Love notes

13 июня, 04:12 утра. Где-то в (слово тщательно выскоблено лезвием, а затем для верности зачеркнуто) Небо едва подернулось рассветной дымкой, когда мы с мамой выбрались из теплого нутра поезда, умчавшего нас на край света. По крайней мере так мне казалось, когда сквозь клубы белоснежного пара стало видно окрестности – необъятное, шелестящее от ветра пшеничное поле, с виднеющимся где-то вдалеке темно-зеленым лоскутом леса. Мы страшно устали от путешествия - после ночи, проведенной на жесткой скамье в вагоне третьего класса, ныл, казалось, каждый мускул. Я взглянул на мать, такую изможденную и грустную в своем скромном мериносовом платье. Мы вдвоем были в черном – донашивали траур по отцу, который согласно тщательно продуманной легенде погиб, бросившись пьяным под омнибус. С собой у нас была лишь пара сундуков и узелок с едой, наскоро собранный плачущей служанкой Розали перед нашим спешным отъездом из П. Затем был долгий путь до пансиона. Мама так и сказала, «пансион». Что-то вроде летней дачи, но только для женщин и их отпрысков. Старый скрипучий фиакр потряхивало на ухабистой дороге, да так, что я не мог написать и строчки. Глядя на мои отчаянные попытки, мама тихо посмеивалась. Я люблю, когда она улыбается, но в последние годы это стало такой редкостью, что теперь мне самому проще прятать за буржуазным равнодушием все хорошие и светлые чувства. Длинное белое здание показалось спустя пару часов тряски по разбитой пыльной дороге – пансион окружала пышная зеленая полоса деревьев, частично закрывающая от любопытных глаз берег небольшого озера. То здесь, то там виднелись группы детей в разноцветных шляпах и панамах, с визгом играющих в высокой душистой траве. Мама пристально смотрела на меня, будто желая проникнуть в мысли. Сомневалась насчет моей выдержки? Переживала? За окном промелькнула решетка высокого забора, вдоль которого тянулись буйные побеги клематисов. Колеса зашуршали мелким гравием, и теперь можно было явно рассмотреть лужайку перед главным входом – тщательно прибранную и подстриженную. На ней расцветали красная герань и белые левкои, а дальше, в глубине сада, бросала густую прохладную тень группа ив и вязов, листья которых дрожали при малейшем дуновении ветерка. «Ивовый приют» - значилось на блестящей медной табличке у высокой колонны. Ну здравствуй, новое пристанище. Надеюсь, здесь к нам будут благосклонны.

***

Обратные стороны листов меню, позаимствованные из столовой: Вчера сжег все записи за апрель и май, которые брал с собой. Мама курила, и мы вдвоём смотрели, как рассыпаются искры и пепельными мотыльками взвивается в ночной воздух то, что когда-то было обрывками бумаги и чернилами, словами и мыслями. Мама спрашивала, не жалко ли. Ни капли. Если из этих клочков ничего не взросло, значит нужно вырвать сжечь отпустить. «Избавляться от старого, чтобы дать место новому» - она часто это говорит, не только мне. Я хотел бы вырвать из груди ноющую тоску и заполнить костяную клетку цветами. Но пока не получается. Я обещал тебе, что никогда не прекращу чувствовать и сочинять. Но на горькой почве, облитой слезами, ничего, увы, не прорастает. Я устал. Я скучаю, отец. Сегодня уехало сразу три семьи. Важная матрона с четырьмя дочками. Строгая дама, похожая на птицу, и её шумные двойняшки-десятилетки. Худенькая тихая барышня с младенцем. Прощались долго и так же долго обнимались. Благодарили. Кому-то хватает месяца. Кому-то победить своих внутренних демонов и исцелить ноющие раны не хватит и целой жизни. Но в глазах покидающих «Ивовый приют» я всегда вижу надежду. Однажды нам тоже обязательно станет легче. Я не вышел прощаться – прятался за книгой и наблюдал с балкона второго этажа. Провожал их несметные саквояжи, шляпные коробки, корзины и узелки. Двойняшки подрались. Дочери пытались помочь, но только мешались. Юная барышня, не выпускающая щекастого малыша из объятий, расплакалась у мамы на груди – напоследок и явно с облегчением. Полчаса хаоса – и от них осталась только дорожная пыль, затихающее фырканье лошадей и моя мама, машущая им вслед. Никто из этих детей меня не вспомнит, как бы до этого мы не клялись писать друг другу – и к лучшему. Хочу, чтобы они забыли об этом месте и о нас с мамой. Запомнили только лето. Гудение пчел. Прохладу в ивовой тени. Сверкающую гладь озера. Игры на свежем воздухе. Вкус сливочных эклеров и остывший чай. Зной и ритмичный стук дождя по черепице. Что в один день их мамы смогли снова улыбнуться. Продолжили жить дальше. А некоторые – заново. Записи на неаккуратно согнутом пополам акварельном листе. Почерк неразборчивый - писали в темноте. Посредине листа размазанный карандаш - чей-то оставленный адрес нечаянно стерла горячая ладонь: Просыпаюсь среди ночи от ощущения грозы. Она ещё не обрушилась на пансион праведным гневом, но я предвкушаю её приближение. От духоты снятся кошмары – заставляю себя встать, распахнуть балконные двери, но воздух густой и липкий, как вымокшая на спине сорочка. Сажусь на полу ожидать – в кромешной тьме, далеко за пределами всех чувств осязания, мелькают росчерки молний. Но гроза вновь оставляет меня в дураках и обходит нас стороной. Не замечаю, как засыпаю, прислонившись спиной к ножке кровати. Хочется, чтобы и внутри меня случилась гроза. Настоящая, с громом и рокотом, с опасными всполохами, со сплошной стеной ливня. Безумие. Разряд. Вспышка. Ударила в самую мякоть и запустила замедлившееся сердце. Но хаос меня щадит. А, быть может, наказывает. На рассвете, сквозь дрему прихожу к осознанию - я не помню, что за число и день недели. Лето было вчера. Лето будет сегодня и завтра. Эта сонная мысль почему-то радует. Сколько бы лето ни обманывало ложными надеждами - я люблю его так же сильно, как если бы не вырос. Обратная сторона пустого бланка лекарственного предписания: Утро. Снова тайком курил в её кабинете. Мне нравится эта игра – она делает вид, что не слышит запах табака (ещё бы – я весь пропитался дымом её собственных самокруток и парфюмированными маслами её пациенток подруг), а я делаю вид, что продолжаю быть примерным, хоть в это никто и не верит. Забавно, будто курение может сделать нас ближе к тебе. Я скучаю по последнему лету, что мы провели здесь. Вместе, ещё полной семьей. По тому, как ты сидел над текстом до глухой ночи. Как утром за кофе читал то, что удалось отобрать у меня – до того, как я вспыльчиво разорву то, что не понравилось. Не представляю, как тоскует мама. И если она до сих пор молится и говорит, что отпустила, что готова жить дальше – она врет. Никто из нас не отпустил. Только я больше не молюсь. Просто знаю, что ты там. Пусть я растерял все свои слова и рифмы - сегодня снова попробую писать. Как и каждый день до этого. Лицевая сторона бланка лекарственного предписания: Мамин кабинет всё ещё лучший наблюдательный пункт. Сегодня из новеньких только одна семья – тоненькая (кажется) японка и её сын-подросток – они прибыли утром. Никогда не видел столь лаконичный багаж. Какая же она красивая! О таких только в томиках поэзии или на сестринском посту в лечебнице для душевнобольных. И какие же грустные её черные глаза - без слёз, но плачут навзрыд. Надеюсь, мама ей поможет. У её сына такие же агатовые глаза.

***

09:45 утра. Пансион Нам выделили комнату во втором этаже. Радушная хозяйка пансиона, госпожа Бош, с нетерпением ждала, пока мы уносили свои скромные пожитки наверх, и спешно умывались с дороги. Это была живая энергичная брюнетка, небольшого роста, с крупными и правильными чертами лица. Возраст её не поддавался определению: можно было дать как сорок, так и тридцать лет. Очевидно, что письмо, которое я втайне относил за неделю до этой поездки, предназначалось ей. Завтрак был вкусный. Кофе подали в маленькой гостиной, выходящей большими, до пола, окнами прямо в поле. Все столики внезапно оказались заняты – дамы с детьми, почтенные старушки и ни одного мужчины. Только мальчики среднего и младшего возраста. Кажется, я самый взрослый из них здесь?… После все лениво разбрелись по комнатам. Часть людей двинулась на улицу – солнце здесь поразительно яркое, а воздух сухой и жаркий, терпко пахнущий травой, цветами и теплым раскрошившимся деревом. Мама смело шагает во двор, даже не сменив дорожного платья – а я выскакиваю следом, едва поспевая (она впервые даже не оборачивается на меня?). Изящный перкалевый зонт, под которым мы в итоге прячемся, отбрасывает затейливую вязь тени на расстеленное на траве покрывало. Мама мягко улыбается – забавно, что мы с ней сидим вот так, прямо на земле. Неподалеку слышится смех и громкие восклицания – маленькие постояльцы затеяли возню, мелькая между деревьев пестрыми пятнами – узорчатыми, полосатыми, в красный горошек и желтую полоску. Целое буйство красок здесь почему-то тоскливо напоминает мне о сером, безжизненном пейзаже города, в который рано или поздно нам придется вернуться. Спустя час я принес для мамы стакан холодного лимонада, а для себя - книгу и этот дневник. Захотелось немного упорядочить мысли, пока есть свободное время.

