Испанский стыд

      Пробуждение в доме Таргариенов напоминало запуск старого мотоцикла: кто-то кряхтел, кто-то ругался, где-то хлопала дверь, где-то переполненный чайник брызгал кипятком мимо. Дом был с характером: светлые стены, антикварные лампы, чересчур крутая лестница, на которой Эйгон в детстве выбил себе два зуба, и тот, что снизу, до сих пор был чуть кривоват.       — Эйгон! — донёсся голос матери из кухни, уже на грани истерики, с таким напряжением, будто речь шла не об университетской дисциплине, а о конце света. — Ты опять не подал заявку на выставку! Я смотрела твой профиль, у тебя нет ни одной публикации!       Зарывшись в подушку, он только пробормотал:       — М-м… может, я инсталляция молчания, мама…       — Ты лентяй, — возмутилась Алисента, выходя в коридор с чашкой кофе, больше похожего на нефть, нежели на напиток со сладкой пенкой. На ней был шёлковый халат, волосы — затянуты в идеальный пучок на затылке, и вид у нее был такой, будто она каждое утро отправляла людей на казнь. — А Хелейна? Где Хелейна? Где мой цветочек?       — Она ушла раньше, — отозвался Эймонд с первого этажа, уже в пальто, с наушниками, из которых доносился Lingua Ignota. Он был заносчив, никогда не завтракал и пользовался дорогим одеколоном с ладаном. — У неё сегодня биоэтика. Насекомые и мораль.       — Ад, короче, — перевалившись через лестничные перила, добавил Эйгон с зубной щёткой во рту.       — Ад — это жить с вами двоими, — прошипела Алисента и, глядя на Эйгона, всё ещё в одних боксерах, устало добавила: — Иди оденься, пока я не вылила кофе тебе на голову.       Он только зевнул, почесал грудь и, развернувшись к ванне, показал ей средний палец:       — Люблю тебя, мама. Никогда не меняйся. — И ретировался за дверь.       Хелейна действительно ушла раньше. В прозрачном дождевике поверх трикотажного платья, волосы её были заплетены в две тонкие косички, на шее — повязан платок с изображением бабочек. Её факультет базировался в старом корпусе, заросшем плющом, мхом и недописанными поэмами. Она ехала на трамвае, держась за поручень, а когда удавалось присесть, рисовала в блокноте, сегодня — панцирь жука, а завтра, возможно, — бабочка или перо неизвестной птицы, привидевшейся ей во сне. Не спешила, даже когда опаздывала.       Эймонд катился на чёрной Yamaha, шлем был в тон пальто, перчатки — из козьей кожи, а на среднем пальце красовалось кольцо. На лекцию по юриспруденции кризиса он всегда приходил чуть раньше не для приличия вовсе, а чтобы сидеть у окна и слушать подкасты о биографиях музыкантов, пока профессор говорил о «государствах, построенных на насилии». Его прошлая курсовая была на тему «Дракон как концепт имперского тела». Правда, никто её толком не понял из-за тупости собственных мозгов, да и нежелания понимать прописные истины, и Эймонд этим гордился.       Эйгон опаздывал, как и всегда. Волосы торчали в разные стороны, белые и почти светящиеся на фоне пасмурного утра. Он был в старой куртке с рваными швами, джинсах, заляпанных краской, и с сумкой, из которой торчали кисти, блокнот и, неожиданно, гранат. Его подкинула Рейллис на днях, сказав: «На, ешь, ты выглядишь, как призрак, который нюхал бензин». Спешно выскочив из дома, пропустив завтрак, затяжной спор с матерью о саморефлексии и прыгнув через две ступени, Эйгон едва не врезался в стену, поскользнулся на мокром коврике и, матерясь, сел в такси.       Кампус был огромный: с граффити на стенах, клумбами с дикорастущими травами, бетонными дорожками, по которым текла вода. На одном углу кто-то курил траву, пока охранники успешно просыпали в своем кабинете, на другом — репетировали сонеты Шекспира на иврите. Когда Эйгон выскочил из машины, ему пришлось бежать через арку, мимо автоматов с кофе, по галерее со стеклянным потолком и мимо двух студентов, обсуждающих смысл полового акта в кино до двухтысячных, хотя так хотелось задержаться! Наконец он свернул за угол к зданию факультета искусств, к заднему входу, как всегда, когда опаздывал, и почти влетел в припаркованный Citroën — старый, но красивый, как отполированная кость. На фоне его собственных кед и граффити на стенах тачка смотрелась инородной, как гостья с балканской свадьбы, случайно оказавшаяся в панк-квартале. В ту же секунду, когда Эйгон попытался обойти капот, он врезался в чьё-то упругое бедро и едва не потерял равновесие.       — Ух, блять! — воскликнул он и схватился за край машины. — Извините… Вы как-то материализовались слишком внезапно.       Незнакомка чуть отпрянула и обернувшись, замерла. По её лицу стекали капли дождя, тёмные, кудрявые волосы прилипли к щеке. Она была в узкой юбке до колен, то ли в чулках, то ли в колготках с тенью кружева, чёрных ботинках на каблуке и куртке, которая больше напоминала кожаную броню, чем одежду. Очки с чёрной оправой она сняла и держала в руке, как оружие, поджав пухлые алые губы.       — ¿Perdona? — резко сказала она. — Вы всегда так заходите в кампус?       Эйгон рассмеялся и наконец выпрямился, провёл рукой по мокрым волосам. Его глаза скользнули по ней снизу вверх, от ботинок до шеи, и задержались.       — Ну… — выдерживая паузу, потянулся он. — Смотря какие габариты передо мной. Ты с какого факультета? Исторический? Или ко мне, в искусство?       Незнакомка моргнула, уголок губ чуть дёрнулся.       — Я польщена. Это новый стиль знакомств в вашей среде?       — В моей среде вообще много экспериментов, — Эйгон покосился на её кожаную винтажную сумку на плече, — особенно с формами. — Он подался ближе. — Хочешь кофе? Или вы, мадемуазель, предпочитаете что-то пострашнее по утрам?       — Что, например? — Она прищурилась.       — Преподавателя по обмену, который будет душить вас текстами Фуко и заставлять рисовать собственный пупок в трёх техниках.       — Ты даже не представляешь, как близко ты сейчас подобрался, — усмехнулась незнакомка.       — Ну, это мой талант. — Эйгон пожал плечами. — Я всегда чувствую, где у дамочки пульс.       Она уже хотела ответить, но её взгляд скользнул мимо него и остановился. Из дверей вышел администратор факультета — мужчина в сером пиджаке, с бейджем на шее, — и, заметив её, сразу вскинул руку:       — Мисс Фриас! Рад, что вы добрались. Как устроились? Всё готово, ваше первое занятие в двести второй, студенты уже собираются.       Эйгон застыл, будто его ошпарило, и шестерёнки в мозге наконец начали работать по своему прямому назначению, вновь наделив Таргариена утерянными нейронами. Потом он медленно посмотрел на неё, как озадаченный котёнок, не понимающий, что корм лежит прямо перед ним в миске, а не в мусорном ведре.       — Ты… преподаватель?       — Да, cariño. И если ты мой студент, то советую завтра быть повнимательнее, — она улыбнулась, — и не только к бёдрам.       Не прощаясь, мисс Фриас направилась к зданию, пока Эйгон остался стоять на мокром асфальте с ухмылкой на губах.       — Хорошенькая, — пробормотал он ей вслед, не особо заботясь, услышит ли. — Я, блять, запишусь на твой курс. Трижды.

