Realness

Говорят, Пенакония возвращается на круги своя. Слышал, тематический парк "Часы" обратно отстроили – и хер бы с ним. Покидать Риф потока сновидений мне и раньше не нравилось, а сейчас ещё и повод есть. Весомый такой повод, вполне соответствующий сторожевому псу. Из развлечений у которого на сегодня получилось пропустить пару бокальчиков и перекинуться последними новостями. Семья в бешенстве. Ещё бы им не быть. Усмехаюсь и долго роюсь по карманам в поисках ключей, пугая бродячих котов у двери. Вот уж не знаю, как там эти важные шишки будут договариваться друг с другом, а у пса задача простая – охранять. Я-то привык жить один, а теперь домой возвращаться в тягость. Уж лучше б женился, было б чего дома пожрать хотя бы. Поднимаюсь на третий этаж и с десяток секунд стою перед дверью, напрягая слух. С той стороны тихо. Может, уснул? А он вообще хоть когда-то спит? Сдаётся мне, что, когда я дома, он намеренно не закрывает глаза. Прохожу в полутёмную квартиру и закрываю дверь на ключ изнутри, не торопясь зажигать свет. В этом и есть моя ошибка. Я-то ищу забавно светящиеся жёлтые глаза в темноте. А их нет. Вот и ошибка – а ещё через секунду я плохо успеваю пригнуться, и плечо рассекает острая боль. Засранец. Я хватаю его за пояс обеими руками и перекидываю через свой корпус. Напал со спины, скотина, но спиной и приложился к кухонному столу. Наваливаюсь сверху и быстро перехватываю его руку, сжимаю слишком сильно, чтобы эта сволочь выронила сворованный нож. Блядский ангелок, да ты не умеешь с такими игрушками обращаться. И хватило же духу напасть. Он дёргается подо мной, шипя от нехватки кислорода, но я в два раза больше. Не вылезет. Нож гремит о пол, а я срываю с себя галстук и давлю эту гадину грудью, в то время как в полутьме ловлю его руки. Надо его обратно утихомирить. Жаль бить нельзя, помрёт ещё. Галстук годится, и я, наощупь наскоро перемотав его запястья, сразу же затягиваю. Слышится его жалобный болезненный стон. Дёрнувшись вперёд, я бью ладонью по выключателю и зажигаю свет на кухне. Вот и он. Зажатый на столе подо мной, взъерошенный и очень недовольный. Глава клана Дубов, Воскресенье. Ломает из себя жертву, морща лицо и выкручивая повязанные запястья. – Хоть не отгрыз себе руку, и на том спасибо, – хмыкаю на проступающие через малиновый галстук бурые пятна. – Сволочь, – гневно шипит Воскресенье в ответ. Вылез же, гад, из наручников. Стёр себе руки до крови, но выбрался. С такими то куриными лапками немудрено. Слезаю с него и молча волоку за собой. Он точно так же молча упирается, но быстро теряет запал из-за катастрофической разницы в силе. Приходится приматывать его обратно к батарее на галстук. Ангелочек разве что не хныкает, плохо прячет вселенскую обиду за остатками гордости. А галстук хороший, шёлковый. И всё равно мне не нравился, так хоть пригодился. Оставив Воскресенье привязанным в углу, ухожу заниматься своей раной. Гадёныш испортил жилет и рубашку, но кожу вспорол неглубоко. К славным побоям от дрессировки Сони уж никак не хочется героических шрамов от взбесившегося ангелочка с манией величия. Я заканчиваю кое-как обрабатывать порез, лениво бинтуюсь и мрачно гляжусь в зеркало, почёсывая щетину. Отстойный день, чтоб побриться. Подождёт. Бросив изрезанную верхнюю часть одежды около ванной, возвращаюсь в комнату и уже по привычке проверяю взглядом почётный угол. Сидит, уткнулся в локоть, лицо прячет. Королева драмы. – Эй, крылатый, – бросаю на ходу, направляясь к холодильнику. – Есть хочешь? А пить? Воскресенье всегда игнорирует эти вопросы. Вообще не понятно, чем он питается. Нервами моими. Я открываю холодильник и замираю, позабыв в ту же секунду, зачем туда лез. В голову ввинчивается вкрадчивый шёпот, а перед глазами всё идёт рябью. Вот же сука. Громко захлопываю дверцу и выпрямляюсь, но поздно. Ангелочек с победной улыбочкой поднял голову в углу и приосанивается, понимая, что сумел наложить своё благословение. Вязкий шелест в ушах ужасающе противно синхронизируется с рябящими бликами зрения. Обязательно обрадую его сестричку, что пернатый только для вида ломает трагедию и уже сумел восстановиться. Я опускаю взгляд и обнаруживаю, что банку с пивом таки машинально достал, теперь держа в руке. Точно так же