***

Заметки на полях страниц, вырванных из книги о воспитании мальчиков: Пока завтракали, довелось услышать беседу новенькой дамы и хозяйки пансиона. Только обрывки, но и от них тошно. Стараюсь не вслушиваться, но всматриваюсь – в маленькие синяки на тонких запястьях. В то, что даже рядом с радушной госпожой Бош, сын незнакомки становится так, чтобы броситься на любую угрозу. Защитить от опасности. Комок в горле от её тона. Будто привыкла всегда извиняться. Пытаться стать меньше. Незаметнее. Тише. Сжимаю зубы от злости так, что ноет челюсть. Что бы у них ни случилось – они этого не заслужили. Как и каждый из гостей «Ивового приюта». По обыкновению вся наша пестрая и такая разномастная компания высыпает на берег – под зонты и трепещущие ветви. Провожаю маму до её любимого полосатого шезлонга и собираюсь познакомиться с новеньким, но она меня тормозит. Как обычно прикидывается ворчливой и тычет пальцем в мою щёку. «Не спугни. Им нужно привыкнуть». Вынужденно соглашаюсь – я помогал здесь многим, но ей, наверняка, виднее. Чувствую на себе взгляд чёрных глаз – красивая женщина с сыном расположились почти рядом. Я шутливо кусаю маму за палец и получаю затрещину – кажется, новенький в ужасе. Забавный. Если я не узнаю в ближайшие пять минут, что он так самозабвенно пишет – умру от любопытства. Спасибо, Господи, что дал нам бадминтон. Я играю хорошо. Даже слишком. Ещё бы – за все прошедшие сезоны никто не отказал мне в игре. Но когда я нарочно выбиваю волан по кривой дуге – прямо в услужливо подставленный разворот дневника – мама не может остановить ни ветер, ни меня. Не могу сказать, что знакомство проходит удачно – новенький молчит, внимательно рассматривая меня исподлобья. Благо, ситуацию спасает его деликатная спутница. Остается надеяться, что мой торопливый монолог они выслушивают не только из вежливости. Я приношу извинения. Представляюсь – кажется, даже несколько раз, корейским и английским именами. Представляю свою маму. Обещаю, что мы им поможем – обязательно. Рассказываю, что воздух здесь – целебный, люди – славные, и что госпожа Бош собственноручно творит самые вкусные на свете сконы и трайфлы; что библиотека полна изданий для всех возрастов, а раз в несколько недель у нас случаются танцы и музыкальные вечера. Что если им потребуется помощь – любого толка – я буду рядом. Здесь достойная охрана, и никто не потревожит их покой – в «Приюте» можно оставаться столько времени, сколько потребуется уставшей душе. В качестве признательности я получаю легкую улыбку и взгляд, способный расцарапать в кровь. Оливер – вот кого я вспоминаю. Когда папа принес его, завернутого в пиджак, он был совершенно дикий, размером с ладонь и свирепый, как тигр. Три исполосованные пары рук, недели мягких разговоров, разнообразных угощений и лакомств для котят, несметное количество порванных рукавов и одна уничтоженная кухонная рукавица, пять выпотрошенных тканевых мышат и одна разбитая кружка (любимая), бессонные ночи, несколько изматывающих купаний и приемы лекарств от паразитов – нам пришлось пройти долгий путь к его крошечному, испуганно колотящемуся сердцу, прежде чем вся наша умаявшаяся троица заслужила доверие и любовь. Полагаю, этот подход подойдёт.

***

11:10 утра. Пансион Стоило только достать карандаш – и на страницу дневника приземлился слегка подранный волан, потерявший в активных играх несколько своих растрепанных ярких перьев. Я не успел даже протянуть за ним руку – внезапная смуглая ладонь ловко подхватила нарушителя спокойствия под слишком громкие, смешливые извинения. Его зовут Питер (остальные имена я не разобрал из-за шума в ушах). Он…очень интересный юноша. Очевидный уроженец стран Азии, он приехал сюда на лето вместе с мамой. Оказалось, они здесь каждый сезон – госпожа Хан помогает женщинам и детям обрести душевный покой и на время укрыться от проблем. Вот бы я умел рисовать. Почему-то захотелось запечатлеть его здесь, на полях в дневнике: круглые карие глаза, светящееся искренней радостью лицо, словно наполненные изнутри солнцем непослушные каштановые кудри; его медовую гладкую кожу, перепачканную землей и травой одежду, неряшливо висящую на нескладной фигуре – уже не мальчишки, но еще не взрослого. Он похож на местного озорного духа, по ошибке ворвавшегося в наше с мамой укрытие. Он взахлеб рассказывал о себе. Тараторил так быстро, что я едва успевал разобрать слова. Низкий, уже сломавшийся и с приятной хрипотцой голос так идеально вплетался в общую симфонию летних звуков этого жаркого полудня – детского смеха, мягкого шелеста листьев, далекого плеска озерной воды…Я, кажется, просто молча смотрел, не веря своим глазам. Как неловко. Это было невежливо. Мама легонько толкнула меня в спину, негромко предлагая представиться в ответ. Собственный голос оказался таким холодным и чуждым окружению, что я запнулся, и в итоге замолк снова. 13 июня, 21:20 вечера. За ужином мы сели на веранде с резными канделябрами – уже начинало темнеть, и свечи дрожащими огоньками уютно разгоняли сумерки. Эти идеально-белые, выглаженные скатерти, целая, без сколов, посуда, ароматный чай в тонком фарфоре (мята, лимон, имбирь, немного чабреца?) и запах домашней еды из столовой - всё невольно наполняет давно позабытым спокойствием. Думаю, мама чувствует это тоже. Она почти перестала вздрагивать от громких возгласов за спиной, и даже доедает свои крошечные порции в тарелке. Но нож я по старой привычке держу совсем рядом, укрыв его блестящее лезвие краем кружевной салфетки. Когда подали десерт, к нам за столик вдруг подсели. Крепкая, статная женщина в мужском летнем костюме и…её сын, так неаккуратно играющий в бадминтон рядом с нами днем. Я насторожился – маме всё ещё была нужна поддержка в общении с чужими людьми. Но обычно такая робкая и тихая, она с удовольствием разговорилась с новой знакомой, да так, что они вдвоём почти перестали обращать внимание на нас, сыновей. Чем и воспользовался Питер – с серьезным видом он опустил кусок сладкой бриоши прямо в чашку с чаем. В ответ на мой красноречивый взгляд он только усмехнулся, удобнее разваливаясь на стуле. Кто тебя воспитывал? Однако было видно, что его умыли, и даже попробовали пригладить щеткой торчащие в разные стороны, ещё слегка влажные кудрявые вихры. Круглые щеки красиво розовели там, где особенно усердно оттирали пятна на лице. Питер беззастенчиво разглядывал меня в ответ, целиком запихивая размоченный чаем сдобный хлеб в рот. Я поймал себя на том, что в его присутствии чувствую себя странно. Мне хочется, чтобы они ушли. Оставили нас с мамой вдвоем, так, как было привычно и хорошо. Но одновременно я почему-то рад, что снова могу видеть его так близко.