***

      Коридоры юридического факультета не были покрыты граффити, как в ангаре визуального искусства, а были чистыми, ровно выкрашенными, чтобы государство знало, куда направлялись деньги из их толстых кошельков. Всё дышало контролем, дисциплиной и иронией, наглухо въевшимися в каждого из обучающихся, ведь все были платниками, детьми богатых родителей. В такие места не приходили за вдохновением или в поисках истинного «я», ведь можно было получить плевок в лицо, если не угодишь.       Прислонившись к кафельной стене в мужском туалете, Эймонд стоял, зажав телефон между плечом и ухом, кивая, хотя собеседника не видел.       — …нет, я не собираюсь переписывать эссе, — спокойно пояснил он. Чем дольше они обсуждали эту абсурдную ситуацию, тем больше раздражения копилось в его голосе, — потому что профессор Карлин унылый обобщатель, и я не обязан потакать чужой фрустрации. До свидания.       Он сбросил вызов и выдохнул, глядя на своё отражение в зеркале. Уставший ублюдок. Его лицо осунулось, под глазами пролегли тени, недосып сказывался или баловство таблетками от сомнительного производителя, он не особо задумывался. Ополоснув лицо и шею водой, понемногу остыв, Эймонд закатал рукава и повернулся было к выходу, но услышав знакомый голос из крайней кабинки, остановился.       — …говорю тебе, он выёбывается, как будто родился с короной в заднице. Этот Эймонд. Пялится, как будто пырнёт того, кто косо на него посмотрит.       Второй голос звучал менее чётко, будто прослушивалось голосовое сообщение весьма заносчивого и самовлюблённого типа, что изо всех сил старался притворяться душкой:       — А ещё он сиськи себе гладит под рубашкой. Видел, как у него глаз задёргался, когда он на профессора смотрел? Педик ёбаный.       Прозвучал щелчок замка, и Люцерис Веларион вышел из кабинки с усмешкой, явно не ожидая компании, поэтому, увидев Эймонда, застыл, как идиот. Казаться выблядком с мощным хером он мог только на словах, а когда дело доходило до ожидаемого итога постоять за себя или слиться, он выбирал последнее. Физически он был слабее Эймонда, пусть и всеми силами пытался доказать обратное, храбрился.       — Ну… — разочарованно выдохнув, фыркнул Люк. — Ты тут с какого чёрта?       Эймонд не ответил. Подойдя вплотную, он загнал однокурсника в угол и замахнулся рукой, впечатав кулак в стенку рядом с его виском. Однако его голос оставался равнодушным, разве что, с проблесками мимолетного пренебрежения:       — Скажи ещё раз, — спокойно потребовал он.       — Чего? — Мгновенно осознав плачевность ситуации, Люк дёрнулся. — Ты чего, псих?       Эймонд вздохнул и, не тратя время на лишние перипетии, схватил Люка за воротник и, резко развернув, приложил его затылком о край умывальника. Не сильно, но так, чтобы тот почувствовал, что это не случайность, а неплохой пинок, неминуемая карма за его острый язык и отсутствие мозгов. Люк захрипел, попытался оттолкнуть, но тут же оказался схваченным за волосы, и прежде чем успел что-то выкрикнуть, Эймонд уже направил в его лицо ледяную струю из умывальника, прижимая так, чтобы слышно было, как вода бьётся о керамику.       — Повтори, — процедил он над ухом Люка, — я тебя послушаю.       — Отпусти, блять!.. Ебанутый! — всхлипывая, захлебнулся тот.       Вода попадала в глаза, затекала за шиворот, ледяная и чертовски мерзкая от привкуса собственной крови. Баловень судьбы, Люк, должен был получить по заслугам, и Эймонд с превеликим удовольствием учил его жизни, да и планировал отрезать язык, образно, конечно же, но насладиться им не дали. В этот момент распахнулась дверь.       — Эй! — вбегая, крикнул Джейс. Он схватил Эймонда за плечо, оттаскивая от брата, надеясь предотвратить избиение. — Что ты творишь, придурок?! Я вызываю полицию!       Люка Эймонд отпустил, но не потому что испугался сопляка с параллельного курса, не вылезающего из-под мамкиной юбки, а потому что пока закончил. Люк, кашляя и отплёвываясь, вытер рукавом лицо, яростно глядя на брата сквозь мокрые ресницы. Джейс встал между ними, и на мгновение показалось, что сейчас будет новая волна, только на этот раз жертвой станет другой Веларион-Стронг.       — Я даже не бил его, — выпрямляясь, сказал Эймонд, — просто помог умыться.       — Ты совсем поехавший… Мой брат… Мой брат не виноват!       — О, как занятно, — цокнув языком, протянул Эймонд. — Ну, что поделать? Теперь у него будет травма. А травмы — хороший толчок к саморефлексии.       В проёме появилась Хелейна. Тонкая, как стебель, с зонтом, скрученным наспех, словно Мэри Поппинс, а не родная сестрица, погрязшая в изучении пестиков и тычинок, и, возможно, вопросов смешивания и сушки определённых трав, но Эймонд не вникал. Мало ли, это её личное дело. Захочет — поделится.       — Эймонд, — искренне удивилась она. — Что случилось?       В этот момент его лицо дрогнуло.       — Ничего, — вскользь касаясь плеча сестры, ответил Эймонд, сбрасывая остатки напряжения. — Избавляю университет от гниения.       В туалете остались трое. Джейс склонился над братом с преувеличенной заботливостью, чувствуя себя виноватым в том, чего априори не мог предотвратить, Люк, с алыми разводами вокруг губ, привалился спиной к стене. Вода смешалась с кровью из разбитой губы и теперь ручейками стекала по подбородку, капая мелкими брызгами на рубашку. Хелейна застыла в дверном проёме, не определившись, с какой целью забрела в мужской туалет, и забыв, что Эймонд уже вышел.       — Всё будет в порядке. Я здесь, Люк, не волнуйся, — прижимая ладонь к затылку брата, заставляя того наклонить голову, чтобы кровь не стекала в горло, проговорил Джейс.       — Ублюдок, — огрызнулся Люк, сплюнул на пол. Слюна оказалась розовой, Джейс поморщился, но промолчал. — Ты видел этого психопата? Он реально был готов меня убить! Вся их семейка больная!       — Тише, — бросив взгляд на Хелейну, наблюдающую за ними, неловко пробормотал брат. — Не при ней.       — А что? Мне ссаться в трусы при виде этой страхолюдины? — отталкивая руку брата, фыркнул Люк и повернулся к Хелейне. — Ты посмотри на неё. У неё же крыша поехала, стоит и пялится на то, как меня тут топят, как котёнка.       Пальцы Хелейны сильнее сжали ручку зонта, она моргнула несколько раз, словно не с первого раза поняла, что обращались именно к ней.       — Я не пялюсь, — пояснила она. — Ты истекаешь кровью. Это интересно. У людей обычно больше времени уходит на свёртываемость.       — Ты слышал? — рассмеялся Люк, и смех тут же перешёл в кашель. — У меня, блять, сотрясение мозга, возможно, а ей интересно! Чёртовы Таргариены. Старшая их шлюха, которая спит с кем попало в баре, и их мамочка, которая строит из себя аристократку, а сама… Скажи спасибо, что я заявление не написал, а то бы вашего Эймонда выперли с факультета так быстро, что он бы и не понял ничего. И тебя бы, кстати, тоже могли за компанию прихватить.       Хелейна склонила голову набок, движением напоминая насекомое, что изучало незнакомый объект. Только раздвоенного языка не хватало.       — Ты угрожаешь мне? — с любопытством, от которого Люку стало не по себе, спросила она.       — Я предупреждаю, чтобы вы знали своё место, — дрожащим голосом поправил он.       — Пошли отсюда, Люк. Тебе надо в медпункт. — Джейс потянул брата за рукав и уже у двери добавил: — Передай Эймонду, пусть готовится к отчислению.