машинально открываю с характерным пшиком. – Знаешь, оно ведь неприятно только для тёмных душ, – заговаривает Воскресенье, за секунду обретая знакомый надменный и довольный тон. – Будь твоя чиста, не кривился бы. Я еле сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза, и неспеша иду в его сторону. Чем я ближе, тем более явно тает его уверенность, но ангелочек храбрится. Усаживаюсь перед ним на подлокотник отвёрнутого кресла и демонстративно долго отпиваю, задирая голову. Смотрит уж слишком внимательно, постараюсь разочаровать его на все сто процентов. – Этот твой туман заставляет правду говорить, да? – Насмешливо вытираю губы тыльной стороной руки. – Коктейли у Шивон в баре работают так же и накрывают куда лучше. Воскресенье недовольно хмурится. Время для добивочки. – Я тебя обрадую, что нихрена не знаю. – Я усмехаюсь и отпиваю ещё пару глотков. – Принципиально запретил рассказывать мне что-либо. Чтоб тебя, убогого, охранять. Не дожидаясь ответа, допиваю, сминаю банку в руках и резко кидаю в него. Целился прямо в лоб, но Воскресенье дёргается, потому его уже далеко не белый костюмчик теперь ещё и на плече испачкан разводами. Он недовольно сопит, но нервы, похоже, сдают даже у таких неземных существ. Воскресенье дёргается ещё упорнее, пытается вывернуть связанные руки и в итоге с громким отчаянным выдохом ногой отпихивает банку прочь. Сейчас заплачет, честное слово. То ли пиво такое крепкое, то ли ангелочек уж слишком недоволен, отчего его силуэт расплывается перед глазами. – Семья избавится от меня? – коротко бросает Воскресенье, и его даже слегка жаль. Очень много боли и обиды в его голосе. – Я не знаю. Отвечаю честно, сохраняя свой обычный незаинтересованный вид. Вот бы не спросил, настолько ли мне плевать, умрёт он или нет. Говорить правду совсем не хочется. Обойдётся. – А с Зарянкой всё хорошо? – спрашивает Воскресенье чуть тише. Невероятно комично смотрится его техника допроса, пока сам он привязан к батарее у моих ног. – Да, – выдыхаю от немного прояснившегося сознания, когда благословение реагирует на правду. – Она решает вопросы с Семьёй. А ты, бешеный, сидишь у меня и не отсвечиваешь. Вот такой план. – Который ты, пёс Энигматы, мне не озвучил, а сразу заковал в наручники, – злобно шипит Воскресенье. – С тобой невменяемым уже Звёздный экспресс разговаривал. – Мне быстро надоедает вести с ним эти диалоги, потому не хамить даже не стараюсь. – Наразговаривались, что пришлось с Хором гармонии воевать и бить тебя по лицу ёбаным поездом. Не рассказывай мне, как дела вести, цыплёнок с комплексом бога. Клацает зубами, а укусить не может. Самодовольно ухмыляюсь, наблюдая за шоу, где на милом личике пролетает два миллиона эмоций в секунду. Наконец, Воскресенье очевидно решает не спорить и выбирает дальше изображать молчаливую драму, опустив голову. – У меня так-то плечо болеть будет, – продолжаю говорить, небрежно смахивая пепел, и Воскресенье еле успевает убрать и поджать ногу в красивом ботиночке. Ну весь красивый. Куколка, как и его сестра. Но какая же дрянь. – Столько возни, и ты сдаёшься? – насмешливо повышаю тон, немного невнятно звуча под догоняющим алкоголем. – Так славно боролся, порезал меня даже, и всё? Обидели птенчика? Он не реагирует, спрятав лицо за длинными волосами. – Эй, Воскресенье! – Чего ты хочешь?! Он моментально вздёргивает голову, испепеляя меня злыми жёлтыми глазами из-под растрепавшейся чёлки. Зажав почти выкуренную сигарету между пальцами, я понимаю, что его сраное благословение действует до сих пор. Что в глазах двоится от этих приходов, в ушах стоит шум, а вопрос задан. Так забавно. Этот чёрт в ангельской шкурке впервые спросил что-то, что лично меня касается, и сам удивлён не менее. Даже хитринкой в глазах поблёскивает, видно думает, что случайно нашёл способ меня проломить на вопросах о вечном. Я бросаю сигарету на пол, не меняясь в лице, и поднимаюсь на ноги, раздавливая подошвой окурок. Выпрямляюсь, отчего Воскресенью приходится задрать голову. – Я хочу, чтоб ты открыл свой рот снова. – Я засовываю руки в карманы и демонстративно расставляю ноги на ширине плеч, глядя сверху вниз. – А я туда вставлю свой член, и ты будешь послушно сосать и смотреть на меня своими глупыми красивыми