***

Исписанная с двух сторон салфетка. Некоторые слова не разобрать из-за бурых пятен, пахнущих виноградом: Ужин проходит как в тумане. Саяко (новенькая леди) ужинает вместе с сыном на веранде. Сквозь ажур занавесок и стекольные блики наблюдаю за их трапезой. Как глупо. Я представился ему всеми именами, но забыл спросить, как зовут его самого. Тяжело усидеть на месте, когда приходится ждать «удобного случая». Мама смеется и говорит, что не видела меня таким увлеченным с прошлого года. Уверен, ей кажется. В отместку отпиваю вино прямо из её бокала. До дна и, кажется, зря. Через десяток минут становится слишком жарко. Месть или совпадение, но мама ведёт меня прямо к их столику – я так глубоко нырнул в свои мысли, что не осознал в какой момент мы под руку, как самые примерные и добропорядочные аристократы абсолютно беспардонно приземляемся за их столик. Минхо. Его зовут Минхо. Ему исполняется девятнадцать этой осенью, он старше меня всего на год и последние несколько лет, как и я, обучался дома. Это и вся полезная информация, которую я успеваю получить в награду за терпение, прежде чем разговор пройдет все этапы, принятые в обществе. Светские беседы никогда не были моей сильной стороной, как я ни старался постичь искусство говорить ни о чем. На мой взгляд, это нужно лишь для того, чтобы усыпить бдительность и выведать по-настоящему интересные вещи. Я выжидаю. Вынужден признать, наши с мамой методы завоевания доверия всё же отличаются. Госпожа Хан всегда просит меня быть деликатней. Слушаю ли я её? Разумеется, нет. Вино в моей крови, видимо, что-то меняет во взгляде - мой новый знакомый одновременно насторожен и… заинтересован? Занятно - мы едва ли обменялись парой этикетных фраз, но мои намёки на побег он понимает мгновенно и без слов. Любопытство побеждает осторожность. Я вижу это в его хитрой усмешке. В грации, с которой он, точь-в-точь настоящий кот, выскальзывает из-за стола и устремляется за мной в спасительную прохладу летней ночи.

***

13 июня, 22:40 вечера Это было так безрассудно. Питер увлек меня в сторону озера за руку, умело убаюкав чувство самосохранения приятной беседой – от его бархатного низкого голоса в районе живота что-то натужно задрожало, и мне стало абсолютно всё равно, о чем слушать, лишь бы он не переставал звучать. Однако с каждым шагом мы приближались к воде, и волнение прорывалось сквозь горячечное блаженство прохладными порывами ветра. Не был ли я моряком, слишком легко поддавшимся сладкому пению сирены? Леденящее чувство ещё сильнее продрало вдоль спины, когда хлипкая лодочка у причала опасно качнулась под нашим весом. Признать вслух свой ужас не позволила гордость, но стоило Питеру оттолкнуться от берега, как я спешно опустился на низкую скамейку, чтобы хоть немного скрыть постыдную дрожь в коленях. Вцепившись в плавно раскачивающееся суденышко, я мелко трясся, словно пойманный хищником несчастный кролик. Черная вода, поблескивая оловянным зеркалом, тихо плескалась за бортом и под веслами, обманчиво притворяясь безопасной. Ветер стихал. Проклятье. В последней попытке приглушить страх, я сделал слишком большой глоток прямо из горла так кстати лежащей на дне лодки бутылки. Вино из Оверни, густое и красное как кровь, почти мгновенно ударило в голову и весело закружило бледные звезды над головой – они задрожали, закружились хороводом и потянулись нитями. Я, кажется, не был слишком пьян, но по телу разлилась приятная истома, а веки отяжелели. На берегу острова мы оказались как по волшебству. Разговоры...о чём? Мы пили ещё? Прикосновения. Так горячо внутри. Я бы сдержался! Сохранил дистанцию. Если бы только не эта сообщница-ночь, шепчущая вода вокруг и деревья, осенявшие нас своим тенистым покровом. У меня не стало сил противиться. (Текст прерывается схематичным рисунком, на котором изображены две руки на фоне полной луны. На запястье одной из них намотана цепочка с небольшим католическим крестом).

***

Текст на вырванных из тетради листах почти нечитабелен. Чернила размыты водой. На отсыревших бумажных волнах лежит кувшинка: Брызги разлетаются над веслами. В каждом всплеске – отражение лунного сияния. Как только мы отчаливаем, бросаю затею искупаться в средине озера – Минхо совершенно бледный от ужаса, даже белее прежнего. Цвет есть только на пальцах, которыми он изо всех сил вцепился в бортики лодки. Я давно не спускался на воду – последний раз мы плавали с отцом, здесь же, от берега до берега этого самого озера. С непривычки в плечах и лопатках горит, но делаю вид, что всё в порядке. Не хочу, чтобы ему было страшно. Хочу, чтобы со мной ему было хорошо. Пьянею слишком быстро – быстрее, чем мне того бы хотелось. И явно быстрее неискушенного Минхо. Дьявол. Забираться в лодку для обратного пути будет тем ещё приключением, но думать об этом не столько не хочется, сколько не выходит. На острове мы уединяемся условно – до нас долетают гудение голосов, кто-то музицирует в оранжерее, а на наших руках – отсветы садовых фонарей и тепло-желтых окон. И тем не менее мы под куполом интимного полумрака, благословенно одни. На позаимствованном покрывале с кисточками пока что тепло. Голова кружится от вина – за ужином я так практически ничего и не съел. Минхо усмехается моим попыткам говорить чётко, не теряя буквы, но через несколько глотков всё равно протягивает бутылку мне. Когда наступает моя очередь уступить, заторможенно рассматриваю плавные движения кадыка на белом горле и головокружение становится сильнее. Сегодняшняя ночь очень душная. Я жду грозу. «Как часто тебе говорят, что пялиться неприлично?». «Часто» - думаю я, но не отвечаю – и теперь пялится он. Не мигая, рассматривает меня своими тёмными глазищами, такими чёрными, что они поглощают свет. На его губах по внутренней кромке расходятся багровые разводы. Нужно не забыть стереть следы нашего маленького преступления. Мысль о том, винные ли его губы на вкус, проносится так быстро, что не успеваю её ухватить. Машинально облизываю свои. Вкуса у них нет – только кислинка, так что я разочарован. Десять глотков мы обсуждаем мою маму – её негласную работу здесь. Её миссию – как она сама считает – склеивать чужие сердца, раз не способна собрать своё. Рассказываю про то, каким хорошим папой был мой отец. Про его книги. Что хотел пойти по его писательским стопам. И даже не спотыкаюсь на честном признании в том, что сам я – бездарь. Минхо хочет что-то рассказать в ответ, но обрывает сам себя, как уже делал несколько раз. Качает головой – не готов. Не страшно. Я умею ждать. Ещё по пять маленьких глотков - и отвечать на вопросы становится сложнее. Он спрашивает о друзьях. О мечтах. О Боге? О вине и искуплении. Его прикосновения такие ледяные. Касается крестика на цепочке – и там, где подушечки пальцев контактируют с моей кожей, к утру наверняка будут ожоги. «Ты веришь?». Я верю в Него. Но не верю Ему. Говорю, что не сомневаюсь, мой отец где-то там в Раю. Дописывает свою незаконченную книгу и приглядывает за нами. Справляемся ли, не слишком ли тоскуем. Ведь если остались здесь – должны стараться делать добрые дела. У высших сил на это обычно не хватает времени. Я останавливаюсь прежде чем несвязный поток сознания захлестнет собеседника. Минхо убирает ладонь и мне становится… одиноко? Не придумываю ничего лучше, кроме как взять его за руку. Переплести наши пальцы и немного сжать. Не знаю, кому это нужно сильнее - мне или ему. Так мы и остаемся сидеть, молча допивая вино по очереди. Его кожа становится тёплой – согревается то ли из-за алкоголя, то ли из-за меня. Луна и звезды прячутся между тонкими облачками, похожими на вуаль. Озеро безмолвствует. Говорить вслух кажется вульгарным, поэтому молча сижу, хоть страшно затекли ноги, напрочь оглушенный биением заходящегося сердца.

***

14 июня, ночь? Говорят, что перед сном мысли более глубокие. Слова-искренние. Но пишется с трудом-голова будто в тумане, и немного кружится от вина. Вернувшись после приключения на озере на второй этаж, в нашу с мамой тихую обитель, я внезапно почувствовал, что задыхаюсь. Белая комната, такая спокойная, замкнутая, дремлющая под сенью легких портьер, болезненным контрастом врезалась в мою разгоряченную кожу, обожженную дыханием страсти. Я упал одетый на свою аккуратно застеленную кровать, потерянный, во власти тревожащего смятения. Сквозь душу струился поток ощущений и смутных мыслей, рокот которых не давал прислушаться к себе, понять происходящее. В ушах шумело, а в глазах медленно плыли широкие и размазанные разноцветные пятна. Против воли сцена на озере вновь и вновь оживала в памяти. Наши переплетенные пальцы на теплой ткани. Скользящие по подбородку алые капли, которые страшно хотелось собрать губами. Голос и слова, блестящий серебряный крестик на его длинной смуглой шее. Я не думал про правила. Не думал про законы – божеские и человеческие (мне всегда было на них наплевать; прекрасные души спасаются сами – через свою мудрость и милосердие). Я думал про Питера Хана. В сердце бушевало чувство негодующего протеста, надменного гнева, смешанное с глухим и непреодолимым сладострастием, поднимавшимся из самых глубин моего существа. Кто он такой, чтобы нарушать вот только что налаженный порядок и спокойствие? Этот растрепанный, смешливый юнец с содранными коленями. Круглые и любопытные глаза, казалось, изучали меня изнутри, выворачивали наизнанку. А стоило ему прикоснуться… Я закрыл лицо руками, надавливая на закрытые веки, будто бы стараясь сгустить темноту перед глазами и наконец провалиться в блаженное небытие сна. В прошлый раз, еще в городе, подобное кончилось плохо. Я ждал его еще затемно в пустом классе школы, мучимый необходимостью быть рядом. Сердце бешено стучало в горле, стоило мне решится сказать о чувствах вслух. Я был смелым. Зря. Почему в этот раз должно быть по-другому? Я ведь...странный. (верно, Кристофер?) И мы просто друзья на это лето. 14 июня, 12:20 дня. Утро прошло в попытках побороть головную боль и сонливость – за легким и приятным ощущением опьянения неумолимо пришло время жестокой расплаты. Провалявшись в постели до полудня, я все же немного пошатался в четырех стенах, теперь служивших нам домом, чтобы лучше познакомиться с обстановкой. Пара узких кроватей, мягкий ковер на полу; небольшой книжный шкаф у окна полон научной литературы и религиозно-философских трактатов. Маме религия нравится, но больше как эмоция хорошего тона, как возможность светского покровительства богу бедняков. А священники, люди учтивые, скромные и образованные, были всегда добры к одинокой иностранке с сыном. Она, кстати, все никак не появлялась в комнате, видимо снова донельзя увлеченная разговорами с местными женщинами. Ну что же, я тоже вчера ее надолго покинул.