***

      На улице, в киоске у ворот кампуса, варили кофе — отвратительный капучино, который всё равно пили студенты, простаивая в очереди по полчаса. Эймонд не был одним из них, никогда. От подобной блевотины у него бы болел желудок, а Эймонд следил за здоровьем, предпочитая качественный виски. Поэтому, расположившись на лавке у корпуса гуманитарных дисциплин, он с навязчивым спокойствием затягивался сигаретой. Длинные пальцы с краснеющими костяшками сжимали фильтр, а тень от острых скул и прямого носа ложилась на лицо так, будто он был вырезан из мрамора, а не из плоти и крови, как обычный смертный. Волосы, собранные в низкий хвост на затылке, выбивались прядями спереди, спадали на лоб, закрывая левый глаз, который был травмирован ещё в детстве.       Звук мотора он услышал раньше, чем увидел машину: глухой, басовитый рык, будто старый хищник потягивался и зевал в зарослях. Наконец-то. Из-за угла вырулила Chevy Impala бурого цвета, блестящая капля шестидесятых на фоне современного уныния. Двигалась машина медленно, как кошка, что знала: на нее все пялились и пускали слюни, а за рулём сидела она, Рейллис Таргариен, старшая, непокорная, блудная дочь дома, ушедшая из академии со словами:       «Система — пустая трата времени».       На самом деле её отчислили из-за прогулов и такого нежелания учиться, что даже таргариенскими связями её спасать было бесполезно. Рейллис курила за рулём, держа сигарету между пальцами, одетая в старую футболку группы Type O Negative, порезанную на талии, кожанку и цепочку с подвеской в виде пентаграммы. Под глазами виднелись чёрные тени, но не от недосыпа: она просто не видела смысла стирать макияж с прошлой ночи. В салоне как всегда валялись бутыли с чем-то травяным — возможно, ветивером, возможно, чем-то менее легальным.       На пассажирском сиденье валялась пушистая толстая кошка, белая, с одним закрытым глазом, будто пират. Её звали Таракан, потому что она выжила в пожаре, который когда-то случился в одной из квартир над «Black Flame» — баром-магазином, который Рейллис теперь успешно держала сама, не впуская туда никого «не из своих».       — Залезай, принц-самурай, — лениво отодвинув кошку рукой, бросила она. — Вечером концерт, хочешь, подтягивайся. Если не будешь «пахнуть» после сестринской любви. — Она усмехнулась и стряхнула пепел прямо на коврик.       Эймонд потушил сигарету подошвой и тихонько хмыкнул, с тем самым выражением лица, будто знал: весь мир — фальшь и тотальная херня, кроме этой машины и этой женщины. Так действительно и было. Особенно считывалось это во взгляде, потому как Эймонд, не сторонник зрительного контакта, не сводил взгляда со старшей сестры.       — Вечно ты всё знаешь, — пробурчал он, открыв дверцу и опустившись на сиденье. — Даже то, что знать не должна.       — Детка, я тебя с пелёнок знаю, — провернув ключ зажигания, ответила она. — Когда ты валялся в песочнице, я уже знала, чем обработать твои ранки и куда поцеловать перед тем, как пойти тусоваться.       — Рейллис, — тихо проскулил Эймонд, внезапно смутившись, шлепнул её по бедру и отвернулся к окну. Скулы покрылись алыми пятнами, не позволяя оставаться выёбистым, как бы ему того ни хотелось.       Они проехали мимо уличных художников, ободранных стен с афишами и студентов, торчащих у баров. В салоне гремела кассета с Bauhaus, и Эймонд молчал, вслушиваясь в голос, который пел про то, что Bela Lugosi’s Dead, Рейллис вела машину одной рукой, а другой чесала кошку за ухом и периодически гладила Эймонда, то по колену, то по бедру. На повороте она спросила:       — По пиву?       — Не сегодня. Настроение паршивое, — глядя в окно, пробормотал он.       — Чего так?       — Абортыш Стронг опять вякал, и я не сдержался.       — Не переживай. В любом случае, сломанный нос — это не твоя проблема, — протянула она, и в её голосе скользнул намёк: липкий, как вишнёвый сироп, оставляющий послевкусие, в погоне за которым Эймонд мог вылизать всю тарелку дочиста.       Машина унеслась туда, где лампы над дорогой вспыхивали, мигая этой паре во тьме: прости и прощай, как всегда. Impala свернула в переулок за старым кинотеатром, что давно не показывал фильмы, зато оброс мхом и репутацией, — никто не парковался здесь, кроме Рейллис Таргариен. Это был её угол: здесь она дралась, плакала, орала на бывших, оставляла пятна на лобовом стекле и окурки в пепельнице.       Заглушив мотор, Рейллис потянулась, выгибая спину под кожанкой, пока Таракан спрыгнула с сиденья, шлёпнулась мордочкой о педаль и, придя в себя, уставилась на Эймонда, как немой свидетель их семейных извращений.       — Ну что, малыш, вылезешь? — чиркая зажигалкой, что никак не хотела искрить, проворковала она.       Не прошло и секунды, как сигарета выпала изо рта Рейллис, сменившись губами Эймонда, солёными на вкус и жадно принимающими каждый вдох сестры. Он вцепился в неё как одержимый, ведь прошли не часы, а годы, и они не виделись с рождения этого грёбаного мира. Эймонд целовал её с поскуливанием, получая награду за звание «хорошего мальчика», оглаживал кончиками пальцев выступающие рёбра. Их зубы стукнулись. Неприятная боль отозвалась у обоих, и Рейллис прервалась первой, чмокнув брата в висок, напоследок лизнув мочку его уха, не удержавшись в ласке.       — Ага… Вот и ты, — расслабилась она, прикусывая нижнюю губу и не давая Эймонду отстраниться. — Тот самый, что стонал на моей кухне три дня назад.       — Ты мне кровь сворачиваешь, — царапая её шею зубами и оставляя нежные поцелуи по линии подбородка, боясь показаться зависимо-слабым перед собственной старшей сестрой, прошипел он. Вжимаясь в неё так, что скрипнуло кресло.       — Хочешь, я сверну тебе кое-что другое, малыш, — хищно улыбнулась Рейллис. Она выдохнула ему в губы и снова втянула его язык в свой рот.       Эймонд залез к ней под футболку, скользя по талии, чувствуя, как под кожей пульсирует её сердце, стучит в унисон с его. Её колено поднялось, уткнулось в его бедро, прижимая его ближе. В машине стало тесно, воздуха не хватало. Их поцелуи сжигали кислород, оставляя лишь стоны и болезненный стояк Эймонда.       Снаружи припарковался незнакомый мотоцикл, нарушив все планы влюблённых.       — Рейллис, — сбивчиво прошептал Эймонд ей в губы. — Перестань.       — Только если ты первый, — ответила она и провела языком по его скуле, оставляя влажный след.       — Достаточно, — прошипел Эймонд, резко перевернувшись, чтобы ткнуть её лицом в спинку сиденья и наклониться к уху. — Выходи из машины. Сейчас же.       — Это моя машина, братец, — улыбнулась Рейллис, чувствуя, как Эймонд навалился сверху, тяжело дыша и потираясь горячей промежностью о её ягодицы.       Она тоже была возбуждена, но не настолько, чтобы принять поражение добровольно, разве что… Только кошка на заднем сиденье зевнула, уставшая от этих двоих, и улеглась на их куртки, будто знала: они всё равно не выйдут ещё минут пятнадцать.