глазками. Достаточно правдиво? Его глаза округляются, а я наконец-то чувствую, как отваливаются кандалы злоебучего благословения. Лучшее чувство, примерно как глоток пива с похмелья. Ангелок действительно открыл рот, но в словах не нашёлся снова, отчего я злорадно хмыкаю. Он ведь теперь знает, что я правду сказал. – Т-ты... – шипит Воскресенье в бессильной ярости, резко отводя взгляд и отворачиваясь. Он покраснел? Очень хочется задрать его голову повыше, да руку небось откусит. – ... в твоём духе ответ, грязная псина, – продолжает бормотать мой ангелок и шумно сглатывает. – Как ты смеешь, жалкий... Я замахиваюсь, но удар пролетает над головой Воскресенья. Так быстро, что тот и не понял, но я перерезал часть галстука, которая крепила его к батарее. Нахер этот галстук, всё равно не нравится мне. Опомнившись от испуга, Воскресенье пытается вскочить, а я резко вдавливаю его плечо обратно. Его колени разъезжаются, и теперь почётный член Семьи сидит у меня в ногах, со связанными впереди запястьями и в панике задрав голову. – Ты опять всё забыл, – говорю почти ласково, поглаживая его по голове. Какие же волосы у него чудесные. Белоснежные, густые, но мягкие-мягкие. За что мне такое счастье? – Что ты несёшь, мерзкое чудовище? – цедит Воскресенье сквозь зубы, но паника не отпускает его. Паника и смущение. Он заметно розовеет. Да и не смотрит толком на меня, глазки-то бегают туда-сюда, когда ширинка моя перед его носом. – Опустим прелюдии, птенчик, – говорю сквозь усталый вздох и грубо беру его лицо в руку. – Хватит болтать. – Но... Воскресенье давится собственным выдохом, когда я просовываю большой палец в его рот и красноречивей всех слов придавливаю влажный язык. Он теряет равновесие и вздёргивает связанные руки, чтобы опереться на меня. Опирается, как раз обеими ладонями на вставший под штанами член давит. Я ухмыляюсь до ужаса мерзко. Я умею быть противным. Его несчастные ладошки мелко дрожат. Я вновь задираю его голову, проталкивая палец ещё глубже. Его мягкие губы едва касаются пальца, горячее дыхание обжигает кисть, но подёрнутый туманом взгляд идёт трещинами сомнения в собственной святости. – Не ври только, что не умеешь. Я знаю, что умеешь. Я знаю. Потому неспеша расстёгиваю брюки свободной рукой и вытаскиваю напрягшийся член, ухмыляясь на то, как этот святоша смотрит на меня так страдальчески, а сам всё норовит подползти пальцами поближе к пышущему жаром стволу. Цепляется в итоге за отворот расстёгнутой молнии, будто снять штаны с меня собирается. Всё прекрасно умеет. Я давлю пальцем на всю челюсть, заставляя его раскрыть рот, и вставляю головку. Член приятно скользит по его языку, когда сам Воскресенье в слабом возмущении шумно выдыхает через нос, и я, напоследок дразняще зацепив пальцем изнутри его щеку, сразу же хватаю за затылок и придавливаю. Пусть не страдает, я не буду душить его своим членом, всего лишь не даю дёргаться. А Воскресенье сжимает губы вокруг ствола, отчего я торжествую. – Вот так-то лучше, мой ангелочек. Мой голос скрипит от возбуждения. Воскресенье будто пытается отстраниться, а я давлю обратно. В такую игру мы играем, а рот у него просто божественный, мягкий, влажный и горячий. Я спускаю руку ниже, двумя пальцами давяще потираю основание его крылышек, и те нервно дёргаются, чуть распрямляя белые перья. Дёргается весь Воскресенье, но я игнорирую и продолжаю, отчего наконец-то слышу сдавленный и жалобный короткий стон. Он всё же поднял на меня взгляд. – Продолжай, – бросаю сверху, уже не стараясь его держать, но давяще массажируя основание крыла подушечками пальцев. Воскресенье будто вот-вот заплачет. И глаза у него при этом вот-вот закатятся, а горячий рот плотнее обхватывает член, принимаясь отсасывать. С шумным вздохом я зарываюсь второй ладонью в его дивные волосы, убирая с лица. Говорят, мечты сбываются. Главное вовремя озвучить их по адресу. И когда только он успел заново научиться включать своё благословение... Он не даёт мне отвлечься от себя. Подстёгиваемый тем, что я втупую не отцеплюсь теперь от его очаровательного крылышка, Воскресенье почти давится и шумно выдыхает через нос сквозь тихие постанывания. Он сегодня напал на меня с ножом, но вместе с тем будто стал послушнее. Как бы такие раздёргивания