***

Записи на клочках, вырванных из различных альбомов и тетрадей. Они из разных дней и разных цветов, с неаккуратными краями, но чья-то заботливая рука бережно упорядочила их и перехватила грубой почтовой бечевкой: Проходит будто целая вечность, прежде чем юноша, похожий на пугливого кота, привыкает ко мне. Возможно, Минхо благодарен, что я не утопил нас в первый день знакомства – выяснилось, что он совсем не умеет плавать – а может быть моя совсем не хитроумная тактика приносит плоды. Я ворую его с завтраков, не давая допить омерзительно-горький кофе. После обеда он и его неизменный дневник в черной обложке – мои спутники в библиотеке. Мы играем в бадминтон – я всегда выигрываю, но он будто бы не расстраивается. Во всех играх с мячом мы безнадежно плохи, потому предпочитаем наблюдать, как играет детвора. Шахматы. Шашки. Карты. Хато. Гонги. Даже го, которые мы обнаружили в закромах у госпожи Бош. Нам интересно всё. Оказывается, Минхо потрясающе хорош в стрельбе из лука и в игре в петанк. А я - прирожденный болельщик. И когда он увлечен в своем азарте, когда слишком резко убирает со лба чёрные пряди, когда сосредоточенно хмурится или задерживает дыхание перед тем, как выпустить стрелу точно в десятку - я сам перестаю дышать. После ужинов мы беседуем до глубокой ночи – так, будто завтра не наступит. Мы говорим о ерунде и об искусстве, о высоком и совершенных глупостях. О страхах и горечи. Порою он слушатель, а я – болтун. Иногда наоборот. И когда наступает пора расставаться, я невольно начинаю ждать следующее утро. Я засыпаю с мыслями о Минхо. И он же оказывается моей первой мыслью утром. Мы пока не показывали друг другу свои шрамы – ни телесные, ни душевные. Но когда он будет готов – я не отвернусь. Из-за Минхо я пишу каждый день. Моей усидчивости хватает едва ли на час, но в его присутствии я испытываю чувство, близкое к вдохновению. У меня так и не получается сотворить что-то дельное, что-то достойное прочтения, но хотя бы уходит ненависть, преследующая каждую бесплодную попытку. Минхо говорит, что хуже - не пытаться и не пробовать. Или бросить то, что по-настоящему любишь. Что счастье – пусть даже и мимолетное – заслуживает того, чтобы за него бороться. В какой момент он занялся лечением моих ран, я так и не понял. Перед обедом мамы отправили меня на поиски Минхо. Нашел его в оранжерее, задремавшим в плетеном кресле среди зелени, дышащей жизнью, с дневником, раскрытым на коленях. Я должен был разбудить его и позвать на обед, но не смог. Не сумел прервать этот по-детски беззаботный сон. Так и остался сидеть на полу, у его ног, наблюдая как редкие тонкие лучики света путаются в его ресницах. Записи я не читал, хоть и сгорал от любопытства. Единственное, что я не мог не увидеть, было слово в самом верху страницы. Кристофер. Мой взгляд споткнулся об это имя. И больше в дневник я не смотрел. Это всегда происходит незаметно. Ты ослабляешь оборону. Тебе интересно и любопытно, у тебя появляется новый повод – проснуться пораньше, уйти позднее, обратить внимание на то, что раньше твою душу вовсе и не трогало. Это происходит так аккуратно, возможно даже по ночам, пока все спят, что ты даже не замечаешь, как человек, прочно поселившийся в твоих днях и разуме, становится щемяще-особенным. После завтрака должна была быть моя целебная встреча с мамой и я поступил как настоящий взрослый – сбежал. Мама мой намёк поняла и настаивать не стала – иначе как объяснить то, что она так и не «нашла» меня среди зелени и ветвей вяза, в упор глядя на меня с берега? Я не был готов открывать ей сердце и уж тем более голову – не когда в них такой бардак и беспорядок. И так много Минхо. Но стоило только клубку моих мыслей укатиться в его сторону, как сам Минхо, живой юноша из плоти и крови, оказался под спасительной тенью моего вынужденного убежища. Я планировал переждать здесь всего несколько часов, но пришлось устроиться удобнее – слишком хороший вид открывался сверху. Я мог, не опасаясь быть пойманным с поличным, наблюдать за расстегнутым воротом рубашки. За беспечно закатанными рукавами и штанинами – так, что можно изучить веточки и соцветия вен на аккуратных запястьях и лодыжках. За тем, как Минхо хмурится и улыбается своим размышлениям, привычно сгорбившись над своим драгоценным дневником. А потом я пожалел. Пожалел, что был там, что не отвернулся, что вообще был наделен природой даром зрения и зачем-то чувствами. Неосторожный взмах ножа над алой кожицей яблока – и на страницы сорвались несколько густых капель. Минхо зажмурился, запрокинул голову и прижал ранку губами. И – Господи – я не смог отвести взгляд. Не смог испытать сочувствие или сострадание. Зато испытал ужасный жар. Разглядывал, как окрашиваются красным губы, как раздраженно хмурятся брови и больше всего на свете хотел оказаться внизу - собирать краплющую боль своими губами и целоватьцеловатьцеловать его прямиком в распахнутый рот. Я постыдно замер, когда меня наколол, как мотылька на булавку, острый взгляд обнаружившего меня Минхо. Надеюсь, моё лицо не было слишком пунцовым или глупым – к неведомому мне жару добавился унизительный огонь стыда. Как бы то ни было, Минхо ничего не сказал. Только облизнулся, будто нарочно медленно, и вновь уткнулся в свой трижды проклятый дневник, поразительно легко игнорируя моё присутствие. Жестоко измятый лист, с одной стороны исчерканный попытками выразить одну единственную мысль (прочесть можно только «танцы», «приглашаю» и «Питер Хан» с маленьким сердечком, таким же исчерканным). Другую сторону украшают не только слова, но и попытки изобразить вензеля и рыцарский меч: О том, что субботним вечером будут танцы, мне напоминает уверенно вышагивающая ко мне Дениза. С каждым летом, что мы пересекались в пансионе, мне всё сложнее удавалось делать вид, что я ничего не замечаю. Вот и сейчас заранее чувствую себя виноватым, зная, о чем она хочет попросить и что я отвечу взамен. Она обезоруживает меня, с решительностью падая рядом на траву и венчая мою уставшую от терзаний голову венком из растрепанных маргариток. «Вот! Если бы на танцах выбирали Принца и Принцессу, ты бы всегда побеждал. И менял своих принцесс как перчатки». Я знаю, к чему это всё, потому просто жду момент, чтобы наконец быть с ней честным. Но он не наступает. «Мой принц, не ищете ли Вы себе рыцаря?» Я оборачиваюсь так резко, что цветочная корона съезжает на затылок – Минхо склоняется в галантном поклоне и протягивает раскрытую ладонь. За эту секунду я не успеваю собраться и вижу своё блаженно-радостное лицо в блестящих лукавыми искорками зрачках. Моя рука оказывается в его по своей собственной прихоти, управляемая чем угодно, но точно не рассудком. В уголках его глаз проступают едва заметные морщинки улыбки, и я беззвучно завываю внутри. Почему мне так дорого всё, что является им? Почему достаточно одного прикосновения, чтобы заставить исчезнуть всё на свете. Кроме него. Его мягкого голоса, его пронзительного взгляда, его едва различимой улыбки. «За такую фривольность Вам следовало бы всыпать розг, сэр Рыцарь» - реальный мир возвращается в поле моего зрения вместе с обиженной девушкой, рассерженно отряхивающей с подола невидимые травинки. «Лучше бы Вас, сэр Рыцарь, никогда здесь не было». Слова извинения не складываются – я даю ей уйти, так же решительно, как она шла ко мне со своим милым подарком и полной надежды душой. В её грустно поджатых губах я только обнаруживаю подтверждение того, о чем думал много ночей подряд. Я пропал.