***

      После пары, последней на сегодня, студенты, зевая и потягиваясь, начали собираться: кто-то хлопал по столам, убирая кисти и прочую утварь, кто-то вываливался в коридор, включив музыку в наушниках. Беатрис Фриас, поправляя тонкую цепочку на шее, привычным движением сложила материалы в папку и прижала их к груди. Послышался скрип парты — кто-то задержался.       — Извините, сеньорита… — раздалось сбоку. Голос был слегка хриплым, тепло обволакивал, хоть и звучал нагло.       Беатрис вздрогнула, кудри подпрыгнули от неожиданного поворота. Конечно, это был он. Эйгон Таргариен, та самая утренняя проблема и её студент, стоящий перед ней с румяными щеками и ухмылкой на губах. Беатрис уже успела услышать о нём на кафедре: про таланты, быстрые пальцы, что рисовали эскизы лучше половины группы. Он стоял, опёршись бёдрами о заднюю парту.       — Я доделал практическую. Вы сказали сдать лично, если есть замечания. — Подавив смешок, он незаметно фыркнул. — Я подумал, мало ли, может, вы что-то посоветуете, подтянете, скажем так. — Он протянул ей папку.       На обложке была наклейка с какой-то голой женщиной, держащей между губ яблоко, а на первой странице и вовсе — набросок руки, со сложенными указательным и средним пальцами, входящими в сердцевину розы, сочащейся чем-то вязким.       — Интересно. — Беатрис кивнула, немного медля с ответом, всё ещё разглядывая тонкие линии и понимая, что он нихрена не делал эту практическую. Её щёки слабо покраснели. — Я посмотрю, Эйгон. Gracias.       Он кивнул и уже почти ретировался с места преступления, когда вдруг вытащил из кармана сложенный пополам листок и положил поверх её папки. Мельком, как будто случайно.       — Это если что-то нужно объяснить вне занятий, вдруг я тупить буду. Ну, вы понимаете.       И ушёл, как будто ничего не случилось, а Беатрис всё равно чувствовала аромат его цитрусового геля, раздражающий и манящий одновременно. Его кудри были белыми, словно акрил на солнце, с выгоревшими концами, и напоминали ей что-то далекое, горьковатое, тот самый эспрессо-тоник из солнечной Гранады, безмерно нравящийся ей.       Беатрис села за стол преподавателя, пялясь в записку, и несколько минут переваривала — открывать или не открывать. Затем всё же развернула листок: там был его номер, написанный размашисто, и подпись:       «Если вы всё ещё думаете, что я вас перепутал, вы ошиблись. Зачётная задница».

***

      Эйгон вернулся домой чуть позже полудня, на автопилоте скинул ботинки и прошёл на кухню, где всё ещё стоял пластиковый стакан с остатками кофе. Он смотрел на него какое-то время как на нечто чужое и вдруг резко швырнул в раковину, выругался, потёр шею. На ладони осталось ощущение её пальцев. Он похвалил её задницу. Реально, блять.       — Дебил. Дебил, — выдохнул Эйгон вслух и уткнулся лбом в шкаф.       Несколько секунд он стоял, прижимаясь к поверхности, а потом, почувствовав нежданный порыв, тоненькую нить вдохновения, проскользнувшую от паха к сердцу, резко оттолкнулся и пошёл к себе. Комната, как обычно, была захламлена: тюбики, кисти, блокноты, одежда на спинке стула. Он пнул стопку скетчей, подошёл к мольберту: какая-то тошнотворная абстракция, масло и сухая пастель. Ни о чём. Он сорвал её с гвоздиков и отшвырнул.       Беатрис Фриас.       Кудри, цепочка на шее, то, как она держала папку, прижав к груди, а он смотрел не на рисунки… Он смотрел, как натягивалась ткань блузки, когда она дышала.       Он должен её нарисовать. Прямо сейчас, или он сдохнет.       Эйгон схватил мягкий карандаш, сел на корточки у альбомного листа и начал с плеча, потом нарисовал линию скул, подбородок, глаза, и всё это выглядело чересчур правильно, чересчур академично. Это была не она. Он зарычал, скомкал лист и бросил через всю комнату. Потом другой, второй, третий.       Он начинал злиться.       Пальцы тряслись. Всё, что выходило из-под руки, казалось ему хернёй. Никакая бумага не передавала, как у неё дрожала нижняя губа, когда она смотрела на его набросок с розой. Как она незаметно вздрогнула, когда он протянул записку. Блять, да у неё грудь дрожала, когда она дышала, как это изобразить?! Это надо чувствовать.       Он уронил карандаш, поднялся, прошёлся по комнате, потёр лицо ладонями.       «Если вы всё ещё думаете, что я вас перепутал, вы ошиблись. Зачётная задница».       И она всё равно сидела, смотрела на записку, не выкинула, не фыркнула, даже не оттолкнула.       Может, она напишет. Может, нет. Может, завтра на паре сделает вид, что ничего не было. Может, расскажет кому-то — посмеётся над студентом с мудаками на кафедре, выставит его придурком…       Эйгон снова сел, в этот раз перед холстом. Взяв не карандаш, а масло: чёрное, оранжевое, жёлтое. Цвет пряностей, её кожи и жары, которая словно стояла между ними, хотя было утро, и в аудитории воняло гуашью. Начал мазать кистью, перестал, нанёс на пальцы. Движения были грубые, яростные. Он пока не рисовал лицо, только женский силуэт… Грудь, плечи, изгиб спины, кудри, прилипшие к шее. Фон был тёмный, как кофе, кожа, как карамель.       Он шептал себе под нос бессмысленные слова: «Горячая», «Охуенная», «Пожалуйста», «Только напиши». Потом сполз на пол, прислонился спиной к стене, уставившись на свою мазню. В груди покалывало. Эйгон хотел, чтобы она увидела это, подошла сзади, обняла за шею, залезла в постель, сказала, что он не тупой, что он красивый и тоже ей нравится.       А он сказал ей про зачётную задницу. Гений, блять. Просто гений.       Он откинул голову и закрыл глаза. На губах у него всё ещё был привкус цитруса и адреналина. Руки — в краске, в паху — боль и нетерпение.       Внезапно хлопнула входная дверь, потом раздались шаги.       — Эйгон? — послышался голос Эймонда с верхней площадки. — Ты дома?       — Я здесь, — не оборачиваясь, буркнул Эйгон.       Шаги приблизились. Эймонд заглянул в комнату, прислонился к дверному косяку. Стильный, в чёрной водолазке, с книгой под мышкой и идеально уложенными волосами. Он приподнял бровь, окидывая беспорядок взглядом: повсюду разбросанные эскизы, мольберт, баночки с краской, и в самом центре полуголая фигура женщины на холсте.       — Ты опять рисуешь с порнхаба?       Эйгон фыркнул.       — Закройся, Эймонд. Это не она, то есть, не с порнхаба. Это девушка. Женщина… — Он замялся. — Я дал ей свой номер, а перед этим облажался, сообщив, какая у неё, блять, невъебенная задница. Эймонд, я идиот, боже, убей меня…       — Ты что? Совсем кровь из мозга в штаны ушла? Если тебя опять вызовут на ковёр, ты об этом думал? — Эймонд остановил поток нотаций, поинтересовался: — Кто она вообще?       — Мой препод. Зовут Беатрис, и она… — Эйгон поджал губы. — Секси.       Эймонд взял один из листов. На нём были изображены губы — приоткрытые, мягкие, влажные, будто бы прямо сейчас к ним тянулась чья-то рука, готовясь раздвинуть их шире, а то и запустить проворные пальцы внутрь.       — Не удивлён.       — Я даже дрочить ни на кого не могу теперь. Только на неё. Это уже болезнь, да?       Эймонд отложил лист и сел на край стола, покачивая ногой.       — А ты уверен, что она хотела номер?       Эйгон кивнул.       — Уверен. Она взяла его.       — Классика. — Эймонд усмехнулся. — Если мать узнает…       — Она не узнает, если ты не скажешь. Она в офисе до восьми, а Хелейна на биохимии. Мы с тобой единственные свидетели моей гибели.       Эймонд молча кивнул, потом поднял холст с пола.       — Ну, что скажу. Грудь ты рисуешь лучше, чем портрет. Реально видно, что вложил душу.       Потянувшись к бутылке воды, Эйгон хохотнул.       — Я туда не только душу вложил, если честно…       Эймонд скривился.

