются на его покрасневшнем и опухшем соске.  — Минхо- Минхо, давай поговорим, я-… — он жалобно скулит, когда Ли не слушает его, опускаясь ниже слюнявой дорожкой языка, останавливаясь над ширинкой черных джинс, — Минхо, послушай-  — Просто заткнись. Почему бы не дать мне удовлетворить тебя? — ловкие пальцы быстро начали расправляться с ремнем и молнией штанов, пытаясь стянуть их ниже, вместе с бельем. И Чан, который так отчаянно сопротивлялся на словах, слегка приподнял свой таз, чтобы Минхо смог стянуть мешающую ткань вниз, — Просто побудь хорошим мальчиком для меня, Чанни. Ты ведь это так хорошо умеешь.        У Криса внутри словно что-то щелкает переключателем. Не получается ощущать себя чем-то большим, кроме скулящего щенка, который умоляет о ласке и внимании вредную кису, продолжающую его дразнить. Член уже давно твердый, и стоит Минхо обхватить его рукой, как Чан стонет, запрокидывая голову назад и прикусывая собственный язык, чтобы заглушить непристойные звуки, потому что они все ещё в студии. Это почти грязно, но он соврет, если скажет, что не скучал по властному Минхо, который до состояния месива его доводит, чтобы потом насадиться на крепкий член и объездить его, пока в глазах совсем не потемнеет.  — Сегодня твой член течет сильнее, чем обычно. Так сильно соскучился?  — Заткнись-… — Чан цедит сквозь стиснутые зубы, легонько толкаясь в руку Минхо, который сжимает его сильнее, заставляя прошипеть, — Минхо. Минхо-я, пожалуйста.        Дышать стало в одно мгновением нечем, когда эти пухлые губы легли на покрасневшую головку, оставляя крохотные поцелуи на дырочке уретры, в которую после тыкнулся кончик языка, делая Чана слишком чувствительным. Горячая влага рта накрывает чересчур неожиданно и он просто давится всхлипом, рассыпаясь прямо под Минхо, который разом берет почти на половину, сдерживая слезы от подступающего рвотного рефлекса, который он успешно перебарывает, расслабляя стенки узкой глотки, чтобы взять в рот больше. Это ощущается так хорошо, но неправильно. Они ведь должны были поговорить, обсудить все это, а не просто склонять все к сексу, даже если голод по друг другу был столь невыносимым. Чану хотелось остановить Минхо. Но он врет себе даже в этом, потому что узловатые пальцы вплетаются в осветленную копну волос, надавливая на затылок и заставляя младшего вобрать его член полностью, от чего острый носик уперся в щетинистый лобок, который все ещё пах гелем для душа. Минхо невольно закатывает глаза, сжимая глотку и вырывая из Чана удовлетворенное рычание, которое мурашками ползет по собственной коже. Его член приятной тяжестью ощущается на языке, идеально ложится в рот, словно был создан специально для него. И ему хочется думать, что так и есть. Что Чан только его, даже если пару месяцев назад он думал, что больше этого не желает. Он, очевидно, сходит с ума, но поворачивать назад не собирается — не в его стиле. Он может долго дразнить, играть в горячо-холодно, но если он что-то начал, он обязательно это закончит.        Тонкие пальцы царапают бледную кожу, пока Чан сжимает ладонь в волосах сильнее, перенимая инициативу и, не почувствовав сопротивления, трахая податливую глотку Минхо, глаза которого очаровательно слезились. Им обоим нравилось играть в борьбу друг с другом, мериться силой, но Чан в каком-то смысле имел небольшое преимущество — он был самой главной слабостью Ли, даже если он в этом никогда не признается, даже самому себе. Он бывает действительно жесткой киской, выпендривается и строит из себя больше, чем в итоге показывает действиями. Но правильные прикосновения, немного больше силы или грязных слов — лужа, пусть и пытающаяся Чана под себя подмять и скулить заставить, выбивая воздух из легких и словно стараясь на тот свет его утащить, сжимая горячими стенками. От воспоминаний кружится голова и сохнет во рту. Тяжело сглотнув, Крис прикусывает нижнюю губу, хмуря брови. — Ты, просто- Ха, невыносимый, Ли Минхо, — он рычит, пусть и получается от части забавно, буква «Р» так и норовит перекатиться по языку неправильно. Голос хриплый, глубокий, глубже, чем обычно, — Я хотел с тобой поговорить. Почему тебе нужно решать со мной проблемы вот так, а?! О-ох, блядь-        Чан гулко стонет, когда стенки горла сжимаются ещё сильнее, словно ещё было куда. На губах сияет волчий оскал, пока глаза опасно блестят, заставляя Минхо жалко промычать, пуская приятную вибрацию по всему стволу, которая в каждой венке отдается мелкой пульсацией. Чертовски хорошо.  — Сука грязная, неужели так сложно использовать свой рот по назначению?        Минхо поднимает слезливый взгляд на Чана и хнычет, вызывая в старшем легкий укол волнения. Потом ещё один. И ещё. Их становится слишком много. Чан старается подавить их, где-то на подкорке держа, что если бы Минхо что-то не нравилось, то он бы давно остановил весь процесс, но он ничего не делал, даже не пытался. Вина снова начала затмевать его разум, обжигая оголенные нервы. Он правда хотел поговорить, полюбовно решить все, потому что без любимого вредного котёнка под боком он даже себя не чувствовал, скорее просто оболочку человека, оставшуюся скитаться в этом бренном мире. Да, с Минхо было сложно, но разве они это уже не проходили? Чан тоже сложный. Что говорить, если они оба друг друга стоят, просто даже не пытаются сказать об этом, донести свои мысли, ошибочно полагая, что разные.        