не довели наше святое создание до новых мыслей об Апокалипсисе. Его повязанные руки соскальзывают по моей ноге, и в следующую секунду я заглядываю узнать, что он там делает. Почему вдруг стонет громче, опять позволив мне управлять его головой. Ухмыляюсь ещё шире, обнаружив, что Воскресенье обе ладони опустил между своих ног и слегка сжимает. – Тоже хочешь? – спрашиваю издевательски и сильнее сжимаю пальцы на крыле под новый жалобный стон. Воскресенье жмурится, краснея ещё больше. – Эй, птенчик, я спрашиваю. Тоже ласки хочешь? Хочешь этот член в себя? Он всё же распахивает глаза, но в ту же секунду с громким шелестом полностью закрывает крыльями лицо. Я на это только с издёвкой смеюсь и отстраняюсь, вытаскивая член из его рта. – Который раз, а всё невинность из себя строишь. – Я грубо цепляю его за локоть и подтаскиваю за собой под невнятные попытки сопротивляться, но добавляю намного мягче. – Иди-ка сюда. Пора осквернить тебя ещё разочек. Сквозь сопение поднявшийся на ноги Воскресенье пытается дёргаться, а я опускаюсь в кресло и продолжаю тянуть его к себе. – Чёртов пёс, – отрывисто выдыхает Воскресенье, на последнем рывке остановившись между моих расставленных ног. – Не смей так со мной... Конец его фразы тонет в возмущённом дыхании, когда я быстро расстёгиваю его брюки и одним рывком сдёргиваю вниз. Результат он никак не скроет – член стоит прямо перед моим лицом, а Воскресенье вскидывает руки, чтобы спрятать своё лицо от стыда. Крыльев ему не хватает. А я крепко берусь за его голые бёдра и притягиваю ещё ближе, после чего веду руки выше и задираю верхнюю часть одежды. – Такой весь беленький... – Я грубо поглаживаю его бока, приложившись щетиной к низу втянувшегося живота, – такой чистенький... – Даже в этой загаженной квартире от его нежной кожи пахнет чем-то свежим и дурманящим, и я еле сдерживаю смех, прекрасно чувствуя, как эта икона невинности якобы незаметно до конца выбирается из обуви и снятых штанов. – Так и просишь, чтоб кто-то испачкал. Воскресенье дёргает руки вниз, хватает меня за волосы, но в этот же миг издаёт громкий и жалобный стон, потому что я взялся за его член и слизнул с горячей головки выступившие капли. Жаркое дыхание меня почти оглушает, и Воскресенье реагирует вновь, яростно кусая губы, пытаясь задавить собственный голос, почти вырывая мне волосы с темечка, пока я издевательски медленно провожу языком по головке, буквально обездвижив его и заставляя дрожать от каждого прикосновения. Тем и лучше – я почти без труда заставляю его усесться лицом ко мне, и Воскресенье успевает среагировать только потом. Он упирается связанными руками в мою грудь, будто пытаясь убраться подальше, но сам едва дышит, потому что мой член прижимается к его бедру. – Почему ты говоришь все эти вещи?.. – шепчет Воскресенье, опустив голову, и его лица снова не видно за длинными волосами. – Хм? – иронично приподнимаю бровь. Он не в себе опять? Или я что-то таки сломал? – Почему ты... говоришь так... – Он бегло облизывает приоткрытые губы. – Мне нравились наши ролевые игры в содержание под стражей, пока ты не стал на меня нападать. Ломаешь сценарий, а мне нельзя? Я отрывисто и ядовито говорю чистейшую правду, даже благословения его сраного не надо. Воскресенье делает прерывистый вдох, сжимая тонкие пальцы. Он невесомо шепчет что-то ещё одними губами. – А теперь я хочу перейти к приятной части нашего вечера, – с нажимом в голосе продолжаю, дёргая его на себя, и крепко обхватываю за пояс под тихий стон. – Хватит болтать, Воскресенье. Я быстро облизываю пальцы, вынуждая его почти лечь на меня, и наощупь провожу ими между раздвинувшихся ягодиц. Сразу же надавливаю, неглубоко проталкивая внутрь, и съёжившийся Воскресенье подаёт признаки жизни. Он трётся лбом о моё плечо, скребёт грудь ногтями и выгибается, прижимаясь плотнее. – Галлахер... – Его голос звучит очень непривычно, наполненный одновременно томным желанием и непонятным испугом, но удивляюсь я другому. "Галлахер", говоришь? Не псина, не ублюдок? Что-то новенькое. – Ты всё помнишь?.. – всё так же растерянно выдыхает Воскресенье в моё плечо и мелко дрожит. Плохи дела. Скоро и я занервничаю. – Херни не неси, птенчик, – обрубаю моментально. – Лучше открой. В непонимании он поднимает