Забота демона

Вечер опустился на орден как мягкий бархатный полог. В высокой библиотечной башне, где воздух был густ от запаха старого пергамента, пыли и сушеных трав, царила тишина, нарушаемая лишь потрескиванием догорающих в камине поленьев. Свет масляной лампы выхватывал из полумрака стол, заваленный раскрытыми фолиантами и свитками. Посреди этого хаоса знаний сидел Лололошка. Его темно-шоколадные пряди спадали на лоб, темно-синие глаза, обычно такие ясные, сейчас были мутными от усталости. Голова медленно, неуклонно клонилась к страницам древнего трактата о пограничных течениях. Пальцы, сжимавшие перо, ослабели. Из глубин библиотеки, от стеллажа с особо прочными переплетами (которые он якобы "проверял на устойчивость"), вышел Воланд. Его красная кожа казалась темнее в полумраке, рога отбрасывали причудливые тени на стены. Кроваво-красные глаза мгновенно нашли фигуру мироходца. Он замер, увидев, как голова Ло вот-вот коснется стола. На его обычно хмуром лице промелькнуло что-то – не раздражение, а тревожная нежность, смешанная с решимостью. Он подошел неслышно, что для его мощного телосложения было почти чудом. Аккуратно, с благоговейной осторожностью, вынул перо из ослабевших пальцев Ло, заложил в книгу тонкую закладку из жесткого листа (не смяв ни единого уголка!). Потом, оглянувшись по сторонам, он снял с ближайшего глубокого кресла небольшую бархатную подушку. Его большие, когтистые руки, привыкшие крушить, с невероятной деликатностью подложили ее под щеку Лололошки, смягчив жесткую поверхность стола. Ло вздохнул во сне, его лицо разгладилось, выражение стало безмятежным. Воланд выпрямился, скрестил руки на груди и встал рядом, чуть поодаль, как мрачный, но преданный страж. Его взгляд, обычно такой острый и оценивающий, теперь был прикован к спящему лицу с неприкрытой заботой и странной для демона мягкостью. Именно в этот момент в дверном проеме возник силуэт Бастиана. Старый маг искал конкретный свиток по звездным картам. Он замер на пороге, его фиолетовые глаза, привыкшие видеть суть вещей, мгновенно оценили картину: ученик, мирно спящий среди книг, и Красный Демон, стоящий на страже его сна с выражением, которое Бастиан никогда прежде у него не видел. Не гнев, не презрение, а... защита. Привязанность. Морщинистое лицо Бастиана смягчилось, как воск от тепла свечи. Он не сделал ни звука. Его рука, уже потянувшаяся к нужному свитку на полке, опустилась. Вместо этого он тихо подошел, взял другой, ненужный ему сейчас свиток, и прижал его к груди, будто это было что-то хрупкое и драгоценное. На его губах расцвела глубокая, умиротворенная улыбка, полная мудрого понимания и тихой радости. Он встретил взгляд Воланда – не упрекающий, не требовательный, а просто... знающий. И затем так же бесшумно развернулся и вышел, оставив их вдвоем в тишине библиотеки, залитой теплым светом лампы и камина. Воланд, пойманный на месте "преступления" заботы, фыркнул в сторону закрывшейся двери, но в его фырканье не было привычной злости. Было лишь легкое смущение и, возможно, тень... признания? Он поправил наручи и снова уставился на спящего Ло, его страж стал еще неподвижнее.

***

На следующее утро Лололошка проснулся в своей комнате от пения птиц за окном. Сон в библиотеке, прерванный лишь переходом в собственную постель (кто его перенес – не оставалось вопросов), сделал свое дело – усталость отступила, глаза сияли привычной ясностью. Потянувшись, он направился к столу, где обычно лежали его дневные заметки и инструменты мироходца. И замер. На краю стола, в простой глиняной кружке (он сразу узнал кружку с кухни, ту самую, в которой Воланд категорически отказывался пить "болотную жижу" Джейса), стоял небольшой, но яркий букет. Не садовые розы, а дикие полевые цветы: синие васильки, белые ромашки, веточка душистого чабреца. И среди этой нежной простоты – один невероятно яркий акцент: ягода. Не простая, а словно выточенная из тлеющего угля, с прожилками, напоминающими лаву. Она светилась изнутри мягким оранжево-красным светом, отбрасывая теплые блики на лепестки. Ни записки, ни объяснений. Но Лололошке они и не нужны были. Только один человек в мире мог найти такую ягоду (где? в каких демонических краях?) и принести её сюда, прикрыв скромным ореолом полевых цветов. Знак, понятный только ему. Теплая волна нежности, благодарности и глубокого понимания накрыла его. Он дотронулся до прохладной, пульсирующей легким теплом ягоды, потом провел пальцем по нежным лепесткам ромашки. Улыбка озарила его лицо – не просто радостная, а основанная на знании, на принятии всей сложности и нежности того, кто этот знак оставил. Эта улыбка говорила: "Я знаю. Это ты. И это прекрасно." В этот момент мимо открытого окна комнаты Лололошки плавным, бесшумным взмахом крыльев пролетал Джейс. Его путь лежал с дозорной вышки к южным границам владений ордена. Взгляд крылатого, обычно сконцентрированный на горизонте, машинально скользнул вниз, в окно. Он увидел Лололошку у стола, улыбающегося тому самому улыбке, которую Джейс видел лишь в редкие моменты абсолютного спокойствия и счастья ученика. И увидел букет. Особенно – ту самую, неземную, огненную ягоду. Полет Джейса не прервался, но замедлился почти неуловимо. Его темно-зеленые глаза, обычно такие отстраненные и аналитические, смягчились. На обычно бесстрастном, аскетичном лице появилось едва уловимое, но отчетливое выражение – смесь понимания, легкой усталой нежности и глубокого одобрения. Он не улыбнулся, но уголки его губ чуть потеряли привычную жесткость. Он видел подношения драконов своим сокровищам – золоту, камням, древним артефактам. Это... было похоже. Только сокровище было живым, а подношение – хрупким и пламенеющим одновременно. "Ох уж эти демоны..." – пронеслось в его мыслях, пока он набирал высоту, оставляя усадьбу позади. "Нежничают с таким же упорством, с каким крушат стены. Но... это хорошо. Для него. Для них. Для всех нас." Чувство странного спокойствияти уверенности в прочности их теперь уже совсем необычной семьи легло ему на плечи, легче любого пера. Он летел дальше, зная, что дома все в порядке самым неожиданным и правильным образом. А внизу, в комнате, Лололошка все еще смотрел на букет, его пальцы осторожно касались теплой ягоды. Откуда-то из глубины усадьбы донеслось знакомое сердитое ворчание, вероятно, по поводу "медлительности завтрака" или "криворукости тех, кто дрова колет". Лололошка лишь улыбнулся шире. Это был их мир. Их странный, прекрасный, наполненный контрастами быт. И он был бесконечно счастлив в нём! И ему было хорошо.