Смотрят в разные стороны? В итоге находят общую точку, где столкнуться взглядами. Имеют разное мнение? Так или иначе находят компромисс, который удовлетворяет обоих. Они всегда, черт возьми, делали все, чтобы в итоге дойти до той самой золотой середины, в которой обоим было комфортно. Что пошло не так сейчас? Чан даже, если честно, абсолютно не помнит, как начался разлад, как они расстались — его мозг отказывался показывать ему эти воспоминания, потому что, будь он проклят, но никогда расставаться с Минхо по-настоящему не хотел. Плевал он на мир, на кучу людей вокруг, на тех, кто готов был идеальным для него стать — это всё не то, не для него и не ему. Ему не нужен идеал, ему нужен Минхо. Да, прямолинейный до жути, слишком честный, наигранно холодный и вредный, но, блядь, его. Его.  — Минхо, не могу. Не могу, давай остановимся, — Чан выпускает ладонь из чужих волос, пока младший с удивлением выпускает его член изо рта, хмуря брови и морща нос, — Не так. Это неправильно.        Минхо тошно. Не от Чана — от себя. Он не умеет разговаривать, это просто факт, который он о себе знает. Он говорит правду всегда, высказывает свое мнение и дискомфорт, слишком честно заявляет о чем-то, потому что такова его суть. Но все эти разговоры об отношениях, о том, как решить проблемы, о его собственных эмоциях…он это не умел. Было сложно начинать учиться, он пытался, но негативный опыт его отпугнул. Его было тяжело разговорить, нужно было приложить достаточно усилий, чтобы услышать заветные слова о том, что ему на самом деле до ужаса плохо и внутри он разбит. Эмоции это сложно, привязанность — ещё сложнее. И Минхо правда хочет научиться быть честным не только с другими, но и с самим собой. Он нуждается в Чане, он ценит его и все еще любит — он как кислород, без которого все вокруг умирает. С ним легко. Легче, чем с кем-либо. Минхо ему доверить самого себя не страшно. Свои эмоции…немного, но он справляется с этим.  — Да не о чем нам разговаривать! Блядь.        Минхо встает с дивана и зарывается ладонями в свои волосы, мотая головой и поджимая губы. Он так сильно облажался. Почему он вообще ведет себя, как ребенок? Ему третий десяток, он взрослый мужчина, который должен уметь справляться с такими проблемами не детскими истериками и незрелыми манипуляциями, а рациональностью, взаимной коммуникацией без каких-то нелепых попыток вызвать у другого человека негативные эмоции. Тогда почему он делает все наоборот? Внутри все словно трескается. Он чувствует себя уязвимым, слишком открытым, словно совсем голым под внимательным взглядом. Ему просто больно, он ранен тем, чего никогда не хотел. Расставание? Да, пару месяцев назад он убеждал себя, что это правильно, что их ссоры уже знатно надоели и он больше не в силах с ними справляться. Только это было ошибкой, он просто не нашел в себе ресурса сказать, что им банально нужна пауза, немного отдыха друг от друга, чтобы снова соскучиться и после быть в норме. Он же такой честный, всегда говорит правду, но такое сказать попросту испугался, потому что гребаная привычка доводить все до конца сыграла с ним злую шутку даже здесь. Он жалеет, правда жалеет, хочет просто забиться в угол и спрятаться.  — Давай просто поговорим. Ты знаешь, что можешь доверять мне. Я не обижу тебя, Минхо, — он медленно подошел ближе, параллельно абсолютно нелепо застегивая ширинку собственных джинс, — А если обижу, то ты всегда можешь побить меня, знаешь? Кот.        Минхо сыпется. Кот. Так просто, но так ласково. Его глаза ужасно слезятся, сдерживать себя он устал, поэтому горячие капли стремятся вниз по щекам, срываясь и впитываясь в одежду. Он ненавидел плакать, ненавидел, когда его видят плачущим, но сейчас с ним Чан. С ним можно позволить себе даже это.  — Пожалуйста, начни. Ты же знаешь, я- — Я жалею о нашем расставании. Это было глупо. Мы даже толком не обсудили все.        Минхо положительно кивает и поворачивается лицом к Чану, который тяжело вздыхает, проводя ладонью по темным кудрявым волосам.  — Эти два месяца были адом. Я соскучился и осознал, что нам нужно было приостановить, не закончить.  — Да, — Минхо смахивает ладонями слезы, делая шаг ближе, — Я тоже скучал. Тоже понял, что разрыв не то, что нам было нужно.        Чан облегченно выдыхает, кивая головой и пытаясь не показать то, как сильно ему хочется улыбнуться. Не потому что он скрывает эмоции от Минхо, а потому что момент казался не совсем подходящим для этого. Внутри в целом всё сжималось от того, что его кот плакал, что было редким явлением. И Чан, честно говоря, совсем этого не ожидал. Он готов был к гневу, к тому, что Минхо пропишет ему по лицу как следует, чтобы одумался и пришел в себя, но слёзы — смертельное оружие, острыми когтями скребущее по его сердцу. Он его слишком любит, обреченный до жути, но совсем об этом не волнующийся, словно уже окончательно смирился со своей судьбой. В конце концов, это было не такой уж плохой перспективой — быть по уши влюбленным в Ли Минхо.  — Прости за… — Минхо забавно жестикулирует, пытаясь подобрать слова, пока шмыгает красным от слез носом, — Всё. Совсем не умею обсуждать это-        Слезы снова предательски катятся по чужим щекам, и Чан шумно вздыхает, подходя ближе и позволяя собственным рукам коснуться влажного личика, такого влажного и горячего. Он смотрит в глаза напротив, прижимается своим лбом к другому, чтобы просто установить телесный контакт, дать почувствовать, что он рядом, понимает его и не осуждает, знает как свои пять пальцев. Глаза у Чана пусть и бесконечно темные, бездонные, но все же родные, до жути любимые и желанные. Минхо в них позволяет себе просто утонуть, расслабиться и полностью отпустить контроль над собой. Так становится спокойнее, так он чувствует себя увереннее в том, что они сейчас принимают правильное решение вместе.        Есть одна самая большая разница между ними. Минхо имел привычку контролировать только себя, свои чувства, свои эмоции, свое поведение и реакции, которые могли бы поставить его в потенциально неловкое или, чего хуже, уязвимое положение. Такое он ненавидел, потому что в прошлом достаточно больно ранился, чтобы не захотеть повторять подобный экспириенс снова.  