***

2 июля, 18:42 вечера. Ближе к вечеру явилась госпожа Бош с подносом, на котором приятно позвякивали фарфоровые тарелки и пузатый металлический кофейник. Она принесла своими крахмальными юбками свежесть надвигающегося вечера, а добрые серые глаза с пониманием сощурились, когда я путано благодарил её – позорно мешая английские слова с французскими. Могла ли она что-то заметить? Или просто жалеет отчаянно пытающегося справиться с первой влюбленностью юнца?… Уже порядочно стемнело, когда в стекло окна тихо стукнуло. Потом ещё раз. Решив, что на балконе расшалились птицы, я решительно распахнул дверь, впуская в комнату порыв пахнущего сухой травой ветра. На витых деревянных перилах снаружи сидел Хан – аккуратно одетый к ужину, но уже отерший рукавом рубашки какую-то пыльную поверхность. Кто бы мог подумать, что он залезет на второй этаж через крышу, только чтобы позвать меня на вечер танцев! Откуда-то снизу слышались приглушенные звуки кадрили и заразительно звонкий детский смех. Меня удивила и тронула его сдержанность – он едва осмелился поднять на меня глаза, негромко говоря о своём приглашении. О чем он думает сейчас? Я хочу спросить, но буду обязан рассказать в ответ. А открыться – страшнее, чем вновь залезть на борт ненадежного суденышка на берегу озера. 2 июля, 19:30 вечера. Чуть позже мы с мамой спустились на первый этаж, тут же невольно погружаясь в атмосферу начинающегося праздника – громкая музыка, бегающие тут и там дети, беседующие небольшими группами улыбающиеся нарядные женщины. Шторы в главной гостиной были тщательно задернуты, а расставленные повсюду лампы и свечи, горящие в люстре и стенных канделябрах, придавали помещению вид торжественно блистающей часовни. У стены стоял длинный стол, накрытый как для званого обеда – посередине его красовался пышный букет свежих цветов, окруженный тортами, пирамидами глазированных фруктов, хрустальными вазами, наполненными сластями и пирожными всевозможных размеров и видов. На горлышках крохотных бутылок шампанского играли яркие отблески света, а на обоих концах стола стояли большие пузатые компотницы, полные «сюрпризов» - маленьких подарков для детей, завернутых в глянцевую золотую бумагу. Пока мы разыскивали свободные места, я невольно залюбовался окружением. Даже живя в городе, мне не доводилось посещать вечеров, организованных с такой истинно буржуазной пышностью и шиком. Правда, что-то похожее зачастую устраивали для взрослых – но тогда в воздухе вместо ароматов крема, варенья и шоколада витал запах кофе и сигар. Хан и его мама были уже здесь. Женщина со смехом вытирала яркие пухлые губы, пока её сын скучающе стучал ложкой о вилку – ему явно не терпелось скорее покончить с трапезой. Я отодвинул стул для мамы, смотря в центр комнаты – а там кружился бал малышни, смешной и восхитительный. Дети шумно топтались, путая фигуры – большинство из них совершенно не умело танцевать. Они пристукивали каблуками не в такт мелодии, сплетали круги как попало, но никто не мог быть слишком строг к ним в этот вечер. Маленькие женщины и мужчины, казалось, захватили тихое здание старинного пансиона, наполняя его ощущением сказочного праздника в честь обручения прекрасного королевича. Было невозможно не проникнуться всем этим, остаться равнодушным. Улыбаясь маме и подбадривая её съесть ещё явно понравившихся ей пирожных с белым кремом, я почувствовал на себе взгляд. А резко вскинув голову, тут же застал виновника на горячем – Хан разглядывал меня, нисколько не стесняясь и практически игнорируя своих весело гомонящих тонкими птичьими голосками соседок в круглившихся платьях, пышные оборки которых частично скрывали его лицо. Вокруг захлопали в ладоши, отбивая такт – танцевали польку. В конце концов…почему нет? Мой стул отъехал назад кажется слишком шумно – несколько дамочек взвизгнули, театрально прикрывшись веерами. Я ухватил смуглое запястье, вытаскивая хрупкого мальчишку за собой в кучу пляшущих тел. Думал ли я хоть о чем-то в тот момент? Не получается вспомнить. Всё вокруг смазалось разноцветным калейдоскопом. Мои руки - на его поразительно тонкой, как у девушки, талии. Его - на моих плечах, шее - неловкие и горячие. Быть так близко снова совсем не вызывает отторжения. Даже совсем наоборот? Какая красивая маленькая родинка на его шее у ключицы. (Бумага внизу страницы затерта и исчеркана. Текст обрывается.)                                                                           

***

Программа вечера танцев, сделанная вручную, с любовью и вкусом. Она исписана буквами с взволнованным наклоном прямо поверх акварельных роз: Промучившись бессонницей до самого рассвета, абсолютно изможденный, выхожу на балкон. Да и пресловутый «рассвет» ощущаю скорее внутренностями и уставшим сознанием – на небе ни намека на солнце. Я изо всех сил пытался заснуть, но стоило только сомкнуть веки, как на меня набрасывался сегодняшний вечер и утягивал за шею в водоворот беспорядочных мыслей – в ритм несущейся галопом мелодии, в приятную боль в ногах, в смазанные силуэты танцующих рядом – и к Минхо, с которым мы, как одуревшие, кружимся по залу, почти не касаясь подошвами пола, в пугающую до мурашек горячечность его объятий. Горизонт дразнит сгустившейся фиолетовой мрачностью. В косых росчерках синего на синем я угадываю грозу. Ту самую бурю, которой так жаждет всё моё естество в надежде после обрести спокойствие. Я ожидаю молний вдалеке. Или хотя бы жалкого невидимого дождика, который даже не потревожит дремлющее озеро. Чего угодно – но точно не Минхо, воришкой крадущегося к водоему. Слишком нервного, чтобы оказаться моим ожившим сновидением. Он босой и, разумеется, в пижаме. Неужели удушливые летние ночи не пощадили и его? Я совершенно точно не собирался рушить это уединение. Но юноша, не сбавляющий скорости и буквально вбегающий в воду по колени, сбивает меня с толку. Не знаю, что за борьба происходит внутри, пока он бредет вперёд – так, что вода достигает бедер. И когда я, путаясь в своих неуклюжих и сонных ногах, буквально скатываюсь по лестницам и вываливаюсь на улицу следом, вода уже доходит Минхо до пояса. Стремлюсь, как лунатичный мотылек, на маняще-белое сияние его одежды. А он слышит – не может не слышать – шелест травы, шипение сквозь стиснутые зубы и как озеро пытается задержать мои шаги. Хочется коснуться этих напряженных, ссутулившихся плеч. Но я не смею. Он оборачивается, и в мраморном лице нахожу обреченность и облегчение. Я протягиваю ладони. Собираюсь было объяснить, что нужно расслабиться и полностью довериться тому, кто поддержит. Но Минхо отмахивается и без слов ложится в мои руки. Держу его бережно, под затылком и коленями, но больше держит вода. В таком положении никуда не скрыться от всезнающих черных омутов, поэтому смотрю куда угодно, но только не в прекрасное лицо, исцелованное в моих ночных мыслях от лба до подбородка. «Ты тоже не мог заснуть?» Киваю и рассматриваю расстегнутый ворот. Белесый росчерк бугристого шрама на животе. Как неумело и оттого осторожно небольшие ладони разводят рябь. Не озвучиваю, но громко думаю, что как сказочная Карен в своих красных башмачках, плясал бы с ним до упаду. Его мокрые пальцы, благостно-холодные, сочувственно касаются разгоряченной щеки – повторяют узор отпечатавшихся складок от наволочки. Ответно глажу сквозь сорочку тонкий шрам – Минхо зовёт его уродливым, но я совсем так не считаю. Трогаю под водой извивающиеся смоляные пряди, пока мою талию будто невзначай обвивает осторожная рука. Наша беседа состоит из молчания, сладости случайных прикосновений и мерного покачивания озерной глади. Это не длится долго, как бы мне ни хотелось. Минхо ускользает в воду с головой и тут же выныривает, мокрый, как кошка. Трясущиеся и стучащие зубами, за руки выбираемся на берег, смирившиеся с проигрышем Морфею этой ночью. Расстаемся у моей комнаты. Стараюсь думать о вещах будничных – не заметил ли кто наше раннее купание? Высохнут ли мокрые следы до завтрака? Сморит ли нас наконец-то сон? - но почему-то не выходит. Не перед Минхо с зачесанными назад мокрыми волосами. Минхо, зябко дрожащим в мокрой пижаме, облепившей его тело во всех местах, о которых я бесстыдно фантазировал ночами. «Давай я тебе приснюсь?» - это ещё что за предложение? Казалось, я не умею краснеть – а вот оно, чувство, будто меня опустили в кипящую лаву лицом. Он… дразнит меня? Но мне нравится. Так сильно нравится, что я пугаюсь с непривычки. Что я вообще произношу? Отшучиваюсь? Желаю спокойной ночи? Встретимся завтра? Сладких снов? Что за слова высыпаются из моего рта, пока я едва могу контролировать только выпрыгивающее из глотки сердце? Разглядываю с интересом пальцы на наших ногах и узоры на половицах. Но перед тем, как дать полумраку комнаты спасти меня от окончательного позора, делаю (себе) только хуже и бросаю напоследок взгляд на Минхо. Он улыбается. Так, будто бы всё понял. Страницы из блокнота, мятые и измазанные травой. Свернуты треугольным «кармашком», в котором бережно сложены полевые цветы: День такой знойный и жаркий – пансион безмолвствует, ленивый и утомленный солнцем. Даже дети притихли и предпочли спрятаться в прохладе старого здания. Мы же укрылись в тени деревьев, неловко приклеившись друг к другу в тесном пространстве цветастого гамака. Минхо качает нас, свесив одну ногу в траву, а меня почти убаюкало шуршание под босой стопой. Чувствую себя мошкой в тягучем янтаре. Сколько прошло времени – десять минут или несколько часов? Молчание такое правильное и такое понимающее. Минхо ничего не говорит, когда я укладываюсь щекой на его груди и под участившийся ритм сердцебиения почти мгновенно засыпаю. Но сквозь сон успеваю отметить, как ласково он гладит мою отяжелевшую голову. Сегодня поехали в поле. Голова гудит и кружится от пчелиного ворчания и того, как одуряюще пахнут разомлевшие на солнцепеке травы. Минхо смог обогнать меня, и я впервые услышал, как он смеется. И пока я гнался за ним, смеясь и отпустив руль велосипеда, мои ребра едва не вывернуло изнутри от распирающего чувства радости. Он счастлив. Моя кожа стала такой смуглой, что на сгибах отдает фиолетовым. Даже Минхо «обветрился» - его благородная алебастровая бледность приобрела оттенок спелых нектаринов. Я хочу впиться в него губами и зубами так сильно, что на борьбу с этими желаниями уходят все мои силы. Как бы тихо он меня ни позвал – я всё равно услышу. Но всякий раз нарочно не откликаюсь, только чтобы его осторожное «Хан» превратилось в тягуче-медовое «Хани». Так меня зовет только он. И только ему это позволено. Мне продолжают сниться его бесконечно чёрные глаза. Его холодные руки. А с недавних пор ещё и поцелуи. Такие ненасытные, что по утрам за завтраком мне стыдно смотреть ему в лицо.