***

      На дополнительных занятиях было тихо: свет в аудитории горел только у доски и над столом, остальные лампы Беатрис не включала, чтобы не резало глаза. Она сидела боком, закинув ногу на ногу, и листала книгу, объясняя что-то студентке у окна. Эйгон, который пришёл «просто так, посидеть», уже почти час молчал, разглядывая бумаги, потом рисовал что-то и время от времени посматривал на неё. Ждал, пока остальные разойдутся. А она будто догадывалась.       Когда в аудитории остались только они, Беатрис мягко подошла к нему и заглянула в блокнот через плечо, задержалась на пару секунд дольше, чем требовалось.       — Это вы меня изобразили? — проведя ногтем по скетчу девушки с чем-то вроде кружки в руке, улыбнулась Беатрис.       — Не-а. Это профессорша, которая крадет сердца, знаете? Очень опасный вид, — усмехнулся Эйгон, а кончики его ушей покраснели, когда он произнёс: — Научное название — corazón-robadora.       — Льстец, — поддалась на провокацию Беатрис, но следом уже более громким тоном сказала: — Дай-ка я покажу, как правильно рисовать плечо. Вы сделали из меня… — Она запнулась. — Неважно.       Эйгон хмыкнул и перевёл взгляд на госпожу Фриас, которая прикусив губу, ловко правила линии карандашом.       — Да я просто отвлёкся… — начал он, но не договорил.       Беатрис сменила тактику и встала за его спиной, провела по краю его листа, наметила линию плеча и при этом почти прижалась к нему. От неё несло табаком, духами с сандалом и чем-то цветочным.       — Смотри, así. Здесь плавная линия. Женское тело не состоит из углов, Эйгон.       Эйгон не стал говорить, что знает, как рисовать правильно. Чёрт возьми, он рисовал охуенные бюсты, и их брали за пример на курсе, но этого госпоже Фриас знать было вовсе не обязательно. Тем более, когда её грудь почти прижималась к его щеке.       — Ваше уж точно, — поднял голову он, и их лица оказались слишком близко, чтобы воспринимать это как совпадение.       — Ты очень театральный, ¿sabes?       — А вы очень неосторожная, раз позволили мне остаться после.       Эйгон подался вперёд, положив локти на парту и глядя на госпожу Фриас исподлобья, позволил ей занять доминирующую позицию. На подобном расстоянии всё выглядело так, будто ситуацию контролировала именно Беатрис, но по ощущениями было иначе.       — Скажите честно, вы же знали, что я не просто так пришёл? Или вы пока не планировали переходить на «ты»?       — Конечно. Ты пришёл, чтобы порисовать, — с иронией ответила Беатрис, пропустив второй вопрос, и, взволновавшись, дёрнула ладонью, отчего все кисти посыпались на пол.       — Что же вы такая неловкая, госпожа, — улыбнулся Эйгон, тут же опускаясь на колени и собирая инструменты. — Перенервничали? Может, воды хотите?       Беатрис цокнула каблуками по полу и плюхнулась на стул, теряя остатки спокойствия и хоть какого-то самоконтроля. Эйгон потянул галстук, ослабляя узел, но не развязывая до конца, и подошёл к преподавательнице. Затем наклонился, рассматривая первые красные пятна, появляющиеся у неё на шее и ключицах.       — Возьмите уже. Не томите, — с ухмылкой произнёс он, положив в её руку конец галстука, а не кисти.       — ¡No juegues con fuego, bonito! — не совладав с эмоциями, воскликнула Беатрис, отстраняясь и вновь возвращая дистанцию между ними, хотя сама была инициатором.       Пусть и случайно. Пусть и несколько раз вдыхала его шампунь или дезодорант, что это вообще было? Кому какая разница? Уединение явно не играло на пользу её слабеньким нервишкам, и эта обаятельная наглость заинтересовывала всё больше.       — Что это значит? — опешил Эйгон.       — Не играй с огнём, красавчик.       На секунду её голос стал хриплым от сигарет или от усталости сопротивляться. Переживать подобный напор и при этом оставаться равнодушной было для Беатрис непосильной ношей. Молодая женщина, не обременённая браком, детьми и назойливыми бывшими, слишком увлекалась этим несносным студентом, бессовестно севшим на её уши, да и на шею заодно.       Эйгон вытянул руку и легко, почти незаметно коснулся её пальцев, провёл по костяшкам, сжал.       — Может, я не боюсь обжечься, — прошептал он, невозмутимо сообщив: — Да и номерок ваш я узнал. Случайно, разумеется.       Повисло молчание. Беатрис посмотрела на него, пытаясь найти хоть что-то, что могло отрезвить этого засранца с фиолетовыми глазами, но не выдержала и улыбнулась. Потом подошла к окну и приоткрыла форточку, впустив прохладный воздух в класс. Охладить пыл не помешало бы им обоим. В стенах университета подобное поведение было бы причиной для слухов, его отчисления и её увольнения. Кому это было надо?       — Всё, на сегодня хватит, — скомандовала она, усиленно разглядывая оконную раму, чтобы не видеть, как облизывался этот чертов кот, повесив сумку через плечо. Эйгон Таргариен по всей видимости не имел инстинктов самосохранения, а испанская кровь Беатрис была восприимчива к кудрям и невнятным смешкам. — У тебя есть пять минут, прежде чем я закрою дверь.       — Ваша взяла, госпожа, — подняв руки в качестве капитуляции, сказал Эйгон и вышел в коридор первым.       На столе остался скетчбук, мгновенно привлёкший внимание карих глаз Беатрис. Соглашаться с совестью и не открывать личные дела студентов сейчас было бы преступлением! Вот же наглец! Развернув, она увидела восхитительные работы, выполненные с разных ракурсов: мужские, женские тела, ветви с цветами и раскрытые персики. У Эйгона Таргариена не было проблем ни с пропорциями, ни с самоконтролем, зато Беатрис Фриас заимела одну, даже не подумав жаловаться в ректорат и блокировать этот номер телефона.