Чан же…был другим. Он контролировал не только себя, но и других. Нет, деспотом он не был и никого ни к чему не принуждал, просто он по природе своей был лидером, который, к сожалению, не мог не столкнуться с собственной паранойей и гиперконтролем. Ему нужно было проследить за всем, продумать каждую мельчайшую деталь, помочь каждому, стать не просто капитаном и опорой, но чем-то большим — родителем. Самое страшное, что родительской фигурой он был не только для мемберов и других младшеньких хубэ, своим брату и сестре, но и собственным матери с отцом. Подробной информацией он ни с кем не делился, но Минхо позволил услышать полную историю. Его родители не плохие, совсем нет, они хорошие люди, которые вырастили Чана достойным человеком, но только повзрослел он слишком рано. Ему пришлось в малом возрасте следить не только за собой, но и за собственной семьей, что привило ему чувство хронической ответственности за каждого человека и каждую ситуацию, словно он всемогущий бог, который способен разрешить всё. И когда у него это не получалось, он на полном серьезе сталкивался с выгоранием и даже депрессивными эпизодами, которые тщательно скрывались за сухим «у меня все хорошо» или «я в порядке», но только Минхо знал, как сильно порой Чана ломало. Он был с ним в эти моменты, он плакал тогда тоже, потому что видеть любимого человека таким разбитым было невыносимо.        Чан не считал, что достоин заботы — в целом чего-либо. У него были токсичные отношения с самим собой. Сколько раз Минхо слышал его откровения, сведенные в шутку, что он ничего не стоит, что его внешность отвратительна, что как человек он просто дно. Резало ли по сердцу? Сильно. Сильнее, чем он мог выдержать. Он ругал его за это, просил заботиться о себе и хотя бы попытаться себя любить. А Чану это сложно. Как Минхо сложно говорить, показывать себя.  Они разные, но все равно слишком похожие в мелочах.  — Ты глупый, в курсе? Очень, — Минхо всхлипывает, хмуря брови, — Просто идиот. За эти пару месяцев наверняка даже позаботиться о себе нормально не смог, да? Не смог ведь, я же тебя знаю. Всегда обещаешь и никогда не делаешь.  Он бьет Чана кулаками в грудь. Не больно, но злостно. Минхо горько. Но он знает, что должен быть рядом. Если ломаться, то вместе и до конца.  — Ты тоже. Скрываешься, холодным совсем стал, — В глазах Чана виднеется влага, слезы быстро срываются вниз, — Думаешь, что если подавлять себя будешь, то всем лучше станет? Кот, пожалуйста.        Он видит это. Видит, как Чана просто размазывает. Он ластится ближе, утыкается большим носом в изгиб шеи, оставляя влажные следы от собственных слез. Трясется, но сжимает крепко, боится отпустить, не хочет снова терять тепло в душе и сердце. Ему с Минхо неизменно хорошо, даже в самые отвратительные моменты. Можно сколько угодно ссориться и расходиться, но Чан без него совсем не может. Он ему для выживания слишком сильно нужен, как вторая кожа, что облегает полностью. Хриплые всхлипы душат, он уродливо рыдает, пока робкие пальцы вплетаются в его распушившиеся кудри, массируя кожу головы медленно и методично, успокаивающе. Его котёнок точно знает, что ему нужно сейчас.  — Не уходи больше. Со мной останься, умоляю. Я виноват, Хо-я, так сильно-  — И я. Я тоже, — Минхо тычется носом в темные вихри волос, почти скулит, дрожа от переизбытка эмоций, — Мне так жаль, Чан-а. Очень.        Чан слегка отстраняется и смотрит ему в глаза, все ещё не решается на что-то большее, словно они пару минут назад не занимались непотребствами, а находятся на первом свидании, где ценится целомудренность. Губами чертовски хочет все лицо обласкать, но он терпит, не желает спугнуть. У них будет время на это, не стоит торопить события.  — Давай попробуем начать заново? Вместе. По-другому.        Минхо стирает свои слезы и кивает головой, чувствуя себя более, чем неловко, но стараясь не замыкаться сейчас. Быть полностью открытым и честным. Естественным настолько, насколько это вообще было возможно. И Чан чувствует его искренность, он утопает в ней и тает.  — Хорошо. Давай попробуем ещё раз. 

***

— Ты просто самый настоящий идиот!        Звук разбитой тарелки громко разносится по кухне. Ах, Чан так и знал, что сегодняшний день будет самым настоящим разочарованием. С самого утра у него все валилось из рук: не получалось написать лирику, свести звуковые дорожки, банально убраться в доме. И теперь, когда они с Минхо снова сцепились из-за какой-то мелочи, — он даже не может конкретно сказать какой — он чувствует себя на грани. Он само терпение, должен держать себя в руках, но, черт возьми, когда Минхо продолжает на него шипеть, а к одной разбитой тарелке добавляется вторая, — как он может не злиться?  — Кот, умоляю, давай просто обсудим это, хорошо? — Он подходит ближе, поднимая руки вверх в сдающемся жесте. Внутри все кипит, но он отлично справляется с тем, чтобы подавить это, почти, — Детка, пожалуйста.  — Да о чем нам говорить?! Это бесполезно! — Минхо чуть ли не рычит на него, хватаясь руками за любимую кружку Чана, собираясь как следует швырнуть её, но сильная хватка на запястье не позволяет сделать этого, — Ни к чему это не приводит! Все повторяется!        Чан бесится. Уже откровенно и даже не скрыто. Его глаза горят, губы поджаты, а желваки дико играют на лице. Честно? Он просто устал. У них снова все идет не так, хотя буквально три месяца у них была полная идиллия и спокойствие. Но, видимо, отдых друг от друга им нужен был намного более долгий, чем те жалкие шестьдесят с лишним дней, которые они были в разлуке. Ему хочется просто во что-нибудь Минхо как следует вмазать. И видит Бог — он это сделает, если из этих пухлых губ вылетит ещё хоть одно слово.  — Просто замолчи, хорошо? Я прошу тебя, Минхо, ты только молчи, — он силой вырывает глупую кружку с надписью «from lovely Cat», отставляя её на стол с неприятным лязгом и возвышаясь над младшим, взглядом его к столешнице придавливая, — Я не в себе. Очень. Так что, пожалуйста-  — Трахни меня.        Блядь. Кто из них действительно не в себе? Минхо от собственных неосторожно сказанных слов становится дурно. Вот пару секунд назад он серьезно злился, а сейчас возбудился, как глупый школьник, от того что зверь перед ним действительно оказался хищным. Его повело и это было ошибкой. Большой, потому что он видит, как у Чана темные радужки становятся смольными безднами, в которых утонуть — раз плюнуть. И он правда тонет, пальцы дрожат, а коленки — сильнее. В животе что-то так приятно скручивает, Минхо делает глубокий вдох, затем ещё один, а третий сделать уже не успевает — Чан с легкостью подхватывает его на руки, чтобы уже через секунду разложить на столе, отвешивая сильный шлепок по бедру, от которого из глаз даже брызгают слезы. Его Чанни в ярости.  — Ты, сука, издеваешься надо мной, а? Всю неделю мозги мне, блядь, делаешь, — Руки резко двигаются, срывают чертовы узкие джинсы, которые с треском рвутся, после оказываясь ненужной кучей на полу, — Трахнуть тебя? Просто скажи мне, кот, ты всегда был такой похотливой дрянью?        В глазах жутко плывет. У Минхо дыхания совсем не хватает, легкие опустошаются и он беспомощно и возбужденно глотает воздух, широкими, как от наркотиков, зрачками смотря на дикое животное перед ним, готовое разорвать его, разделать на этой кухне, как гребанный стейк, сочный и истекающий. Собственный член позорно дергается, розоватая головка теперь выглядывает из под резинки трусов, что не уходит от внимательного взгляда Бана, который довольно ухмыляется, качая головой.  — Ах, прости, не то слово выбрал, да? Тебе больше подходит «шлюха», — он за пару ловких движений избавляется от серых боксеров, отбрасывая их к ранее снятым джинсам и обхватывая пульсирующий член рукой, из-за чего Минхо захлебывается стоном. Горячий шепот ложится на ушко, словно настоящий язык пламени, — Сегодня не кончишь, пока я не скажу, что тебе можно, слышишь? Попробуй ослушаться и я тебя, суку, всего свяжу и оставлю смотреть, как развлекаюсь сам с собой.        Минхо ни слова из себя выдавить не может. Страшно? Слегка. Сексуально? Пиздец как. Все эти грязные словечки отрезвили его мозг и он уже десять раз пожалел о том, что вспылил из-за какой-то мелочи буквально на пустом месте. Стоило ли это того? Он, может быть, и сказал бы нет, но он не Ли Минхо, если не будет любить ту грубость, которую Чан ему охотно дает. А он может быть действительно резким, делать больно и не задумываться о последствиях. Младшему это нравилось. Чувство того, что тобой управляют, что тобой вертят, как хотят и используют — это было хорошо. Его нездоровый мозг обожал чувствовать себя жертвой, добычей, которую по кусочку голодный волк съедает. Он, вероятно, правда сумасшедший, но какая разница? Он хочет, чтобы его сломали — физически и морально, до боли не только в теле, но и глубоко внутри. И он жалобно скулит, прогибаясь в спине, когда по ягодице приходится жесткий шлепок, от которого красный наливной след быстро растекается по золотистой коже.  — Чанни… Жалко. Пару минут назад он бил посуду и ощущал собственную власть. Что теперь? Растекается лужей на столе, пока чужие короткие ногти совсем не жалеют его нежную кожу, оцарапывая и полосами расчерчивая, как карту сокровищ, на которой ищут отметку с сундуком. Тот самый заветный крестик.  — Заткнись. Достаточно наговорился.  Чан хмурится и пару секунду смотрит на легкую рубашку, которая красиво очерчивала рельеф Минхо, ложась второй кожей. Долго ждать не заставляет, хватается за низ и дергает, от чего ткань с жалобным скрипом рвется, повисая лоскутом в широкой ладони. Ткань темная, почти не просвечивает, и Крис этим пользуется, ловко орудуя узловатыми пальцами и надевая импровизированную повязку на лицо Минхо, перекрывая возможность видеть. Все чувства начинают обостряться. На кухне и без того был приглушенный свет, а сейчас — тьма. Минхо дрожит и дергается, когда подушечки пальцев давят под пупком, с давлением ведя вниз и размазывая натекшую лужицу предъэякулята по коже.  — Полежи смирно. Побудь хоть раз послушным, Минхо.        Собственное имя из чужого рта кажется куском льда, упавшим на разгоряченную кожу. Минхо морозно становится от тона, от ощущения холодка по коже и стыда, который начинает пробираться иглами под ребра, поднимаясь выше, к щекам, которые разгораются пунцом. Он редко смущался во время секса, они занимаются этим давно, знают тела друг друга достаточно хорошо, чтобы переступить порог стыда, но сейчас ему было неловко. Вероятно, это было потому что к нему пришло осознание, что Чана он в этот раз действительно разозлил. Не просто на словах. Он знает, каким диким Бан может быть, как далеко он может зайти, если посчитает это нужным. От этого немного тревожно и жутко. Нет, Минхо прекрасно знает, что ничего по-настоящему плохого ему не сделают, но ожидание неизвестного пугало. Что придумает Чан, чтобы поставить его на место в этот раз? Он не знает.        Блондинистые волосы липнут к вискам, ему жарко, а дышать немного сложно. Сердце отбивает бесконечно быстрые удары; по ощущениям прошло уже пару минут, а Чан так и не вернулся. Быть может, он решил просто оставить Минхо вот так? Со стоящим колом членом и желанием быть как следует выебанным. Пальцы на ногах неприятно сводит, а по бедрам ползут легкие судороги. Но, наконец, чужие грузные шаги слышатся по полу и Минхо позволяет себе хотя бы немного расслабиться, судорожно выдыхая.        