голову и смотрит на мелкий тюбик смазки в моей руке. Я настойчиво проталкиваю пальцы второй глубже в него и почти рычу, но издевательски оскаливаюсь до клыков: – Открывай. Я знаю, где его цеплять. Чтоб делал так, как я хочу. И я плавно вставляю пальцы, давя на нужную точку внутри него, а Воскресенье давится тихими стонами и дрожащими пальцами связанных рук откручивает крышку. – Умничка, – почти мурлыкаю ему на ухо, когда дело сделано, колпачок с дребезжанием укатывается по полу, а ангелочек снова пытается спрятаться. Выдавливаю смазку очень щедро и с очень херовым углом обзора, отчего та стекает по копчику, прежде чем достигает пальцев. Воскресенье с новым жалобным стоном выгибается в спине. Действительно, я успел узнать, как ему нравится. Плохо, что сегодня я поторопился. Сегодня много чего ломает сценарий, помимо меня. – Какой послушный, молодец, – продолжаю вставлять пальцы быстрее, и те с характерным звуком входят намного легче. А что именно помнит сам Воскресенье? Паранойя подогревает все мои чувства, и теперь кажется, будто его тело точно что-то запомнило. Иначе бы он так не выгибался. Иначе не подставлялся бы, кусая губы и позволяя себя растягивать. Да и плевать. Вновь крепче хватаю его поперёк спины и приподнимаю, чтобы приставить к разработанному проходу свой член. Насаживаю настолько плавно и неумолимо, что Воскресенье становится достаточно трудно удержать. Он сбивается в дыхании, машет головой, но расслабляется и принимает член в себя с новым протяжным стоном. Нет, всё же лучшее чувство – именно это. Чувство, когда жаркое тело сдавливает мой член, выметая из головы ненужные мысли. Я расстёгиваю остатки его одежды, оголяю плечи и прижимаюсь губами к тонкой коже, грубо лаская член Воскресенья в руке. Он всё ещё держит повязанные руки перед собой, сцепив в замок, и я бы сказал ему ехидно, что молиться сейчас не время, но я уже особо разговаривать не могу. Меня поглощают его сбивчивые стоны. Я давяще целую его голую шею, распаляя всё более резкими движениями. Он поддаётся. Воскресенье поддаётся и пытается приподняться и опуститься сам, едва заметно, но близость наших тел его выдаёт. Я прикусываю кожу на его шее, а его крепко стоящий член сочится смазкой в моей руке. Похоже, пора. Теперь я сценарий не нарушаю. Я перекидываю его руки через свою голову, прижимаю к себе голой грудью и глубоко целую, растягивая это удовольствие. Лишая его лишних мыслей. Пусть он снова всё забудет. Вот бы он заново всё забыл. Он жалобно стонет в поцелуй, дрожит и почти выпрашивает новых движений, но зря – я и так не нуждаюсь в уговорах. Я на него почти накидываюсь, рыча в поцелуй, и звонко шлёпаю. Вставляю член самостоятельно, с обилием смазки легко входя внутрь горячего тела, и чувствую, как Воскресенье сгибает локти на моих плечах и зарывается пальцами в мои волосы. Он разрывает поцелуй и прижимается щекой к моему виску, сбивчиво дыша и целенаправленно подстраиваясь раздвинутыми бёдрами под мой темп. С ним что-то не так. Он всё помнит. Но мне уже плевать. Обнимай я его двумя руками, то наверняка задушил бы, но под давлением тел я всё равно продолжаю ласкать его член и давить натянутую головку большим пальцем. Его ломающийся голос кружит голову, подталкивает только сильнее врываться, довести его до безумия от острого удовольствия. Мне хочется не меньше. В погоне за его удовольствием, стирающим все раздражающие страдания с его милого личика, я не замечаю, как сам вхожу в раж. Как двигаю бёдрами всё быстрее и забываюсь, до боли впиваясь пальцами в его спину и не переживая, что кончу внутрь. Я совсем не против его испачкать. Я этого всегда хочу. Ангелочек уже потерял свой погаснувший нимб. Только белые крылья шелестят по моему лицу, и я слышу его голос, повторяющий моё имя сквозь мучительные стоны. До тех пор, пока это не кончится. Я дохожу до предела и кончаю, вдавив его бёдра в себя и не позволяя дёргаться. Я его заполняю, сдавливая член в руке, и помимо громких стонов прекрасно чувствую, что Воскресенье кончил следом, по неистовой пульсации во всём его теле и по влаге, стекающей на моих пальцах. Это расслабляет. Я откидываюсь на кресле, стремясь перевести дух. А этот дурной птенчик беззвучно плачет. Понятия не имею, от чего конкретно. У