Там, где свет голоден

***

      Дом стоял на отшибе, у самого края бескрайнего, угрюмого леса. Не дом даже, а скорлупа – ветхая, продуваемая всеми ветрами, с вечно холодными печами. Анора и Акана жили здесь одни. Уже три недели.       Родители ушли в ближайший городок за продуктами. «На пару дней, девочки, держитесь», – сказала мать, поправляя Акане воротник. Отец лишь кивнул, его лицо было озабоченным. Городок был неблизко, особенно в начале зимы, когда дороги заметало. Но пару дней растянулись в неделю. Затем в две. Потом в три.       Сначала девочки просто ждали. Потом начали экономить последние крохи еды. Акана, старшая (ей было пятнадцать, но ответственность прибавила ей лет), отдавала Аноре (десятилетней мечтательнице) большую часть пайки. «Тебе надо расти», – говорила она, прятая собственную пустоту в животе за усталой улыбкой. Они топили печь щепками, собранными у забора, пили талый снег. Холод пробирал до костей, а тишина в опустевшем доме звенела набатом.       Надежда таяла, как последний сухарь. Страх нашептывал самое страшное: что родители не просто задержались. Что их нет. Что они потерялись в этом огромном, молчаливом лесу, который с каждым днем смотрел на дом все темнее и враждебнее.       «Мы должны их найти, Анора», – сказала Акана однажды утром, глядя на последние сумерки надежды в глазах сестренки. Ее собственные глаза были запавшими, но решительными. «Не можем просто сидеть и ждать. Может, они ранены? Может, заблудились у ручья?»       Анора испугалась. Лес пугал ее всегда, а теперь, голодный и холодный, он казался пастью. Она машинально глянула в окно спальни. Ледяные узоры, еще вчера казавшиеся просто морозными цветами, теперь сложились в жутковато знакомый контур – четкие дуги, как отпечатки огромных копыт. Сердце ее бешено застучало. «Акана... Посмотри...» - начала она, но сестра уже тянула ее к двери, лицо решительное и не видящее ничего, кроме цели. Мысль о маме и папе, возможно, замерзающих где-то там, пересилила страх. И доверие к Акане. Старшая сестра всегда знала, что делать. Она была ее скалой, ее солнцем в этом холодном мире.       Они оделись во все, что было: поношенные куртки, шапки, варежки с дырками. Взяли с собой пустые сумки – вдруг найдут родителей с продуктами? И фонарик, батарейки которого уже мигали предсмертным светом. Акана взяла Анору за руку. Ее пальцы были холодными, но крепкими.       «Держись рядом. И не отставай», – прошептала она, и они шагнули за порог, навстречу серому, безжизненному лесу.       Их поиск быстро превратился в кошмар. Лес встретил их не молчанием, а каким-то гнетущим присутствием. Воздух стал густым, как сироп, каждое дерево казалось подглядывающим стражем. Фонарик померк окончательно через час. Они шли наугад, ориентируясь на смутные воспоминания Аканы о тропинке к ручью. Но тропинка исчезла под свежим снегом.       Страх рос. Он шелестел в голых ветвях, скрипел под ногами, леденил спину. Они нашли лишь следы животных и старую, покосившуюся охотничью вышку, пустую и зловещую. Никаких признаков родителей. Только всепоглощающее, равнодушное безмолвие леса.       Потом Анора почувствовала это. Не звук. Не запах. Изменение качества света. Сумерки сгущались, но вдруг позади них, в глубине чащи, стало... светлее. Но не так, как от солнца. Это был холодный, мертвенный, неестественный свет. Он не рассеивал мрак, а выжигал его, оставляя после себя ощущение пустоты.       «Акана...» – задрожал голос Аноры.       Акана обернулась. Ее лицо, и без того бледное, стало мертвенно-белым. Она тоже почувствовала. Ее глаза расширились от первобытного, неосознанного ужаса.       «Бежим!» – вырвалось у нее хрипло, не команда уже, а вопль инстинкта. Она рванула Анору за руку так сильно, что та чуть не упала. «БЕЖИМ ОТСЮДА! ДОМОЙ!»       И они побежали. Не разбирая дороги, спотыкаясь о корни, хватая ртом колючий воздух. Анора едва поспевала, ноги заплетались от страха и истощения. Она видела только спину Аканы, ее светлые волосы, развевающиеся на ветру – маяк спасения. Рука сестры была ее единственной связью с реальностью, якорем в безумии.       Холодный ветер резал щеки, смешиваясь с солеными потоками слез. Они вырвались на знакомую аллею старых, кривых кленов, ведущую к дому. До него еще далеко, но это был ориентир! Надежда!       «Не оглядывайся, Анора! Беги!» – кричала Акана, голос сорванный, но все еще пытающийся быть сильным для младшей. Анора послушно ускорила шаг, ноги горели, сердце колотилось о ребра, как птица в клетке. Дом! Там хоть холодно, хоть пусто, но стены! Дверь! Замок!

Именно тогда Оно появилось.

