Пепел наших слов.

Пролог: Пламя, что выжгло нас дотла. Холод ноября въелся в кости, но жгучее унижение жгло сильнее. Гермиона бежала по коридорам Хогвартса, не чувствуя камня под ногами. «С Лавандой весело». Слова Рона били таранами в виски. «Легко. Понимаешь?» Да, понимала. Понимала, что ее сердце — разбитый сосуд, из которого сочится что-то липкое и постыдное. Она рванула на восьмой этаж, в самое глухое крыло, где факелы горели тускло, а тени были густыми и предательскими. Свернула за угол — и врезалась во что-то твердое, теплое, живое. Запах морозного воздуха, дорогих духов и чего-то напряженного, опасного ударил в нос. — Осторожнее, Грейнджер. — Голос. Низкий, знакомый, лишенный сладости. Драко Малфой. Его платиновые волосы были небрежно отброшены, а в серых глазах плавала тень излома. Он окинул ее заплаканное лицо ледяным взглядом, губы искривились в жестокой усмешке. — Бежишь от своего верного рыжего рыцаря? — Слово "рыцарь" прозвучало как плевок. — Или, наконец, прозрела? Уизли — тупое быдло, которое ценит только то, что само к нему прилипло. Как эта пустоголовая Браун. — Он шагнул ближе, его дыхание коснулось ее щеки. — Тебя он "никогда" не был достоин, Грейнджер. Ни на кнат. Его слова — острые, пропитанные ядом — вонзились в и без того открытую рану. Но странно... сквозь яд пробивалась горечь. Горькая, как полынь. Она отвернулась, кусая губу до крови. «Не здесь. Не перед ним. Не дай ему этого удовольствия.» — Заткнись, Малфой, — выдохнула она, голос — хриплый надлом. Он не заткнулся. Его пальцы схватили ее за подбородок, резко повернув лицо к себе. Кожа под его пальцами горела. — Правда жжет? Он бросил тебя, как отработанный свиток пергамента, ради первой юбки, которая ему улыбнулась. А ты... — его взгляд скользнул по ее мокрым ресницам, дрожащим рукам, — ...ты здесь. В слезах. Из-за "него". Жалко. До тошноты. Она вырвалась. Рывком. Сердце колотилось, как пойманная птица. Бежать. Прочь. Он не удерживал физически. Но крикнул ей вслед, резко, как удар кнута: — Восьмой этаж! Конец коридора! Стена напротив дурацкого гобелена с танцующими троллями! Думай о месте... где можно спрятаться! "От всего! От них! От себя!" Она бежала. Слепая от слез и ярости. Указанная стена отозвалась рождением дубовой двери. Выручай-комната. Она ворвалась внутрь. Пахло старыми книгами, пылью веков и... покоем. Комната создала библиотеку. Ее библиотеку. Полки до потолка с любимыми фолиантами. Глубокие кресла у ненастоящего, но теплого камина. Тишина. Звенящая. Она рухнула в кресло, вжалась в бархат, и рыдания вырвались наружу — горькие, скулящие, бессильные. Она не услышала, как открылась дверь. Услышала шаги. Подняла опухшее лицо. Драко стоял на пороге. В руках — две фарфоровые чашки. Пар клубился над ними сладковатым туманом. Он выглядел... нелепо. Без доспехов, без масок. Просто мальчик с какао. — Не отравлено. Проверено, — пробормотал он, ставя чашку рядом. Плюхнулся в кресло напротив. Уставился в огонь. Его пальцы нервно теребили манжету. — Уизли... — начал он, но голос сорвался. Он замолчал. Протянул ей платок. Чистый, шелковый, пахнущий чем-то холодным и чужим. Так началось "это". Не любовь. Перемирие. Хрупкое. Опасное. Они приходили. Иногда нарочно. Иногда — случайно. Сначала — молчание. Тяжелое, как свинец. Потом — слова. О дурацких заданиях Снейпа. О погоде за окном. Потом — споры. Острые. Яростные. О древних рунах, парадоксах времени, о темных артефактах, о гнилом Министерстве. Он поражал ее. Глубиной. Циничной прозорливостью под маской сноба. Она поражала его. Упорством. Самоиронией. Сияющей силой. Он звал ее догматиком, она его — аморальным циником. Но в этих битвах родилось