***

      Он написал ей, лёжа на животе в комнате, освещённой лампой с красным фильтром. На стене висел постер The Cure, под ним валялась гитара с отломанной струной. На столе горел ноутбук с включенной курсовой, но он не читал. Здесь зрелище было гораздо интереснее. Он смотрел в экран телефона и набирал сообщение, стирая и снова переписывая.       Эйгон, 20:48       Hola, profesora или всё-таки Беатрис? Обещали объяснить за работу вне занятий, считаем, что это час настал?       Нажал «Отправить», потом сразу положил телефон экраном вниз, как будто это могло повлиять на скорость ответа.       В это время, в другой части города, Беатрис стояла у плиты. В кастрюле кипело что-то с рисом и куркумой, кошечка по кличке Лола тёрлась о щиколотку. На ней были домашние спортивные штаны и белая майка, волосы — собраны в пучок. Она взяла телефон, быстро ответила, пока рис не убежал. Усмехнулась.       Беатрис, 21:05       Buenas noches.       Беатрис, 21:05       Не уверена, что «объяснение» — академический термин. И всё-таки предпочитаю «Беатрис». Только в рамках лекций, конечно.       Никаких смайлов, только точка. Ей нужно быть сдержанной хотя бы здесь!.. Через две минуты экран мигнул.       Эйгон, 21:06       А если я просто спрошу, откуда у вас такой акцент, когда вы говорите: «Темпоральная структура нарратива»? Звучит, как будто вы обещаете кому-то страсть и свидание одновременно.       Она засмеялась, вытирая руки о полотенце. Лола смотрела на неё снизу вверх с укором: ты смеёшься, а я голодная. Беатрис налила ей немного паштета и села на диван, всё ещё держа телефон в руке.       Беатрис, 21:08:       Потому что я из Мадрида. У нас всё звучит, как обещание. Даже слово «Диссертация».       Ответ пришел почти сразу. Он явно сидел в телефоне.       Эйгон, 21:08:       Вот и говорю, звучит опасно.       Эйгон, 21:09:       Я могу быть отличным слушателем, если вы что-нибудь пообещаете.       Беатрис уставилась в экран, закусив губу. Слишком дерзко и слишком хорошо. Ей определённо нравилось это бессмысленное развитие разговора.       Беатрис, 21:09:       Я обещала объяснять, а не соблазнять. Не перепутайте.       По ту сторону переписки Эйгон засмеялся в голос, тем самым привлекая внимание Эймонда, лежащего на полу с включённым Xbox.       — Что опять? — Он закатил глаз.       — Просто с преподшей общаюсь.       — Эйгон, у тебя мозги в порядке?       — Надеюсь, нет.       Убрав игру с паузы, Эймонд одарил брата осуждающим взглядом и погрузился в мир воинов, борющихся с огнедышащим драконом. И правда, нечего было ему лезть туда, куда не просят, но эта инфантильность Эйгона бесила до невозможности.       Эйгон, 21:15:       А вы всегда отвечаете так мягко? Или я особенный?       Беатрис, 21:21:       Вы бы слышали, как я ругаюсь на испанском, когда кто-то не сдаёт в срок.       Беатрис, 21:21:       Всё ещё хотите слушать?       Эйгон, 21:22:       Я хочу слышать, как вы говорите всё, даже если это ругань. Особенно, если она.       По шее Беатрис прошла легкая дрожь. Это было незапланированно, но он всё чувствовал, видел и вил из неё верёвки как хотел. Шёл туда, куда нельзя.       Беатрис, 21:30:       Вы очень способный студент, Эйгон. Я бы не хотела, чтобы вы отвлекались от цели.       Эйгон, 21:31:       Может, моя цель — вы.       Она не ответила, заблокировав телефон, положила экраном вниз, достала вино из холодильника — только один бокал, не больше.       Пока довольная Лола ёрзала у неё на коленях, Беатрис сидела, прижав пальцы к губам и осознавая, что уже повелась.