Теплые пальцы нарочито мягко ведут по запястьям, обводя проступающие венки и вытягивая руки Минхо над головой. Хочется дотронуться, поэтому тонкие пальчики изящно вытягиваются, на ощупь касаясь одежды, пытаясь понять где что находится. Подушечки натыкаются на узелок серых спортивок и пытаются развязать, но Чан не позволяет, отодвигаясь и с упоением улавливая недовольный вздох.  — Даже в таком положении распускаешь руки. Что же мне с тобой делать? — голос звучит сладко, почти приторно, словно по барабанным перепонкам растекается шоколад. Минхо прикусывает нижнюю губу, чувствуя, как сжимается его дырочка, — Твое поведение оставляет желать лучшего. Может мне тебя правда связать?        Пальцы грубо дергают нежные тонкие запястья и Минхо скулит, на секунду думая, что Бан ему просто подумал вырвать кисти к чертям. Что-то плотное и жесткое быстро и ловко сцепляет руки вместе, заставляя начать нервничать. Веревка. Толстый переплетный канат больно впивается в кожу, начиная натирать, когда Чан затягивает его потуже, убеждаясь в том, что освободиться Минхо никак не сможет. Становится сильно не по себе. Обычно, когда они пробовали какие-то подобные вещи, Чан всегда спрашивал разрешения и несколько раз убеждался после в том, что Минхо действительно этого хочет, но сейчас? Он просто делал и не спрашивал. Сексуально? Очень даже. Внизу все сводит и тянет, желание становится по истине постыдным, кончики ушей предательски краснеют и Минхо сводит свои бедра вместе в жалкой попытке хоть как-то прикрыться. А Чану это не нравится. Он обходит столешницу, с силой разводит длинные ноги в стороны, подхватывая под коленками. Минхо тяжело дышит, ощущая сплошную грубость в касаниях, даже во взгляде, который всего его прожигает. Ему не будут доставлять удовольствие сегодня, не так ли? Воспаленный рассудок начинает давить на него, ругать за то, что гнев оказался выше сдержанности. Хочется запищать и просто начать умолять — о чем? Не важно. Лишь бы ему дали хотя бы каплю того больного удовлетворения.  — Почему, Хо-я? — немой вопрос повисает в воздухе и Минхо слегка дергается, вскидывая подбородок в непонимании, — Почему ты так сильно злишь меня? Разломать тебя всего хочется, но не могу.        Чан носом утыкается где-то под ребрами, вдыхает сладковатый запах все еще не выветрившегося геля для душа. Минхо всегда пахнет какими-то вкусностями, что заставляет слюну скапливаться во рту в диком желании сожрать. Чан себя плохо контролирует сейчас. Пытается успокоиться, но нервы настолько были вымотаны, что ярость кипела в нём, перекрикивая здравый смысл. Не было ничего нового в их ссорах, но все навалилось. У них только-только был выпущен новый альбом, куча журналов уже успели затаскать по фотосессиям, которые, честно говоря, ужасно раздражали. Так ещё и они снова начали цапаться друг с другом, словно других проблем не хватало. Минхо срывался потому что ему внимания не хватало, а Чан от переработки и невозможности угодить всем. Его чертово желание всегда быть максимально полезным и достаточным иногда смешивалось с неконтролируемой агрессией, которая, к сожалению, выливалась на других, не выходя из него здоровым образом, потому что не позволял он себе злиться. Терпел, пока не становилось невыносимо. И сейчас он где-то на подкорке тоже себе отдает отчет в том, что он не в порядке, действует резко и импульсивно, ранить может, если не будет следить за собой же, но остановиться не получается. Уже нет. Начал, а отступать не собирается. В любое другое время мог бы, но сейчас гордость придавила его слишком сильно.        Чан сегодня не хочет медлить. Обычно он достаточно долго устраивал прелюдии, разогревал Минхо, чтобы процесс был дольше и приятнее, но не в этот раз. Сил тратить на все это время не было. Протянув руку, он хватает принесенный им вместе с веревкой бутылек смазки, пока Минхо морщится от неприятного звука открывшейся крышки. Такой кот. Крис мотает головой, выдавливая приличное количество лубриканта на пальцы, размазывая по фалангам и слегка меняя свою позу. Губы скорее инстинктивно находят коленку, чем по желанию, пока подушечки пальцев касаются пульсирующего входа. По телу Минхо бежит мелкая дрожь, а головка слегка сочится естественной смазкой. Чану забавно за ним наблюдать. Беспомощный и весь его.        Надавив на вход, Чан с трудом, благодаря собственной силе и нужному углу, проталкивает сразу два пальца внутрь, заставляя Минхо болезненно простонать, запрокидывая голову назад и ощущая неприятное натяжение упругих стенок. Он инстинктивно сжимается, за что получает небольшой укус в бедро, расслабляясь и рвано выдыхая. Губы Криса пухлые и мягкие, ведут влажной дорожкой выше, поднимаясь к твердой бусине соска, захватывая ее в плен горячего рта, лаская. Он просто играется с ним, дразнит, потому что клыки уже в следующую секунду до вскрика прикусывают нежную плоть, грозясь пробить насквозь и ознаменоваться пирсингом. Минхо чертовски тяжело, больно, но от этого возбуждения меньше не становится, напротив — он хочет больше такой любви, его любви.  — Хён, хён, мх-, — Чану, откровенно говоря, слышать этот тоненький голосок отрадно. То, как эти искусанные губы изгибаются, стараясь почетче произнести это сладкое «хён», в штанах тесно до ужаса, — Пожалуйста… Господи, почему ему нужно быть таким очаровательным? Чану трудно. Он правда старается быть холодным сейчас, но, блядь, он просто сыпется, стоит Минхо использовать свою особенную мяукающую интонацию, от которой в паху сводит, до истомы выкручивает. Он может сколько угодно злиться, но против такого секретного орудия у него никакой защиты нет. Хочется просто по привычке начать делать все осторожно и мягко, тягуче долго и приторно. Ему невыносимо от мысли, что он снова проигрывает, даже не осознавая, что сам себя в такую позицию поставил.        