уважение. Хриплое. Настоящее. Запретность висела Дамокловым мечом. Для нее — разрыв с друзьями, клеймо предательницы. Для него — гнев отца. Нечто страшное. Эта тень сплавляла их. Придавала каждому взгляду, каждому слову — болезненную остроту. Они были заложниками. Нашедшими отзвук в душе врага. Однажды, после спора о защите темными артефактами, Гермиона вскочила за книгой. Он встал помочь. Пальцы коснулись на корешке. Искра. "Ожог". Взгляды встретились. В его глазах — дикость. Признание. Он двинулся. Не медля. Властно. Рука обвила талию, притягивая. Губы нашли ее губы. Не нежность. Ярость. Требование. Отчаяние. Запретное влечение, тлевшее под пеплом вражды, вырвалось наружу огненным вихрем. Она ответила. Такой же яростью. Вцепилась в него, как в спасительный обломок в бушующем море. Книга рухнула на пол. Они не слышали. Мир сузился до жара губ, стука сердец, гула крови. Выручай-комната стала их вселенной. Где он был Драко. Мальчиком, задавленным страхом за мать, разрывающимся между долгом и отвращением. Умным. Саркастичным. Уязвимым. Где она была Гермионой. Не "грязнокровкой". Девушкой с огнем и болью. Его пальцы стирали ее слезы после кошмаров. Она видела ужас в его глазах, когда он, срываясь, говорил о шепотах Пожирателей в Малфой-Мэноре, о нарастающем безумии Темного Лорда. «Он приходит... Отец заставляет служить... Я не могу...» Она шептала ему о миссии Дамблдора, о страхе за Гарри, о грузе, грозящем раздавить. Любовь? Они боялись этого слова. Оно было хрупким для их пламени — смеси страсти, боли, отчаяния и глубочайшего понимания. Но это было сильнее их. Сильнее крови. Сильнее надвигающейся войны. Их единственная правда. Иллюзия рухнула весной. Воздух пропитался свинцом ужаса. Смерть Дамблдора на Башне разорвала замок. Гермиона видела Драко в ту ночь — бледного, дрожащего, с глазами, полными не торжества, а стыда и отчаяния. Их взгляды встретились сквозь дым. В его глазах — бездна. Их мир рухнул. Война пришла. *** Воздух Хогвартса гудел. Не от заклятий — от страха. Гулкий, натянутый до предела. Камни стонали под ногами, израненные первыми залпами. В нос ударили запахи: гарь, пыль, порох, соленый пот. Гермиона, помогая Флитвику чинить баррикаду у рухнувшей статуи, почувствовала взгляд. Колючий. Знакомый. Как прикосновение льда к шее. Она обернулась. Он стоял в тени глубокой арки, ведущей в сердце замка, туда, где копошились Пожиратели. Не в мантии еще. В темной рубашке и брюках, но вся его поза кричала о готовности к прыжку. Лицо — бледная маска. Неподвижная. Но глаза… Глаза были полем битвы. Страх. Решимость. Безнадежность. Стеклянный блеск обреченности. Сердце Гермионы сжалось, как в тисках. «Сейчас. Или никогда.» Она бросила камень, которым укрепляла щель, и пошла к нему. Мимо гриффиндорцев, не видя их. Мимо криков Невилла, не слыша. Весь мир — сузился до его серых глаз в полумраке арки. До запаха пороха и холодного пота, что витал вокруг него. — Драко. — Ее голос был чужим, сдавленным дымом и пылью. Она остановилась в шаге. До него — рукой подать. — Слушай меня. Сейчас же. — Она схватила его за рукав рубашки. Ткань была влажной, липкой. — Возьми мать и беги. Прямо сейчас. Через Тайный ход в Подземельях. Пока еще есть шанс! — Ее пальцы впились в ткань. — У тебя нет выбора? Сделай его! Спаси ее! Спаси себя! Пожалуйста! Он не отдернулся. Не рассмеялся. Его рука легла поверх ее пальцев, сжимавших рукав. Холодная. Твердая, как камень. Глаза метнулись в стороны — проверяли, не видят ли. — Слишком поздно, Грейнджер, — прошептал он. Голос был хриплым, обреченным. Обрывком. — Слишком поздно. Они везде. Он… Он ждет. Наблюдает. Если мы сдвинемся с места… — Он не договорил, но она поняла. По ледяному ужасу в его глазах. "Смерть". Немедленная. Для него. Для Нарциссы. — Отец… — Голос Драко сорвался. Он сглотнул ком. — ...