***

      На встречу Эйгон Таргариен пришёл чуть раньше, как и обещал, или, может, просто не выдержал ждать. Стоял у входа, прислонившись плечом к стене, с пачкой сигарет в руке, но не курил — просто вертел между пальцами. Был в светлой рубашке, небрежно расстёгнутой на груди, с тонкой золотой цепочкой, которая мелькала в вырезе, и помятых чёрных джинсах. На левой кисти — несколько тонких колец, как будто он не мог выбрать одно, кудри, на удивление, были уложены гелем для большего объёма прядей, и глаза, с ленивой тенью под веками, глядели в асфальт, пока он не услышал стук каблуков.       — Buenas tardes, — мягко сказала Беатрис, подходя, запахнув лёгкий бежевый тренч, из-под которого виднелось обтягивающее платье на бретельках и кеды. — Долго ждал?       — Я бы мог ждать целую вечность, — не подумав, сказал он, — но всего лишь пятнадцать минут.       Внутри галереи оказалось тихо. Белые стены, редкие люди и рассеянный свет, который делал его щёки ещё светлее, а её кожу — темнее. Они говорили вполголоса, обсуждая абстрактную композицию, над которой другой посетитель только что скривился.       — Это как любовь без формы, — глядя на переплетённые чёрные и алые линии на холсте, сказал Эйгон. — Ты не понимаешь, что это, пока тебя не накроет.       — А ещё это как страх, — чуть прищурившись, ответила Беатрис. — Потому что когда ты не видишь границ, не знаешь, где всё закончится.       — Может, в этом и кайф?       В этот момент он встал ближе, якобы намереваясь разглядеть соседнюю скульптуру, провёл рукой по спине Беатрис и заслужил короткое касание бедром в ответ. Зачем это сделала Беатрис? Думать об этом ей не хотелось. Здесь, в галерее, время остановилось, задержалось в викторианской чопорности ещё на год или два, сквозь высокие окна принимая лондонский свет, тщательно процеженный мозаикой облаков. Кто-то сверху, видимо, решил, что искусство не должно освещаться слишком ярко, чтобы сохранить свою таинственность. Может, именно поэтому в Лондоне так часто пасмурно?       Эйгон остановился у очередного полотна. Там, размером с человеческий рост, была картина маслом: женская фигура рассыпалась на тысячи осколков, где каждый из них представлял собой самостоятельную вселенную, с особенными мазками, штрихами и мыслями. Он смотрел не отрываясь, и Беатрис поймала себя на том, что рассматривала не картину, а его профиль — светлые кудри, почти прозрачные на висках, его длинные пальцы, сжимающиеся в кулак и разжимающиеся, если бы сейчас он рисовал что-то своё, исправляя картину перед ним или создавая новое.       — Когда я был в Барселоне два года назад, — внезапно заговорил Эйгон, намереваясь откровенничать, — свалил от семьи на месяц, сказал, что на пленэр, а сам просто бухал и надеялся вкусить море… Так вот, в музее современного искусства я залип на инсталляцию: комната, залитая алым светом, и посреди неё стул. Обычный деревянный стул, с царапинами на ножках. Я проторчал там час, наверное, охрана косилась, а я пытался понять, почему меня так штырит, а потом понял: это детство, проведённое в одиночестве или непринятии себя близкими. Вот меня и осенило, что нет ничего хуже, чем быть изгоем, когда даже родные люди не разделяют с тобой эмоции и чувства, не поддерживают… В общем-то, как-то так… — Неловко почесав затылок, Эйгон тут же перевёл тему: — Не буду грузить тебя, мы же на свидании, как-никак.       Свидание?.. Беатрис не успела отреагировать и поддержать новый разговор, смутилась. Непрошенная открытость растормошила в ней воспоминания маленькой девочки, которая вместо прогулок с подружками получала издёвки одноклассников. Похожие чувства, если не точь-в-точь такие же, какие только что живописал Эйгон. Откуда ему было знать, насколько его рассказ мог ее тронуть? Беатрис слегка растерялась.       — Ты был в Барселоне, — тихо повторила она.       — Ага, а ты?       — Я выросла в часе езды. В маленьком городке, ты не знаешь. Главные достопримечательности там — церковь шестнадцатого века и бар, в котором отец напивался каждую пятницу, — нервно хмыкнула она.       — Моя мать не лучше, — сочувственно улыбнулся Эйгон и следом добавил: — Вот откуда твой акцент. Будто обещаешь кому-то ночь любви в каждом слове, и я всё думал, откуда?       — Ты говоришь так, будто сам наполовину испанец. Откуда такая страсть к моей родине, gatito?       — Не знаю. Наверное, потому что в Англии всё слишком правильно, «как надо», а я всю жизнь живу «как не надо», и меня за это гнобят. Вы, испанцы, такие, какие есть, искренние и открытые, — просто ответил Эйгон.       Они двинулись в зал на втором этаже, где висели цветные и чёрно-белые фотографии улиц, лиц, городских и сельских пейзажей. Эйгон задержался у снимка, на котором старуха в цветастом платке несла через рынок огромную рыбину с золотым плавником, а позади неё, активно жестикулируя, ругались два продавца.       — Бокерия, — обратив внимание на фотографию, произнесла Беатрис. — Я там была. Ты знаешь этот запах, да? Рыба, фрукты, хамон, пряности…       — Шафран, паприка, — подхватил он. — От всего этого глаза слезятся, но в хорошем смысле. Я ходил туда каждое утро, чтобы посмотреть, как люди выбирают помидоры, спорят с продавцами и пробуют оливки прямо из банки, макая в них пальцы. Если они не возражали, я их рисовал прямо на месте, а потом оставлял на память.       — Ты внимательный. Подмечаешь детали, — заметила она, внутренне вновь чуть подтаяв.       — Иначе не получится, — согласился с ней Эйгон. — Чтобы нарисовать, надо увидеть. Разглядеть, как свет падает и ложится тень, цвет перетекает в цвет. Эта привычка иногда бесит, когда не можешь просто смотреть фильм, потому что всё время пялишься на то, как оператор выстроил кадр.       — И кто у тебя любимый оператор? — заинтересовалась Беатрис.       Разговоры о кино всегда были интересными и помогали лучше узнать человека, даже если он сам даже не подозревал, что раскрывается: предпочтения в тех же жанрах, детали, которым уделяли внимание при просмотре, нишевое кино или легкие комедии.       — Роджер Дикинс, — не задумываясь, выпалил он. — Ты видела «1917»? Он снял фильм так, что ты забываешь, что это кино. Ты внутри этого окопа, дышишь грязью и не замечаешь, как текут слёзы. А «Побег из Шоушенка»! Там каждый кадр можно на стену вешать, он рассказывает историю светом, а не просто снимает! Хотя… Честно говоря, я и пародии всякие люблю, посмеяться хочется же.       — Понимаю, я тоже. У Дикинса мне понравился «Фарго», — улыбнулась она. — А вообще, люблю триллеры, «Невидимый гость», «Тело» или жанровое кино с запутанным сюжетом… Ты много смотришь?       — Много… На фон включаю, когда что-то рисую. А ты?       — Я больше читаю. Диссертация, знаешь ли… — Она усмехнулась и поправила сумку на плече. — Хотя в последнее время всё меньше, глаза устают от текста.       — А что читаешь? Кроме обязательной программы?       Беатрис на секунду задумалась.       — Сейчас Маркеса, «Сто лет одиночества». В который раз.       — О, — вновь оживился Эйгон. — Я пытался читать на испанском. Думал, если уж еду в Испанию, надо хоть язык немного знать. Выучил несколько фраз, но читать это жесть, особенно когда начинается вся эта магическая херня с летающими простынями.       — Это не херня, — с легким укором возразила она. — Это способ выражения чувств.       — Как живопись?       — Да, — согласилась она.       Вскоре Эйгон рассказывал о Бэконе, чьи искажённые криком лица поначалу заставляли его избегать их, так как он был всё-таки впечатлительным молодым человеком, о Хокни, который умел делать яркое глубоким. Говорил сбивчиво, перескакивал с одного на другое, возвращаясь к сказанному, и пояснял то или иное событие с точки зрения художника, а не критика. Теперь он не пытался произвести впечатление, а просто делился тем, что его волновало.       — А ты, — притормаживая посреди зала с абстрактными композициями, спросил он, — почему выбрала искусство? Не литературу, историю и философию, а именно искусство?       