Губы поднимаются выше, язык любовно вылизывает ключицу, пока пальцы внутри Минхо начинают двигаться, толкаясь резко и быстро, но с каждой секундой все приятнее. Все-таки Чан его очень хорошо знает, каждую чувствительную точку, в которую подушечки пальцев охотно врезаются, изгибаясь под нужным углом. Он весь такой чертовски открытый для него, что даже дурно. Удовольствие тянется, словно полузастывший мед, прилипая к коже приторной сладостью. Язык игриво задерживается на пульсирующей венке, прежде чем Чан все-таки добирается до припухших губ, впиваясь в них жадно, голодно, словно пытаясь поглотить. Голодный волк — опасный хищник, в пасть положит, проглотит и не заметит, Минхо давно это понял. Но что делать, если глупая зайка так сильно хочет быть съеденной? У него все тело адским пламенем горит, желая быть присвоенным и помеченным, разорванным в клочья и оставленным кровавым месивом на столешнице, как доказательство незабываемой трапезы.        Боже, они ведь несколько минут назад ссорились, тогда почему все снова решается так? Думают ли они сейчас об этом? И да, и нет. Мысли невольно лезут в голову, но словно такие второстепенные, что и внимания особо заострять не хочется. В конце концов, большую часть времени они решали проблемы именно так. Взрослые люди, но сломанные, знающие, как правильно, но не делающие. Было проще слиться друг с другом воедино, забыться в удовольствии, чем решить проблему здесь и сейчас, обсудив все. Они оба просто перестали быть терпеливыми друг с другом. Возможно, это и называлось любовью? Друг друга они, все же, принимали такими, какие есть, даже если в порыве ссоры иногда говорили совершенно другое. Изменить друг друга они не пытались. Только компромисса они от этого так и не нашли. Снова решили просто потрахаться, возвращаясь к тому, с чего начали. Разные, но тогда почему так друг на друга похожи? Сущая бредятина, но никому нет дела. Не сейчас.        На удивление, сегодня Минхо намного мягче, чем обычно. Чаще всего он очень узкий и неподатливый, растягивать его тяжело, почти похоже на пытку, но сегодня, кажется, все идет слегка иначе. Разработать его проще, Чану это нравится, потому что с каждым мгновением ему терпеть становится попросту болезненно. На штанах уже проступило влажное пятно, член пульсирует и просит к себе внимания, желая быть зажатым узкими стеночками. В горле пересыхает и приходится пару раз сглотнуть, чтобы избавиться от удушающего ощущения, рвущего гортань.        Чан растягивает его до тех пор, пока три пальца не начинают входить с особой легкостью. Да и к тому времени терпения у него уже совсем не остается. Вытащив пальцы и ухмыльнувшись от чужого недовольного мычания, Чан через голову снял футболку, отбрасывая её на пол. Шуршание привлекло внимание Минхо, все ощущения которого сейчас сильно обострились из-за отсутствия зрения.  — Хён, я хочу тебя видеть- — Нельзя. Кто сказал, что тебе сегодня можно чего-то хотеть?  Минхо скулит и дергает крепко связанными руками, перебирая затекшими пальчиками.  — Пожалуйста, хотя бы дай мне прикоснуться? Чан-щщи… Ах, он ведь прекрасно знает, что делает, не так ли? Чан в этом уверен. И, на самом деле, это правда хорошо работает. Чан никогда не любил, когда к нему обращались с этим напускным титулом, словно он какой-то лорд или герцог, но сейчас…ему это сильно нравилось. В моменте ему хотелось ощущать себя главным настолько, насколько это возможно. И Минхо ему эту возможность охотно предоставлял. Крис соврет, если скажет, что в голове не крутится мысль послать свою гордость к чертям и зацеловать эту кошачью моську.       Пальцы сами собой тянутся к запястьям, освобождая их от веревки и поднося к губам, расцеловывая красные следы, которые наверняка саднили. Чан осторожно, чтобы не причинять больше боли, берется за руку и тянет её к телу, сталкивая теплую ладошку со своим каменным прессом. Минхо почти пищит, издавая крайне непристойный звук просто от прикосновения даже не к себе. Ловкие пальцы мягко оцарапывают кожу, а после непослушно скользят ниже, проникая под резинку штанов, дразня гладко выбритый пах. Чан недавно побрился, даже щетина ещё не появилась, поэтому кожа все ещё оставалась более чувствительной. Минхо нравится слышать хриплые вздохи и еле слышное рычание, когда он опускается ладонью ещё немного ниже, прежде чем Чан сжимает его запястье стальной хваткой, останавливая. — Не сегодня, кот.  Минхо обиженно дует губы, когда его руку отпихивают подальше. Но звук скользнувших вниз штанов обещает многое. Чан берет в руки смазку и выдавливает ее на свою ладонь и истекающий член, размазывая, морщась от холода и чувствуя, как по спине скользнула липкая дрожь. Виски взмокли и волосы липнут к коже, на лбу выступила испарина, хотя он почти ничего не сделал. Но ему жарко, душно, хочется выпустить весь накипевший пар. Поудобнее ухватив Минхо под коленками, Чан закидывает его ножки себе на плечи, подтягивая тело ближе к краю и тыкаясь носом в коленку. Так хочется вцепиться, вонзиться клыками до крови, но не станет. Он животное — это факт, но не настолько жестокое, потому что прирученное. Влажная головка тыкается в сжатое колечко мышц, которое инстинктивно сжимается вокруг пустоты, желая принять в себя крепкий толстый член. И кто такой Чан, чтобы отказывать?        Он толкается внутрь, резко и быстро пропихивая головку за слегка припухший ободок сфинктера. Минхо всхлипывает, чувствуя неприятное давление и распирающие ощущения. Ему не нравится, он слишком хорошо чувствует все сейчас, каждую венку, каждое, даже малейшее, движение. Болезненные ощущения нарастают и он жалобно скулит и мечется по столу, пытаясь отодвинуться, но Чан удерживает его на месте, успокаивающе целуя в коленку.  — Айщ, тише, малыш, тише, — Чан шипит и утыкается лицом во внутреннюю сторону бедра, стискивая зубы, — Постарайся расслабиться, м? Для меня, детка, ну же.  Минхо тает от интонации. Его любимый мужчина был таким контрастным. От грубости до нежности всего пару действий и слов. Он обожал то, что даже когда Чан очень сильно злился, он все равно не забывал заботиться о нем, осторожничать в постельных делах, потому что Минхо действительно был очень чувствительным, иногда чересчур. Он тяжело открывался, поэтому доверять себя Чану для него было своеобразным испытанием, которое он проходил каждый раз, почти никогда не останавливая своего парня. Было лишь несколько случаев, когда Минхо сказал Бану нет, останавливая весь процесс. Ещё меньше таких же ситуаций было со стороны самого Криса. Они беспрекословно верили друг другу и готовы были перебороть собственные страхи и сомнения, перекладывая ответственность за свое удовольствие и благополучие в чужие руки. Секс в целом был для них особенной темой. Да, смешанной с грязью, но кто в этом мире вообще святой? Они оба были теми, кто не мог без глубокого эмоционального контакта вступить в сексуальные отношения, а доверять себя в этом плане — тем более. Поэтому они находили друг в друге отдушину. Быть может, в этом и крылась вся причина решения их конфликтов через постель. Это было чем-то только для них двоих. Тот аспект их жизни, в который никто и никогда влезть бы не смог. Это нравилось им обоим, этим они дышали.        Становиться легче, когда Чан наконец входит полностью. Он дает Минхо время, не пытается эгоистично удовлетворить себя. Черт возьми, да он уже почти и не злится. Все его внимание сосредотачивается на Минхо, который извивается под ним и начинается сам насаживаться на член. Для Криса это своеобразный зеленый свет, поэтому он начинает не спеша двигать бедрами, пытаясь подобрать нужный темп. Пробуя разные углы, слегка меняя траекторию Чан удовлетворенно рычит, когда резвым толчком проезжается по простате, от чего Минхо буквально подкидывает на столе, заставляя до хруста в спине прогнуться и утонуть в собственном стоне. Он сжимается от удовольствия, чем выбивает из Чана высокий стон, переходящий плавно в хрип.        Честно говоря, Минхо очень сильно любил стоны Кристофера. Это звучало действительно горячо. Не смотря на то, что в их сексуальной жизни Чан занимал доминирующую позицию, он не стеснялся показывать то, что ему по-настоящему хорошо. На Минхо это действовало подобно наркотику — чем больше он вслушивался, тем больше удовольствия получал сам. Ему нравилось, что Чан с ним чувствовал себя подобным образом и эмоции свои скрывать не пытался. Это заставляло ощущать себя значимым и особенным, нужным. Ему это было важно.  — Такой, ах- Такой хороший сейчас. Это ведь не так сложно, правда? Блядь-, — Чан перемещает ладони на торс Минхо, надавливая и грозясь, кажется, продавить ему органы, — Хо-я, почему ты всегда заставляешь меня решать проблемы вот так? Кот… Минхо становится неловко. Он ерзает и начинает пытаться отодвинуться, прекратить все. Его щеки горят от стыда. Почему он поступает вот так с Чаном? Это несправедливо, правда? Довести и толкнуть к решению проблемы, — к её замятию — через постель, разве это честно? Плохо. Ему так до ужаса плохо, что, кажется, ещё немного и он начнет истерить. Его словно схватило в тиски, сжимая и грозясь раздавить. Дышать не получается, он сопит, всхлипывая и вертясь под давящими на него руками.  — Тише, успокойся. Я не ругаю тебя, ай, Минхо!        Болезненный шлепок по груди отрезвляет и он замирает, дрожа всем телом и судорожно выдыхая, когда свободная рука Чана ложится на его шею, сжимая её, но недостаточно, чтобы придушить, скорее просто лишить возможности дышать полной грудью, угомонить. Минхо несдержанно плачет, повязка безбожно мокнет от слез и начинает неприятно натирать лицо. Его телу все так сильно нравится, но в голове у него сущий раздрай. Он хочет спрятаться от Чана, исчезнуть, потому что ему правда стыдно. Он никогда не думает о последствиях с ним. Это можно назвать беспрекословным доверием, но вот здоровыми отношениями — нет. У них нет симбиоза? Ебаная ложь, которую они делят на двоих, охотно впитывая в себя. Не могут они друг без друга. Так же, как без кислорода жить. Ссорятся, но в итоге все равно возвращаются в созависимость. Это нужно прекратить, но кто станет? Сил не хватит у обоих. Взрослые люди, но поступают слишком глупо, чтобы таковыми называться всерьез. Дети. — Хо-я, ну что с тобой сегодня? — Ответа не следует и Чана кроет паникой. Он пересек черту, он причинил боль? Тревога сковала тело, глотать стало больно, — Минхо? Эй, Минхо, котёнок, тебе больно? Это было слишком? Малыш, мне остановиться? Я- — Нет. Нет, не надо… — Голосок дрожащий, но вполне уверенный. Звучит убедительно, даже слишком. За секунду легче становится, дышать получается немного ровнее, — Продолжай. Пожалуйста, продолжай, Чан-а.       Почему он так чертовски сходит с ума от этого? Пальцы сами по себе сжимаются чуть сильнее на лебединой шее, Минхо судорожно глотает воздух под ним, но бедрами подмахивать не забывает, и Чана так дико с этого мажет. Он пытается держать себя в узде, думать головой, а не членом, но получается, откровенно говоря, плохо. Толчки грубеют, он просто срывается на зверский темп, потому что ему нужна разрядка. Минхо весь трясется под ним, не стонет, а скорее мяучит, словно оголодавший кот, умоляя о большем. Чан плохо слышит, но в мозг отчетливо попадает это сладкое Чан-а, Чан-а, Чан-а. Ему до невыносимого хорошо, ему так сильно нравится, как Минхо зовет его по имени, как извивается и запрокидывает голову назад, крича это.        