он уже там. На передовой. Он Заложник. Приманка… для меня. — Его пальцы сжали ее руку с болезненной силой. — Бегство — смертный приговор. Для всех нас. Сейчас. — Но сражаться "за Него"?! — вырвалось у нее, голос сорвался на крик. Она тут же осеклась, оглянулась. Никто не слышал. — Это тоже смерть! Твоей души! Ты же "знаешь", что он творит! Знаешь! — Я знаю, что если Он победит… — Драко резко наклонился к ней. Его губы почти коснулись ее уха. Шепот был горячим, отчаянным, пахнущим страхом. — ...я не смогу тебя спасти. Никогда. — Его пальцы впились в ее запястье. Больно. — Ты – магглорожденная . Ты – его главная цель после Поттера. Ты – его трофей. Если Он победит… — В его глазах мелькнуло что-то жалкое, щенячье. — ...я буду бессилен. Как последний... Как раб. — Он втянул воздух, будто ныряя. — Поэтому беги. Не за меня. Не за идеалы. За свою "жизнь". Пока можешь. Уезжай. Далеко. Исчезни. Сохрани себя. Ради… — Голос сломался. Он не смог договорить. «Ради всего, что было между нами. Ради Выручай-комнаты. Ради нас.» Ее сердце остановилось. Замерло. Потом забилось с бешеной силой, громко, как набат, в ушах. Не от его прикосновения. От леденящего, как удар «Ледяного копья», прозрения. Он не просто оставался. Он "выбирал". Сознательно. Добровольно. Выбирал сторону Тьмы. Выбирал черную мантию Пожирателя. Выбирал подчинение Реддлу. Ради возможного шанса для матери. Ради отсрочки для отца-заложника. Он отрекался. От их правды. От их любви. От нее. От того мальчика в Выручай-комнате. Его страх за семью оказался сильнее. Сильнее их пламени. Сильнее всего. Она вырвала руку. Резко. Больно. Будто отрывала часть себя. Внутри все — чувства, мысли, боль, любовь — мгновенно сжалось, замерзло, превратилось в огромный, абсолютно гладкий шар льда. Холодный. Тяжелый. Смертельный. Под слоем этого льда бушевало пронзительное, всесжигающее презрение. — Ты уже выбрал, — прошептала она. Голос был тихим. Ровным. Мертвым. Как поверхность Черного озера перед бурей. — Ты выбрал их. Тьму. Рабство. Ты выбрал быть тем, кем тебя хотели видеть. Прощай, Малфой. Она повернулась. Не оглядываясь. «Не смей оглядываться.» Если бы увидела его лицо — эту смесь агонии, немой мольбы и осознания собственной гибели — она могла бы сломаться. Рухнуть. Она пошла назад. К баррикадам. К Гарри. К Рону. К свету. К своей гибели или победе. К своей стороне. Неся внутри ледяной шар ненависти. Он не звал. Не пытался удержать. Стоял в тени арки. Статуя. Высеченная из страха, обреченности и последнего долга. Ведущая вниз. В ад Пожирателей. Через час, когда зеленые молнии «Авада Кедавра» начали рвать небо над Хогвартсом, они стояли по разные стороны пропасти. Не просто баррикад. Пропасти жизни, смерти, выбора, искупления. Он — в черной мантии Пожирателя Смерти, лицо — белая, пустая маска послушания, палочка в дрожащей руке направлена куда-то в дым. Она — рядом с Гарри, палочка поднята, карие глаза — сплав стали, нечеловеческой боли и ледяного пламени ненависти к тому, во что он превратился. Их взгляды встретились сквозь клубы дыма, визг заклятий, крики умирающих. На миг. Один миг. В его глазах — немой вопль, мука, безвыходность. В ее — окончательный, бесповоротный приговор. Без жалости. Без сожалений. Ледяной. Любовь, едва расцветшая в тишине Выручай-комнаты, была растоптана, сожжена дотла в пламени этой войны. Остался пепел. Невидимые шрамы. Пропасть шириной в жизнь. И слова, что будут жечь их изнутри долгие, долгие годы, как незаживающие ожоги: «Ты уже выбрал» и «Сохрани себя». Начало конца. Или конец начала? Война знала только одно — пепел.