Воскресенья всегда масса причин, и я сомневаюсь, что жалость ему поможет. Сомневаюсь, что ему могу помочь я. Сомневаюсь, что в этом сценарии изначально прописали именно меня. Сомневаюсь, что этот сценарий когда-то вообще был. Говорят, Пенакония возвращается на круги своя. О том не дано знать псу, шатающемуся по обочине и выполнившему приказ. Я должен был исчезнуть сразу же после того, как исчезнет угроза от Семьи. Защитив наследие Часовщика, я покинул Мир Грёз. Воскресенье тихо всхлипывает на моём плече, обессиленно лёжа поверх моего тела. Я действительно покинул Мир Грёз. Вновь оказавшись на Рифе потока сновидений, полупустом и зацикленном, я сразу это понял. Обломки воспоминаний Галлахера не исчезают так быстро. Я молча провожу ладонью по мягким волосам и прижимаю дрожащее от слёз тело ближе к себе. Оказавшись на обломках, в кривом сценарии, где есть завязка и развитие сюжета, но никогда не наступает кульминации, а уж тем более развязки, я подумал, что всего лишь так сильно не хочу расставаться с Пенаконией. – Тише, мой птенчик, – хрипло проговариваю, продолжая гладить мягкую макушку. – Всё будет хорошо. Кто бы мог подумать, что вместо всей Пенаконии я не захочу отпускать именно Воскресенье. Даже если он сотворён из мемории, обрывков моих воспоминаний и осколков ненужных сценариев, но он мне дорог. Даже если он забудет обо всём на следующий же цикл. Даже если этот сценарий создал я сам, не обладая достаточной мощью Фикциологов истории. Сторожевой пёс выполнил свою работу и имеет право на утешительный приз.

***

Улица всё так же полупустая, а вечная ночь Рифа потока сновидений не имеет ни единого шанса кончиться. Алкоголь в местном баре всё так же неплох, а разговоры с посетителями всё так же не несут никакой смысловой нагрузки. Я ещё не решил, раздражает это или успокаивает. Стабильность – это не то, за чем я гнался, но нет ничего слаще неё в мире, скроенном по швам неумелыми петлями. Я не сомневаюсь, что могу легко сломать в этом хрупком сновидении что-нибудь, устроив, например, пьяную драку или... ... или не вернувшись домой. Я поднимаю безучастный взгляд на свой дом. Не помню, кстати, чтоб он у меня имелся. Но в этом сценарии уютное семейное гнёздышко выглядит именно так. Хмыкаю и ловлю на себе внимательные круглые глаза. Кошка сидит, обернув хвост вокруг себя, на столбике лестницы, ведущей к двери. Я прохожу мимо, и она провожает меня головой. Обычно я её пугаю ещё на подходе, заставляя кидаться прочь. С каких пор всё иначе? Напоминает ту чёртову синюю птицу, следящую за мной на Пенаконии. Только этого не хватало. Похоже, без сюрпризов не обойтись и сегодня. Я не прекращаю думать об этом, долго бряцая ключами перед дверью. Чего ожидать за ней? Сегодня мой прелестный птенчик не ограничится ножом и пустит мне пулю в лоб, как только переступлю порог, и тем самым закончит цикл побыстрее? Да, лучше б женился. Осторожно открываю дверь и сразу готовлюсь отбиваться. Высматриваю в полутьме намёки на засаду. Хорошо, что от раны на плече не осталось и следа. Плохо, что и этот сраный галстук снова на мне. Я делаю несколько медленных шагов и вхожу в комнату, попутно стараясь войти в роль. Там ведь страдающий узник заготовил новое выступление для своего мучителя. Но там всё иначе. Глава клана Дубов, Воскресенье, сидит в том самом кресле, закинув ногу на ногу. Не привязанный, не растрёпанный. Подозрительно спокойный. – Что это? – иронично усмехаюсь, засовывая руку в карман. – Я сегодня могу рассчитывать на ужин? – Добрый вечер, Галлахер, – подчёркнуто холодно, но вежливо говорит Воскресенье. Ну вот и всё. Если не переломал, то точно сбил к чертям этот ебучий сценарий, и теперь ангелочек будет исполнять мне рандомные эмоции. Стараюсь не подавать виду, разве что хмурюсь сильнее. – Здравствуй, – прикрываю рот, показательно зевая. – Если думаешь, что послушным отпущу тебя быстрее, то не сработает. – Оставь это, – сразу же отвечает он. – Ты прекрасный актёр, Галлахер, но пьеса окончена. Я молча приподнимаю бровь. Даже медленно подхожу ближе, чтобы лучше его разглядеть. Догадки роятся в моей голове, обретая единую форму, и от этого не радостно. Даже наоборот – от этого нечто холодное недовольно расползается по внутренностям. Неужели... – Видишь