      Не из темноты позади. Темнота сама расступилась перед Ним, словно грязная завеса перед чем-то невыносимо чистым и чуждым. Сначала это был просто взрыв света – ослепительного, не от мира сего, как маленькое, безумное солнце, вспыхнувшее прямо на земле среди деревьев. Анора вскрикнула, зажмурившись, но свет проникал сквозь веки, окрашивая мир в кроваво-красный. Когда она смогла разлепить ресницы, склеенные слезами и ужасом, она увидела.       Существо. Высокое, выше самого высокого дерева. Очертания – козла, могучего и древнего, словно вышедшего из самых кошмарных мифов. Кривые рога, черные как смоль и как сама пустота, впивались в низкое небо, казалось, прокалывая его.       Но тело… Тело было соткано из света. Не теплого, солнечного, а холодного, безжалостного, обжигающего взгляд и душу. Оно излучало сияние, от которого тени бежали прочь, а деревья вокруг выглядели жалкими, выжженными силуэтами. И это сияние было голодным. Оно несло не жизнь, а абсолютное, бездушное поглощение. Оно было антитезой их крошечному, хрупкому очагу.       Акана замерла. Анора почувствовала, как рука сестры вдруг стала ледяной и безжизненной. Старшая сестра медленно повернулась, лицо искажено не столько страхом, сколько каким-то непониманием, тупым ужасом перед воплощенной невозможностью. Она встала перед Анорой, щитом, как всегда. Как делала всю их голодную, холодную жизнь – защищая младшую.       «Нет…» – прошептала Акана. Это был последний звук, который Анора услышала от нее как от человека. От сестры, которая делилась с ней последним сухарем, которая грела ее холодные ноги, которая повела ее в этот проклятый лес, чтобы найти маму и папу. Светящийся козел не издал ни звука. Он лишь двинулся. Не шагом – Он просто был здесь, а потом – там, прямо перед Аканой, заслонив собой все, даже дом вдали. Его светящаяся рука (была ли это рука? Просто сгусток слепящей, алчной энергии?) протянулась. Акану подняло. Без усилия, как перышко, как пустую оболочку. Она зависла в воздухе, безвольная кукла в сияющей паутине света, исходящего от монстра. Ее глаза, широко открытые, встретились с глазами Аноры. В них не было уже ни команды, ни силы, ни той усталой заботы. Только чистый, немой ужас. И последний, невысказанный вопрос: «За что?»

Потом началось...

Это было не нападение. Это было… потребление. Чистое, механическое извлечение сущности. Первым исчез цвет. Кожа Аканы, всегда такая живая и теплая, вдруг стала мертвенно-бледной, почти прозрачной. Анора в ужасе увидела, как на этой коже проступили *линии*. Идеально прямые, параллельные, как ножом проведенные. Они опоясали руки, ноги, торс, шею. И вдруг – кожа сложилась. Не порвалась, не слетела кусками. Она аккуратно, с ужасающей хирургической точностью, начала отделяться от мышц длинными, тонкими лентами, словно ее разматывали с тела. Ленты кожи, еще держась у основания, повисли в воздухе, колышась в сиянии монстра, обнажая под собой мокрую, багрово-красную мышечную ткань. Крови почти не было – свет, казалось, мгновенно прижигал, запаивал сосуды. Акана не кричала. Ее рот был открыт в беззвучном вопле, но звука не было. Только ее глаза, все еще смотрящие на Анору, полные невообразимой боли и предательства самой Вселенной. Затем монстр начал поглощать. Фокус его нечеловеческого внимания сместился. Не к голове, не к сердцу. К низу. К тому месту, о котором не говорят. Свет вокруг этого места сгустился, стал почти физическим, воронкой, вихрем чистой энергии. Анора увидела, как мышцы таза Аканы начали… втягиваться. Не разрываться, а именно втягиваться внутрь этой световой воронки, как жидкость в трубочку. С невероятной скоростью. Плоть уплощалась, исчезала, обнажая белесые сухожилия, а затем – гладкую, жуткую белизну костей таза, позвоночника. Процесс шел вверх по телу: живот, грудь, плечи. Мышцы испарялись, растворялись в свете, всасываемые невидимым насосом чудовища. Кости обнажались все быстрее, теряя всякую связь друг с другом, разъединяясь в воздухе. Череп, еще на мгновение держащий эти страдающие глаза, был последним. Глаза Аканы встретились с Анорой в последний раз – и растворились. Исчезли в слепящем сиянии. От Аканы не осталось ничего. Ни капли крови, ни клочка одежды. Только несколько полупрозрачных лент кожи, медленно падавших на мертвую траву, да горстка костей, которые рассыпались в прах, едва коснувшись земли, унесенные все тем же холодным ветром. Время заняло секунды. Десять? Пятнадцать? Для Аноры это была вечность распада всего, что она любила. Сияние монстра не уменьшилось. Оно просто… сдвинулось. Повернулось. Рогатый профиль, вырезанный из адского света, теперь был обращен к ней. Оно не испускало угрозы. Не рычало. Оно просто было. И оно было голодным. Голодным бесконечно. Его свет, такой яркий, не давал тени, но душил Анору своей абсолютной, бездушной пустотой. В нем не было злобы. Только потребность. Как солнце потребляет воду, как огонь потребляет дерево. Анора стояла. Ноги стали ватными. Тело онемело. Мозг отказывался понимать. Она видела, как светящаяся форма двинулась к ней. Не спеша. Неотвратимо. Как естественный закон. Она не могла бежать. Не могла кричать. Не могла даже плакать. Весь мир сузился до этого слепящего сияния, до холодных рогов, черневших на фоне его собственного света, до ужасающей нормальности, с которой Оно уничтожило Акану. Как будто стерло ластиком. Единственная мысль, холодная и острая, как лед, пронзила паралич: Оно светилось... Оно светилось так ярко... И это сияющее Ничто протянуло к ней свою светящуюся псевдоруку. Холодный свет окутал ее лицо, выжигая последние слезы. Аллея, деревья, небо – все растворилось в ослепительной белизне. Оставалось только Оно. И всепоглощающая тишина. Тишина перед тем, как ленты начнут формироваться на ее собственной коже.