Разглядывая полотно с переплетёнными линиями, являющее нечто человеческое и природное одновременно, Беатрис заговорила:       — Как ты и говорил, искусство выворачивает тебя наизнанку, хочешь ты этого или нет, — призналась она. — При написании текста ты можешь спрятаться за словами, завуалировать проблему, преобразовать её или избавиться от неё вовсе, построить философскую концепцию и выбрать термины… И, если я смотрю на что-то по-настоящему сильное, то не могу притворяться, что это меня не задевает… Вот я и подумала: если научусь это понимать, научусь понимать и людей.       — И получается?       — Не всегда, — немного грустно ответила Беатрис. — Но я стараюсь.       — А я рисую, потому что не умею говорить, — поддержал её Эйгон. Как творческий человек он всегда подвергал сомнениям свои работы, был чересчур жесток к себе, пусть и скрывал это за вуалью шуток и смешков. — То есть говорить-то я умею, даже слишком много, наверное, но всё это не то. Когда я рисую, я переношу на бумагу то, что внутри, и выходит весьма недурно, вынужден признаться, — лукаво улыбнулся он.       — Покажешь когда-нибудь?       — Что?       — То, что внутри.       Он оценивающе посмотрел на неё.       — Может быть. Если заслужишь.       — А как заслужить? — ему в тон ответила Беатрис.       Эйгон промолчал.       Позже, когда солнце садилось, а город дышал свободней, они спустились к набережной.       — Ты не замёрз? — спросила Беатрис.       Эйгон был без куртки, в той же рубашке, с закатанными рукавами до локтей, а она почему-то волновалась. Мало ли, может, ему холодно? А она, словно заботливая мамаша, интересуется состоянием отпрыска. Беатрис передёрнуло. Их разница в возрасте не была столь огромной, чтобы проводить подобные аллегории, но…       — Шутишь? — ухмыляясь, перебил её волнения Эйгон. — Ты огонь. Мне достаточно рядом стоять.       Беатрис рассмеялась и опустила взгляд, боясь показать, насколько сильно ей хотелось его сейчас.       Было тепло, в воздухе витал запах пролитой газировки, жареного теста и липкого сиропа, который стекал по деревянным палочкам в руках счастливых детей. Фонарные столбы, вытянутые в линию вдоль аллеи, мерцали жёлтым светом, напоминая гирлянду, рассыпанную вдоль пешеходной дорожки, они отбрасывали мягкие блики на мокрый асфальт и подсвечивали лица прохожих. Где-то вдалеке играла уличная музыка — отрывистая, ритмичная, из динамиков старого динамика на колёсиках. Вечер немного щекотал нервную систему, но в хорошем смысле, как бывает после бокала дешёвого белого вина.       — Голоден? — спросила Беатрис, когда они подошли к ларьку с хот-догами. Она прикусила губу, глядя на яркое меню, а потом бросила на него взгляд — игривый, как будто уже знала ответ.       — Конечно, — усмехнулся Эйгон, даже не глядя на прилавок. — Мне бы… такой же, как у тебя.       Беатрис заказала с халапеньо и дополнительным сыром, конечно, не предупредив. Розыгрыши не были её сильной стороной, да и в школьные и университетские годы она не была оторвой, не смеялась над одноклассниками, однако это самодовольное лицо ей не терпелось подправить. Эйгон поморщился, когда пробовал. Беатрис была готова отпустить шутку, но металлический отблеск во рту Эйгона поменял её планы. Стараясь не задерживать взгляд на пирсинге, Беатрис откусила свой хот-дог и, прожевав, спросила:       — Не любишь острое?       — Люблю, просто неожиданно, — облизав губы, ответил Эйгон и, наклонившись к её лицу, вытер пальцем крошки со щеки.       Беатрис повела его дальше, не концентрируясь на возникшем покалывании в животе. Они неспешно шли вдоль пруда, у которого сидели парочки, расположившиеся прямо на бордюре, под деревьями пищали летучие мыши, прохожие оборачивались на ярко-розовое облако сахарной ваты в руках подростка.       — Хочешь? — остановившись перед киоском, спросил Эйгон, смотря на разноцветную витрину, где вращались сладкие коконы.       — Думаешь, я такое ем? — поинтересовалась Беатрис.       — Я уверен.       Он купил один, самый большой и розовый. Пока они прогуливались, Беатрис успела съесть почти половину, обдирая вату из центра, оставляя на пальцах липкую сахарную плёнку, затем сунула кусочек ему в рот, будто это что-то само собой разумеющееся.       — Липко. — Нагло ухмыльнувшись, Эйгон спросил: — Пальцы мёдом намазаны или это ты?       — Ну так оближи.       Эйгон, не думая, взял её руку в свою и медленно провёл губами по её сахарным, слегка дрожащим пальцам. Беатрис замерла на долю секунды и, поддавшись моменту, повернула ладонь, как будто приглашая продолжать развратную пытку, но он остановился, коротко чмокнул напоследок. На аллее стало многолюдно для их невинного вечера.       — Любишь «Назови меня своим именем»? — внезапно спросил он.       — Я люблю Италию, но фильм посредственный.       — Согласен. Я люблю лето, — усмехнулся Эйгон, потянув ремешок сумки и достав оттуда пару конфет, незаметно сунул их в карман тренча Беатрис, — и сцены, где притворяются, что просто друзья.       — Это очень… конкретно, — смутилась она, понимая, что речь шла вовсе не о кино.       До парковки они дошли тогда, когда неон целовал стеклянные лужи и капли моросили с неба лениво, намекая: останьтесь ещё чуть-чуть. Беатрис не собиралась оставаться, думать больше обычного, принимать всерьёз всю эту прогулку, забивать голову чем-то, кроме учебного плана. Но Эйгон будто не мог оставаться в стороне, следуя по пятам, пропитанный живым интересом и болтающий обо всём на свете. Неправильный англичанин, отвратительный студент, не считающийся с личным пространством Беатрис, которая продолжала убеждать себя в том, что строила между ними стену.       — Ты точно доедешь? — провожая её до машины, спросил он.       — Конечно. Я же не пьяная, — нажимая кнопку на ключе, зачем-то сказала она. Фары мигнули.       — Беа… — остановил её Эйгон.       Беатрис обернулась, повернула голову чуть в сторону, а потом полностью, словно понимая, зачем он позвал. Эйгон подошёл вплотную, и прежде чем мозг успел напомнить о возрасте и ролях, уже обнимал её. Ладони сомкнулись на пояснице, пальцы уверенно скользнули ниже, цепляя ткань, и потянули к себе.       — Вот чёрт… — выдохнула Беатрис и прижалась теснее.       Он втянул воздух сквозь зубы, зажмурился, словно это спасло бы их, если бы момент растворился. Одна рука скользнула выше и остановилась у основания шеи, большой палец машинально накрутил прядь её шоколадных кудрей. Эйгон наклонился, подбородок уткнулся ей в висок.       — Слышишь? — прижимая её ладонь к своей груди, спросил он. — Это ты.       — Слышу… — Чувствуя, как под её пальцами бешено колотится его сердце, Беатрис раскраснелась и прошептала: — У меня так же.       Её грудь прижималась к нему: налитая, мягкая, с затвердевшими сосками, торчащими через тонкую ткань. «Замерзла», — подумал Эйгон, прижав её к себе крепче, обвивая так туго, как змея скручивала грызунов, прежде чем съесть. Холод вечера разогревался их телами, мыслей и вовсе не осталось. Осторожно Эйгон коснулся носом её волос и прошептал:       — Курила, да?       — А что?       — Нравится.       Беатрис усмехнулась. Да, она выкурила несколько штук после их тусовки в галерее, пока была в уборной, но не думала, что дым въелся настолько, или она уже просто принюхалась.       — Ты не должна быть такой тёплой, — пожаловался он.       — А ты не должен быть таким… наглым, gatito.       — Кто? — удивился Эйгон.       — Котёнок.       Она отстранилась, кусая губы и рвано дыша. Огонь опалил ей не только щёки, но и залез прямо в сердце, разрушая построенное годами умелого труда, своим теплом и чертовски приятным телом.       Эйгон, успокоившись, поправил рукой джинсы, ослабил ремень и открыл ей дверь.       — Напиши, как доедешь, ладно? — попросил он.       — Напишу, — пообещала она.       Эйгон судорожно выдохнул. Ладони вспотели, и он провёл рукой по волосам, криво усмехнулся, чувствуя себя никчёмным идиотом, надеющимся на то, о чём просить даже не смел.       — Это был просто кофе? Или… — бросил он.       — Или, — перебила Беатрис, и, не дав ему ответить, скользнула в машину, оставив Эйгона стоять на пустой парковке с бешено колотящимся сердцем. — До встречи, gatito.