ли, я заснул ненадолго, – заговаривает Воскресенье, поднимаясь с кресла. – И мне приснился кошмарный сон. Мне нечего на это ответить. Я могу только наблюдать за ним, медленно отводящим взгляд. – Мне приснилось, что чёртов пёс Энигматы держит меня в плену и измывается, как его чёрной душе угодно. Мои догадки верны. Но я не спешу говорить. Если честно, я очень злюсь. Это буквально первая моя эмоция. Как будто вырвали из зубов любимую игрушку, и теперь любой ценой надо схватить её обратно, но не получается. – Поначалу я думал, что это заслуженно, – тихо говорит Воскресенье, не глядя мне в глаза. – Что я наказываю себя сам. Что в какой-то мере... искупаю свой "грех". Его губы презрительно кривятся. Мне от того не менее противно, а ещё до бешенства больно и обидно. Блядский ангелок. Как же я тебя ненавижу. – Но я не сразу осознал одну важную вещь. – Воскресенье медленно переводит золотые глаза на меня, внешне безучастного, но внутри сгорающего от неистовой злости. – Есть только один Галлахер. Презренное, но идеальное создание, принадлежащее только этому зыбкому миру. Можно спроектировать свой пузырь грёз, но нельзя добавить туда его копию. – Просто архитектор из тебя такой же херовый, как и главный злодей, – рычаще выплёвываю каждое слово, хоть он и прав. Этот сценарий не был поломан. Этот сценарий изначально принадлежал не мне. Но моё участие в нём оказалось незаменимым. Глаза Воскресенья на секунду распахиваются шире, повстречавшись со злостью в ответном тоне, но он тут же возвращается к спокойствию. – Не правда ли, забавно, что пленником был я, а на самом деле им оказался ты, застрявший в моих сновидениях? – Он улыбается одними уголками губ. Меня скоро это конкретно выбесит. – Я мог свалить отсюда в любую секунду, пернатый. Слова выходят из меня раньше, чем успеваю сдержаться. Как же я тебя ненавижу, надменная сволочь. – Что ж не ушёл? – всё так же вежливо интересуется Воскресенье. Я готов испепелить его одним взглядом. Он издевается. Верни мне моего вечно страдающего, раздражающе ноющего, но трогательного и чувственного ангелочка. – На что ты так злишься? – Воскресенье слегка сдвигает брови. – Тебе не кажется, что это мне уместнее злиться, а не тебе? Верни мне его. Не смей. Быть. Им. – Ты унижал меня, – ещё больше заводится Воскресенье от моего злого молчания, – глумился, издевался надо мной и... – И мы трахались каждый ёбаный раз, – рычу сквозь зубы, делая шаг и нависая над ним. – А потом ты, сволочь, изображал амнезию и со вкусом ебал мой мозг. Раз за разом. Двигаться очень сложно. В меня будто насыпали гору битого стекла. Но я всё равно отхожу от него, замолчавшего и опустившего взгляд, так сильно напоминающего рассыпающийся образ... и достаю сигареты, пытаясь осмыслить эту ситуацию. Чиркаю зажигалкой, но она не загорается. Пытаюсь ещё раз. А она не загорается в трясущихся пальцах. Какая же тварь. Меня переполняет злость, сбивая дыхание. И я ненавижу блядского Воскресенье не за его холодную отстранённость, не за его трюки и обман. Я ненавижу его за то, что он есть. Нелогично, бессмысленно, вслепую и яростно. – У каждого ведь есть право на наивную иллюзию, – тихо говорит Воскресенье, с коротким стуком каблуков аккуратно подходя ближе. – Хоть какую-нибудь. Может, кому-то слаще реальности стал мир, где есть хоть какая-то иллюзия возможности ещё раз увидеться с сестрой. Наблюдать что-то, кроме темноты. Ощущать что-то, кроме опустошения. Я неотрывно смотрю на погасшую зажигалку, слушая мягкий шелест крыльев, и ярость во мне тухнет так же окончательно, как и эта любимая, но сломавшаяся вещь. Воскресенье кладёт свою ладонь на моё запястье. Перчатку даже снял, засранец. Его кожа всё такая же мягкая. Вместо ярости приходит тупая и зудящая боль. – Ты не веришь, что этот сон был моей мечтой, а не случайностью, – продолжает Воскресенье, и мне так отчаянно хочется, чтобы он заткнулся. – Представь себе реальность. Представь реальность, в которой ты ненавидишь просыпаться. Представь реальность, где ты ненавидишь свой организм за саму возможность высыпаться и просыпаться, мечтая поскорее вернуться... сюда. Я тихо хмыкаю. Вот уж действительно, если этот свинарник и маньяк-похититель кажутся ему раем, то могу себе представить, что с