***

13 июля, 13:05 дня Сегодня выдался сухой и солнечный день. После обеда дамы решили выбраться в поле с книгами и вышиванием, а дети тут же радостно присоединились к шествию с воздушными змеями, ракетками и мячами. Мама по обыкновению разместилась в тени раскидистого дуба – подальше от всё ещё палящего солнца. За проведенные здесь дни ей будто бы стало гораздо лучше. Она наконец сняла свое черное строгое платье, сменив его на белое ситцевое в мелкий розовый горошек. Оно так восхитительно подчеркивает нежное очарование ее лица, с тонким подбородком и узкими блестящими глазами. Болезненно томная, словно чужеземный цветок, грезящий о далекой родине…похож ли я на нее хоть немного? Считает ли меня красивым Хан? Устав писать, я на время отложил в сторону карандаш, ложась на спину. Дождь золотых стрел пронизывал густую листву, и солнце, передвигаясь, все сильнее захватывало части моего тела – сначала лишь ноги до колен купались в теплой волне, а спустя несколько минут лучи доставали уже почти до пояса. Чтобы не уснуть, я решил набрать для мамы полевых цветов. Удачная идея! Они яркими пятнами вспыхивали в толще нежной зелени то здесь, то там – и наверняка должны были неплохо выглядеть в букете. Около получаса я бездумно бродил, срывая сочные стебли и с досадой морщась в ответ на кокетливое хихиканье маленьких барышень, устроивших пикник на развернутой прямо в траве шерстяной шали – разумеется, мое занятие не ускользнуло от их внимательных глаз. Но букету было не суждено оказаться в изящных руках моей матери. Мы столкнулись с Ханом в поле у кромки леса, уединенном уголке, куда едва долетали голоса гуляющих постояльцев. Рубашка мальчишки была расстегнута, и так сильно, что я мог без труда рассмотреть и блестящую от пота карамельную кожу, и два едва заметно выделяющихся темных пятнышка под тонкой светлой тканью. Кровь бросилась мне в лицо, уши запылали – будто в этот момент их припекло ещё сильнее. Внезапно, растрепанная каштановая макушка склонилась над букетом. Питер зарылся в него лицом, глубоко вдыхая смесь ароматов. Он любит цветы. Это так…неожиданно мило. Не сговариваясь, мы одновременно опустились в высокую траву, рядом друг с другом. Это ненадежное укрытие тем не менее спрятало с головой, отделяя от мира и оставляя будто бы только вдвоем. Обманчивое, но такое приятное ощущение. Воздух наполнялся влажной мягкостью, а на горизонте понемногу разрасталась широкая тень, охватывая небо тучами цвета сажи. Природа притихла в томительном ожидании, и, казалось, даже насекомые приглушили на время свои громкие песни. Деревья дремали в знойном воздухе, ни один лист не шевелился. Из-под вязов поднимался густой запах земли, не знающей лопаты. Тихо беседуя, мы наблюдали за хмурыми облаками, грозящими вот-вот разразиться ливнем. Поддаваясь неясному порыву, я лег на прогретую солнцем траву и положил голову на бедро Хана, устремляясь взглядом вверх. Аккуратный профиль на фоне тёмного грозового неба, слегка пересохшие от жары губы и адамово яблоко в форме сердца – деталь, наверняка сводящая с ума множество барышень. Возникшее острое желание запечатлеть мгновение, задержать его как можно дольше, едва не задушило, встав колючим комком поперек горла. Он не отодвинулся. Не вскрикнул от негодования, не рассыпался в сотне ранящих обвинений. И стоило ему только опустить взгляд – я утонул в темном золоте прищуренных глаз. Плохо помню, как именно это произошло. Руки, будто действуя вне моей воли, крепко обхватили длинную смуглую шею. Я потянул юношу на себя, и мы перекатились по земле под мелодичный рокот грома, мгновенно поменявшись местами – теперь он оказался подо мной, весело смеющийся и расслабленный, истомленный жарой. Красивый. Такой невыносимо красивый, что наши губы в какой-то момент соединились. Так мы уступили непреодолимой силе, уступили естественному и неизбежному, а внутри наконец водворилось долгожданное спокойствие. Его пальцы вцепились в измявшийся пластрон моей рубашки, маленький рот приоткрылся навстречу поцелую с пылкостью и жадностью умирающего от жажды человека. Неужели он так сильно хотел этого? Так же сильно, как и я? Казалось, что мое сознание сладострастно и мучительно медленно скользит в небытие. А потом…вокруг разразилась буря. Волна дождя ударила по земле, за кромкой леса небо разрезало яркой полосой молнии – следом за ней, все нарастая, загремел оглушительным шумом перетряхиваемого железного лома гром.