Когда стимуляции становится слишком много, Минхо начинает задыхаться и тонуть в собственных стонах и болезненных ощущениях в напряженном члене. В голове эхом звучит чужой голос, приказывающий не кончать, но ему так сильно хочется. Становится действительно плохо, его всего сковывает мелкими судорогами, но он даже руками дотронуться до себя не смеет, ждет, надеется, что эта очаровательная пытка совсем скоро закончится и он сможет почувствовать долгожданное облегчение. Минхо невозможно хорошо и плохо себя ощущает одновременно, Крис так глубоко в нём, что когда одна из его ладоней скользит по низу живота, она находит небольшой выпирающий бугорок, надавливая большим пальцем и выбивая из Минхо визг и новую порцию слезы. — А-ах, нет- Нет, Чан- Чан, не надо, я-, — Минхо скулит и откровенно рыдает, впиваясь неровными зубками в нижнюю губу, — Пожалуйста, не надо, я кончу-  Чан улыбается. Нет. Он скалится. Как игривый волк, как хищник, который доволен мучениями своей аппетитной добычи. Ему нравится играться, нравится дразнить и доводить до истомы. Но он не заходит слишком далеко, позволяет Минхо держаться, чтобы не дать проиграть, ведь его маленькая миленькая штучка так сильно не хочет разочаровывать своего хёна ещё больше.  — Потерпи ещё немного, сладость. Будь умницей для- Ах- Для своего хёна, — Крис отпускает шею, чтобы зарыться в нее лицом, рычит и судорожно выдыхает, вылизывая кожу, — Давай, детка, ещё чуть-чуть, ты справишься. Ты всегда справляешься, верно? Прелесть.        Минхо чувствует, как движения Криса становятся все более хаотичными. Он не держит темп, уже просто не может, потому что его собственный член пульсирует и просит разрядки. Он увеличивается внутри, распирает сильно, но приятно. Слишком хорошо, чтобы останавливаться, но слишком невыносимо, чтобы продолжать. Минхо на грани, он это чувствует.  — Чанни, Чанни, пожалуйста- Прошу, позволь мне-, — Он всхлипывает, тянется руками, чтобы обвить мощную шею, приластиться, — Позволь мне кончить, умоляю. Я больше не могу. Хён.        Чан мог до бесконечности злиться, мог продолжать просто заставлять его терпеть или проиграть, но он не может. Он хочет, чтобы Минхо чувствовал себя с ним хорошо, удовлетворено. Он знает, что сейчас нервы младшего словно оголенные провода — прикоснись и всю систему замкнет. Он целует оставленные на шее в порыве страсти укусы, носом ведя по линии челюсти.  — Кончай, малыш, — Чан шепчет это тихо, но вполне достаточно, чтобы даже сквозь грохот деревянной столешницы Минхо его услышал, чувствуя себя раздавленным, — Кончай.        Всего пару грубых толчков, несколько движений крепкой ладони по члену и Минхо со вскриком изливается себе на живот. Оргазм настолько мощный, что сперма пачкает грудь Чана и пресс, белесыми каплями поблескивая в полумраке. Минхо этого не видит, зато слышит, как Чан от зрелища дрожащего в судорогах тела рыкает. Сменив положение на более удобное для себя, Чан ему отдыхать не дает, быстро толкаясь внутрь и прикладывая больше усилий, чтобы втрахать в этот несчастный стол, который отвратительно скрипел, жалобно умоляя остановиться. Минхо сейчас гиперчувствительный, рыдает и мечется, пока Чан из него, кажется, душу вытаскивает, удовлетворяет себя. Он близок.  — Блядь, блядь, блядь, Минхо… — Чан несколько плаксиво скулит и стонет, сжимая руки на мягких изгибах до расцветающих под пальцами синяков, — Хо-я, я сейчас- Хо-я…       Он замирает и с громким стоном кончает внутрь, вовремя удерживая себя от того, чтобы придавить Минхо собственным весом. Руки упираются в столешницу по бокам от чужой головы, дыхание сбито, а в горле сухо. Он словно марафон пробежал, в котором победил, потому что удовлетворение приятным теплом растекается по телу.        Чан меняется. Льнет ближе, лижется, ластится и целуется. Извиняется? Что-то вроде этого. Нежность сочится в каждом его действии и Минхо от этого слегка клонит в сон. Он просто выдохся, а Чан продолжает расслаблять его, усыпляя.  — Ты такой умничка, кот. Как себя чувствуешь? Ты в порядке?  — Честно? Мне нужен душ, сон и ещё один раунд.  Крис мотает головой и смеется. Не злится. Больше нет.  — Невыносимый. Но мой. 

***

      Минхо лежит на груди Чана, пальчиками вырисовывая какие-то узоры на голом торсе. Дыхание его мужчины размеренное и медленное, успокаивающее, точно колыбельная. Сейчас все в порядке, но Минхо все равно тревожно. Они поступают неправильно друг с другом, верно? Это пугает. Они не могут представить свою жизнь иначе, но разве это правильно — делать все вот так? Мыслей слишком много, все они мешают ему просто провалиться в желанный сон. Он тяжело вздыхает, утыкаясь носом в острую ключицу.  — Прости. Я не должен был кричать на тебя. Тебе и без этого тяжело, столько всего навалилось… Чан хмурит брови. Ему не нравится снова думать обо всем, что произошло, но он знает, что это необходимо. Нужно брать ответственность за свои действия, это называется взрослой жизнью, которая никогда не спрашивает, чего ты хочешь.  — И ты меня тоже прости. Я не должен был вот так срываться на тебе. Нам стоило просто поговорить.  — Стоило. Да.        У обоих где-то с левой стороны неприятно колет. Они привыкли ко всему хаосу, что творится между ними, но от чувства неловкости это их все равно не спасло. Им обоим жаль, что они заставляют друг друга проходить через все это, но что можно ожидать от двух сломанных людей? Они чинят друг друга, а потом разбивают снова. Такой вот симбиоз с огромной надписью «плацебо» на бирке. Тяжело, но никто не отступит. Они выбрали друг друга и менять свое решение не намерены. Дело уже было сделано, надо довести его до конца.  — Это все до добра не доведет.  — Знаю. Но… — Минхо пожимает плечами, поднимая ясные глаза на Чана, который в этом кошачьем взгляде тонет, — Если ломаться, то вместе?  Чан смеется, мотая головой и пропуская длинные пальцы сквозь чужой холодный блонд. — Да, котёнок. Если ломаться, то вместе.