ним стало. Губы кривятся, отказываясь усмехаться, и я чувствую только нарастающий груз в груди. Неужели я так искренне переживаю о судьбе того, кого должен был остановить? – Я не хотел никого убивать, – потеряно шепчет Воскресенье, и его пальцы подрагивают на моей руке. – Я хотел, чтобы все были счастливы. Я ничего в жизни не хотел больше, чем счастья для них всех. Но они ненавидят меня... Очаровательно. Главный пастырь Пенаконии решил исповедаться псу вроде меня. Я коротко защёлкиваю зажигалку обратно и опускаю руку, за которой опадает рука Воскресенья. Моё сердце вот-вот разорвётся. – Я играл здесь роль, которую ты мне дал, но меня переубеждать нет смысла, – заговариваю скрипучим голосом, поднимая на него мрачный взгляд. – У тебя был план, ангелок. Своя идеология. И нашлись люди, которые были с ней не согласны. У них был свой план. Ты бился до конца, но проиграл. И неважно, кто прав. Просто так бывает. Я говорю сейчас совсем крамольные вещи, за которые легко могу быть стёрт с концами. Но, сложенный из мудрости поколений, противостоящих Семье, я хочу донести до Воскресенья эту мысль. – Ты вёл дебаты там, где всё решала сила, и давил силой, когда говорить пытались с тобой. Но ты ни разу не отошёл от своих принципов. – Я вздыхаю, глядя уже с едва проглядывающимся сожалением. – Потому ты и слишком хороший мальчик. Самый отстойный главный злодей за всю историю Пенаконии. Он молча смотрит в ответ. Такой крохотный на фоне меня, но такой сильный. – По крайней мере, я теперь знаю, что ты всё ещё жив, – добавляю тише. И никаких сраных благословений не надо. Я сам себя сдал. Воскресенье будто отмирает и делает прерывистый вдох. – У меня появился шанс пожить дольше, – едва слышно говорит он и опускает взгляд. – И раз я уж слишком поздно понял, что... попросту не мог выдумать тебя, то... решил сообщить лично. Больнее мне всё равно уже не будет. Я только принимаю этот горький факт, глядя, как нервно трепещут его очаровательные крылышки. У него появился шанс выжить. Возможно, он сбежит. А моя пьеса окончена. И мне тошно от безысходности этой ситуации, где мы молча стоим друг напротив друга и не находим слов для прощания. Как же я тебя ненавижу, блядский ты ангелочек. Я дёргаюсь вперёд и хватаю его в объятия. Сжимаю со всей злостью, а после целую, как в последний раз. Это и есть последний раз, где трескается и разваливается его ледяная защита. Где Воскресенье отчаянно жмётся в ответ, и я отказываюсь его понимать. Я запрещаю себе думать, что эта надменная сволочь могла что-то чувствовать. Мне будет легче его ненавидеть. Нет, не смей опять реветь, дурная ты крылатая голова. Не смей напоминать мне, что всё время это был ты. – Ты настоящий... – горестно шепчет Воскресенье в мои губы. – Почему же, за что ты такой настоящий... Мне хочется резко сказать, что я не могу быть настоящим. Что я мерзкое создание, плод тысячи воспоминаний, отвратительная мерзость – по лично его нескромному мнению. И по факту. И по факту я, совсем как настоящий, способен чувствовать боль и злость от неизбежности нашего расставания. У него есть выбор, и он пойдёт дальше. Он лишил выбора меня, желающего остаться здесь. С ним. Я отодвигаюсь прочь, но дурной Воскресенье ужасно по-дурацки отчаянно обнимает мой торс и снова целует мои губы. Я этого не вынесу. Я обнимаю его за плечи и целую в ответ, теснее сгребая в объятия. Ненавижу тебя, мой родной крохотный птенчик. Надеюсь, у тебя всё будет хорошо. – Скажи мне, что мы ещё встретимся, – сбивчиво шепчет Воскресенье и коротко всхлипывает. – Как же резко я стал тебе нравиться в шаге от порога, – отвечаю сквозь едкую иронию и долбящую тупую боль. – Скажи! – настаивает он, хватая моё лицо в ладони. Ну ты и тварь, Воскресенье. Уходит моя ненависть, уходит даже горящая раздражающая злость, когда ты так на меня смотришь. Мой милый маленький ангел. Ты требуешь невозможного. – В Мире Грёз никто по-настоящему не умирает, – кладу ладонь на его затылок, и мы мягко прижимаемся лбами. – Не помри в своём полёте, птенчик. И тогда мы встретимся снова. Наверное, мне, как и ему, нужна какая-то вера. И мне становится немного легче от собственных слов. Я слышу, как Воскресенье делает новый прерывистый вдох и замирает. Он медленно кивает головой.