***

Пара больших альбомных листов бережно сложены в маленький прямоугольник. На нём примитивный рисунок грозовой тучи и двух маленьких бегущих за руки человечков: Уже лежа поперек кровати, так и не переодевшись, с наслаждением разбираю сегодняшний день на детали и собираю вновь. Хочу впитать его посекундно, рассмотреть и сберечь навечно каждый элемент. Запечатать концентрат того, что испытали все мои органы чувств и хранить флакончик с этим обезболивающим до последнего вздоха. Над нашими головами низкий купол тяжелого смурного неба. У горизонта он густо выкрашен берлинской лазурью – так же красиво, а в переизбытке почти смертоносно. К нам же взбитые перины туч растягиваются ультрамариновыми разводами. Воздух так насыщен грядущими разрядами, что щекочет в носу, и я будто пьяный - то ли от подкрадывающейся бури, то ли от Минхо. Он так привычно и правильно приклеился к моему боку, что сквозь липнущую от жары одежду могу чувствовать одуряющее тепло его тела. Несколько ночей назад я пообещал себе не тосковать заранее. Не думать о том, что рано или поздно случится сентябрь и мой день рождения. Что первые холода отберут у меня Минхо – или наоборот. В любом случае это окажется болезненным. Я убедил себя в том, что достаточно глуп и беспечен чтобы позволить себе роскошь быть неосторожным. Если прекрасному суждено закончиться – лучше я обожгусь, пытаясь. Должно быть я слишком далеко увяз в дебрях размышлений – Минхо, пытаясь привлечь внимание, укладывается затылком на моё бедро. И всё замирает. Густые волны разнотравья смыкаются вокруг нас. Мне не хватает воздуха, и я мучительно-медленно вдыхаю вместе с цветочным согретый аромат Минхо. Влажных волос, гераньевого мыла, раздавленной в пальцах жимолости и немного солоноватой кожи. Кажется, что грозой пахнет от него. Что он и есть моя буря, которую я вымаливал у небес в своих хаотичных просьбах. Во всём мире нет никого, кроме нас. Вдалеке сверкает и грохочет, а мне так ужасающе спокойно, будто каждое лето существовало только для того, чтобы привести меня сюда, в это бескрайнее поле и уложить улыбающегося Минхо на мои ноги. Желание прикоснуться сильнее меня - да что там, сильнее всего, что существует во вселенной – но пальцы дрожат так сильно, что я вооружаюсь ромашкой на длинном стебле. Пусть позорная дрожь принадлежит ей. «Я уже научился отличать, когда ты уходишь в себя» - Минхо почти мурлычет и смотрит на меня из-под полуприкрытых век. Белые лепестки смахивают несколько непослушных прядей, открывая высокий лоб. «У тебя в глазах будто гасят свет, словно никого нет дома». Минхо жмурится – цветок невесомо гладит пушистые щеточки ресниц, перепрыгивает на переносицу и скатывается по прямой на самый кончик идеального носа. «Поэтому я обычно жду, пока у тебя во взгляде загорятся искорки. Я постучусь, и ты меня впустишь». Осмелевшая ромашка взлетает и опускается на невыносимо-розовые губы, прямо между их приоткрытой мягкостью и Минхо – спаси Господь или кто там есть мою грешную душу – целует лепестки. «Ты странный». Не узнаю свой хриплый голос. Он едва ли громче шелеста трав. «Неправда». Минхо хмурится. Между нашими губами всё ещё больше метра. «Да. Ты странный. И мне это нравится». В ответ на это признание меня ловят две холодных руки. Дергают с силой, почти остервенело, и я повержено падаю вниз, обреченно хватаясь губами за его губы. Моего скудного опыта в шесть поцелуев вряд ли достаточно, но это неважно - всё самое главное оказывается на наших дрожащих губах, обнимающих и хватающих друг друга вслепую. На кончике его горячего языка, который осторожно просится в мой пересохший от волнения рот – и я впускаю его с отчаяньем утопающего. Пытаюсь напиться им, но никак не выходит. Мне не хватает сноровки и ладонь на затылке великодушно наклоняет мою голову, чтобы Минхо, целующий меня по-взрослому, смог забраться глубже, лишая меня воздуха и остатков смущения. Вздрагиваю от гневливого раската над нами и не успеваю понять как оказываюсь под восхитительной тяжестью тела, словно в дурмане выгибаюсь под требовательной ладонью, только бы не оставить свободного пространства между нами. Несколько сорвавшихся дождевых капель не способны привести в чувство – мои руки обвивают его шею удушающим кольцом, отказываясь выпускать, пока проснувшийся голод не утолится хотя бы на треть. «Ты такой… такой…» Какой - не слышу. Сбивчивый шепот тает у изгиба моей шеи и щекочет между ключицами, сцеловывая новые и новые дождевые жемчужины, пока я беззвучно скулю, сгорая в обжигающем внутренности пламени. Я остался бы в этой траве навечно, распятый под руками Минхо, но на грешных нас обрушивается целый вселенский потоп – такая глухая стена ливня, что мы за секунду промокаем до нитки. Минхо заливается смехом, отплевывается дождевой водой и без усилий поднимает меня на ноги. Мир будто сошел с ума, раскалывается на части и сверкает на нас яростными молниям, а мы, держась за руки и хохоча, бежим, не разбирая дороги. Мысль, яркая как всполох посреди неба - я побегу за ним на край света. Мы успеваем обменяться ещё десятком смазанных и мокрых поцелуев в моей комнате, пока Минхо, сопя от усердия, пытается отлепить от моих плеч мокрую насквозь рубаху – и справляется за секунду до того, как дом наполняют возгласы детворы и возмущенный щебет их родительниц. «До ужина будем приличными, да?» - совершенно кошачий язык лижет мои онемевшие от стараний губы и всё что мне хочется по-настоящему – забаррикадироваться в комнате, пока вместо заслуженного десерта не изучу каждый сантиметр этой персиковой кожи. Но я слышу голоса наших мам с первого этажа и, как самая благопристойная девица, смеясь, выталкиваю своего новоиспеченного возлюбленного за дверь. «Я буду ждать ужина, мой Принц» - под удаляющий тихий смех, окончательно и бесповоротно влюбленный, сползаю на пол, улыбаясь до боли в щеках. За окном - кромешный шторм, а я впервые за долгое время счастлив. Я ждал его так долго и он наконец меня настиг.

***

???, ?? ??? Всего за несколько часов гроза начала затихать – и теперь лишь на самом горизонте виднелась темная клубящаяся гряда туч. В прозрачном, свежевымытом небе легкими росчерками плыли белые вереницы облаков. Лучи предзакатного солнца, прорывающиеся сквозь них, золотили верхушки мокрых деревьев, переливаясь в дрожащих каплях россыпями драгоценных камней. Я не мог надышаться, стоя на балконе нашей с мамы комнаты и по-идиотски улыбался. Дверь перед моим носом захлопнулась, жестоко отдаляя момент обладания, сокровенный и желанный, но я без особых сожалений покорился досадному случаю. У меня больше не было сил бороться со своим сердцем, и стоило нам переступить эту условную черту, как все существо заполнилось беспредельным счастьем отказа от борьбы. Эта строгость правил, щепетильность добродетели – бесплодные радости святош, не принесшие ни капли радости в юные жизни. А сегодня…сегодня! Я призывал падение, и желал только одного – чтобы оно было немедленным и глубоким. Тем вечером мы с Ханом встретились за ужином, во время которого не смогли проглотить и кусочка, пожирая друг друга глазами – мы тянулись совсем к другим лакомствам. Страсть зрела внутри с первых секунд спонтанного поцелуя, тягучим ядом расползалась в крови, будоража каждый нерв и затуманивая сознание. Мне было жизненно необходимо прикоснуться к юноше, быть так близко, насколько позволяло полыхающее тело. Снова коснуться губами губ, забыть обо всем, уступая неодолимой силе. И когда во всем пансионе зажглись газовые фонари, а из гостиной громко зазвучало фортепьяно – мы сбежали к складским помещениям во дворе, ища уединения в объятиях друг друга. Его талия – такая тонкая, что я смог обхватить ее полностью двумя ладонями. Блестящая от пота кожа переливалась всеми оттенками теплой карамели, а приоткрытый, карминовый от возбуждения рот, исторгающий тихие стоны, нагло прикусывал мои лихорадочно дрожащие пальцы. Я уже давно заприметил место за его ухом – там, где кожа нежнее самого дорогого атласа, и наконец смог уткнуться в него пересохшими от жажды губами. Изящное молодое тело плавно и послушно выгибалось, следуя самому древнему инстинкту. Со спокойным бесстыдством Хан избавился от последней преграды между нами, сбрасывая остатки одежды. «Обнаженным он еще красивее» - последнее, что застряло в моей голове, когда я опустился сверху между стройных, разведенных в стороны ног. Кажется, что в тот момент мы утратили осознание времени и места. Смутно чудилось, что идут какие-то поздние часы долгой зимней ночи, и вокруг расстилалась пустыня: никого, кроме нас двоих, сплетенных в одно единое целое телами и душами. Будто мы родились здесь, в этот самый миг, и здесь же должны умереть, достигнув пика сладострастия. Пансион в отдалении казался пустым и безмолвным – залитый равномерно-бледным светом полной луны, он дремал среди окружавших его ив и вязов как великан, укутанный мягким фуляром зелени. Пламя найденного Ханом огарка свечи дрожало от легкого ветерка, залетавшего сквозь приоткрытое окно, освещая кучу старых мешков и пыльных деревянных ящиков, сегодня сослуживших нам ложем. Юноша лениво раскинулся на большом тюке с тряпьем напротив – растрепанный и полуодетый, непослушными руками стараясь подкурить. Сизо-голубые облака дыма устремились к потолку, и я неосознанно считал вспышки ярко-оранжевого огонька в темноте, рассеянно поглаживая небольшие ступни на своих коленях. Он выгибал подъем, и было слышно легкое трение щиколоток. «Минхо. Давай уедем отсюда. Вместе.» Еще пару дней назад это прозвучало бы для меня безумием, безрассудной и странной глупостью. Но теперь…теперь я был согласен, при этом не обнаружив ни малейшего колебания. Жар, исходивший от медовой кожи под моими пальцами, переполнял душу сладостной, волнующей истомой. С каким удовольствием я ударил бы с ним по рукам, если бы забота о матери не висела на мне тяжкой ношей примерного единственного сына. Кто мог знать, что у Хана и на это мое твердое возражение найдется стоящий аргумент. Он…совершенно особенный. 20 августа, 08:45 утра. Пригородный вокзал. Солнце уже сияло вовсю – ясное и летнее, теплые лучи которого заливали маленький серый полустанок с покосившимися часами на скромной деревянной башне. В тени было прохладно, дул свежий ветер, пробегавший волной по отливающим золотом колосьям на полях. На путях уже стоял утренний поезд – мчащийся прямо до столицы А. без остановок символ нашего перехода во взрослую жизнь. Не слишком хорошо выспавшись, я дремал сидя на одном из нескольких больших сундуков, вокруг которых хлопотала Клара - горничная семьи Хан, вызванная накануне из Л., чтобы сопроводить нас в поездке; остальные вещи должны были доехать позже, когда устроимся. Где-то недалеко, на выбеленных пылью пригородных улицах, смеялись дети, весело катившие обручи, обтянутые яркой папиросной бумагой. Начинался выходной день. Паровоз издал громкий продолжительный гудок – до отправления оставалось несколько минут. Машинист-гасконец, шумливый малый с черной, как смоль, бородой, нехотя оторвался от кучки хихикающих пассажирок, и беззаботно насвистывая, отправился в последний обход состава. Хан отбросил в сторону еще дымящуюся самокрутку и за руку потянул меня в вагон, молча улыбаясь своим мыслям. О чем он думал сейчас? Пять невысоких ступеней – и мы оказались в теплом полумраке длинного пустого коридора, устланного толстым багровым ковром, поглощающим звуки. Темные деревянные панели на стенах, большие окна, прикрытые длинными бархатными шторами, тонкий запах вербены; несколько ночей в пути здесь, только вдвоем…звучало великолепно. Но каждая минута приближения к новой жизни наполняла сердце противоречивыми эмоциями – радость долгожданного освобождения и предвкушение времени наедине с возлюбленным мешалась с грустью разлуки с матерью и глухой тревогой о будущем. В итоге я решил отложить беспокойство на потом. Стоит ли переживать сейчас, когда впереди одна только неизвестность? Тем временем все мое существо стремилось к Хану порывом первой страсти, переплетенной с безграничной нежностью и восхищением. Сила этого чувства и сейчас удивляет меня – когда я молча пишу, а он разглядывает в окне проносящиеся мимо пейзажи; рядом, через тонкую стенку, наш сосед уже в четвертый раз наигрывал на дудочке песенку о добром короле Дагобере. Мягкий свет утреннего солнца пересекал круглый столик в центре купе и бросал золотистый отблеск на карамельную кожу юноши напротив, заставляя его будто светиться изнутри. Уютный летний альков, осененный ритмичным стуком колес, был будто создан для того, чтобы уберечь и сокрыть от всех нашу только зарождающуюся любовь. (Вот и всё. Это слово написано. Даже зачеркни я его – ничего не изменится. Не слишком ли я тороплюсь?) Хан захотел показать мне свой «дневник». Достал из поношенной куртки кучу разномастных бумажных клочков, открыток, картинок и салфеток, покрытых его прыгающим круглым почерком. И даже не спрашивая разрешения, наполнил этими пестрыми лоскутами своих мыслей страницы моего дневника, теперь ставшего похожим на разноцветного ежа. Я хотел было возразить, но Хан выглядел таким счастливым. Я люблю как он улыбается намного больше, чем порядок и спокойствие. Роняя из своих страниц сухие розовые лепестки, дневник лег на край стола, в широкую полосу света. Мы ехали навстречу мечте. Той, что обещала новую жизнь. Для нас обоих.

***

Большие листы-списки вещей, необходимых в дороге. Острые буквы и французский перемежаются «кудрявыми» иероглифами и практически нечитабельным английским. С лицевой стороны все пункты зачеркнуты, с обратной - заполнены воспоминаниями: Солнце провожает нас в дорогу и следует за пыхтящим поездом по пятам, стремясь нагнать его причудливо вытянутую тень. В распахнутое окно нашего купе заносит запахи трав и зной подкрадывающегося на носочках бабьего лета. Минхо жмурится от этой яркости, а я не могу удержаться, чтобы не пощекотать его щеку солнечным зайчиком, рикошетящим от крышки карманных часов. Он сидит напротив, а его босые стопы покоятся на моих коленях - и это самое правильное, что только может быть. Мы с мамой терпеть не можем долгие прощания. А для семьи Минхо прощаться и вовсе, как выяснилось, несвойственно. Ночь накануне мы завершаем душевным ужином, на котором меня торжественно увольняют с должности личного помощника (с приличным выходным пособием, разумеется), и не менее торжественно принимают леди Саяко. Не сомневаюсь, что в её зябких нежных руках найдут успокоение и поддержку многие дети и подростки. А «Ивы» во главе с моей неутомимой матерью и всемогущей госпожой Бош присмотрят за ней в ответ. С облегчением ушедшего в отставку профессора наслаждаюсь первыми часами безработной жизни – потягиваю крепкий чай, слушая планы на остаток лета (после нашего отъезда грядет наплыв гостей – целых пять семей – так что тосковать прекрасным добродетельницам будет некогда), вдыхаю напоследок изумительно прозрачный воздух которого будет не хватать в суетливом городе и тайком переплетаю пальцы с моим компаньоном. Мама то и дело поглядывает на нас с самой хитрой улыбкой, на которую только способна, а я смиряюсь с осознанием - этим летом избранным объектом психологических наблюдений был именно я, а не прелестная госпожа Саяко. И будь я пациентом госпожи Хан официально – получил бы выписку с шоколадной медалью в золотой обертке и грамоту за содействие в лечении. Покидаем «Ивовый приют» рано утром, без горькой сентиментальности с привкусом грецких орехов. Напоследок мама стискивает меня почти до боли, как любил делать отец, и ерошит подбородком мои волосы. Я не испытываю тоски, но от её уверенных слов о том, что мы со всем справимся и главное – будем счастливы – начинает щипать глаза. Пока Минхо делает записи в своем дневнике, раскладываю на бархатистом сидении первые страницы рукописи. Не ахти какое достижение – всего десяток страниц об ищущем счастье рыбаке. Но для меня уже крошечная победа. Не ненавидеть свои творения, писать без ярости к себе, не страдать в попытках создать шедевр с первой строчки… Так просто – любить то, что делаешь. Делать то, что любишь. Из дневника вываливается ворох обрывков бумаги и несколько сушеных травинок и Минхо беззлобно ворчит, с трепетной бережностью помещая детальки обратно под разбухшую обложку, держащуюся теперь только за счет резинки, на которую я прикрепил найденное перо сойки и «ведьмин камень». Крайне мило с его стороны приютить мои беспорядочные заметки в самом надежном месте – среди аккуратно исписанных страниц. Интересно, сложи их по порядку – получится ли история о двух нашедших друг друга и лете? Минхо пытается изобразить кирпичный дом с высокой крышей и расспрашивает меня про Л. Часто ли идут дожди и сколькими зонтами необходимо обзавестись? Уютная ли моя комната и можно ли оставаться в ней на ночь? Подружатся ли они со старичком Оливером? Как скоро придется приступить к домашнему обучению под кураторством друга нашей семьи? Обещаю в первый же день сводить его на свидание в парк и угостить умопомрачительными крестовыми булочками с кардамоном и прохладным мандариновым щербетом. Когда все за окном заливается румяным золотом заката, Минхо перебирается на мою сторону. Ложится головой мне на колени, пока я рассказываю об отцовской библиотеке и перебираю завившиеся от жары темные прядки у висков. Не замечаю, в какой момент он засыпает – практически сразу после моего общения почитать одну из папиных сказок на ночь. Внутри поразительно спокойно – я впервые испытываю тихое счастье. Такое же умиротворённое, как и лицо моего возлюбленного. Он ворочается во сне и затихает, уткнувшись лицом в мой живот. Тепло и немного щекотно. Легкий сквозняк ерошит прижатый дневником уголок рукописи. Гладит по затылку дремлющего Минхо и треплет, дразня, мои кудри. Мы едем домой. Но свой обретенный дом я везу сейчас с собой.