Недопонимание

— Ох...       Пальцы двигаются, поднимая с пола и проворачивая значок, отблёскивающий своей глянцевой поверхностью, с миниатюрным дизайном логотипа какой-то группы. — Ты тоже их слушаешь?       Слова вылетают прежде, чем мозг успеет подумать как следует. Голубые глаза поднимают свой взгляд, тело прошибает неловкость, стыд даже, когда приходит понимание, что сам сейчас себе яму выкопал, ведь ни название, ни логотип, ничего не было ему знакомым. "Тоже", чёрт возьми.       Может, она не заметит, как за секунду вдруг вспотели его ладони. Может быть, вечно грубый и неосторожный тон, вместе с его таким же видом, скроют волнение хотя бы внешне.       Она оборачивается, только быстро глянув на него, тут же опуская глаза на значок, стоило взглядам пересечься. Плечи напрягаются, вместе с тихим, хриплым после долго молчания бормотанием, создавая сжатый вид, будто выдавая неприязнь. — Нет. Это.. не мой. Подруги.       Для жалкого оправдания, которым по сущности это и являлось, звучит довольно убедительно. Хотя, справедливости ради, все познаётся в сравнении, и если Т/И, пытающейся выхватить значок из рук юноши не слишком очевидно нервно и быстро, казалось, что каждое слово и движение выдаёт её с потрохами, что уже все в этом чёртовом коридоре знают, как она сохнет по этому чудаку-готу, то Питеру всё больше и больше казалось, что она его ненавидит. Одно было очевидно — дрожащие пальцы у обоих. Он свёл всё на холод вокруг. Она и не заметила, поспешив сунуть вещицу в карман, и, дёрнув напряжённым плечом, поскорее уйти.

***

      Поздняя осень, повевающая скорым снегом. Хмурые силуэты голых деревьев, пронзающие холодные ветры, ночами завывающие за окнами, а днём заставляющие посильнее кутаться в куртку. Последний год перед выпускным. На душе не было ничего, её продуло давно ещё прошлой осенью, или позапрошлой, было лишь затяжное ожидание, когда же это закончится. Последний год перед выпускным. Последний год, чтобы что-то исправить, что-то поменять, что-то сказать. Но ни исправлять, ни менять, ни говорить не хотелось. Волосы лезли в глаза, падающие на лицо под порывами ветра, от которых не спасали ни капюшон, ни стенки автобусной остановки. Из головы вновь и вновь приходится выгонять навязчивые мысли, не давать глупому сожалению воли, и только убеждать себя, надеяться, что скоро всё это забудется, эти улицы, эти люди, эта школа. Надеяться, что скоро забудется и досаждающая влюблённость, сотрётся со временем, как одно из многих ненужных воспоминаний об этом месте, где никаких шансов и надежд быть и не могло, где, так жаль, потеряется бессмысленно первая любовь, ведь у всего, что рождается здесь, нет будущего.       Скоро, вместе с раздражением от всё не появляющегося автобуса, приходит и пробирающийся дальше под кожу холод, отгоняя на секунду все эти мрачные и депрессивные мысли, которые имеют привычку накатывать особенное охотно в такие осенние дни. Съёжившись, желая если не исчезнуть совсем, то сжаться в комок, чтобы стало хоть чуточку теплее, Т/И поднимает взгляд от земли под ногами, чтобы посмотреть в сторону, где должен уже давно был появиться автобус. За попытками разглядеть что либо через волосы на глазах, пытаясь скинуть их, просто дёргая головой, лишь бы не вытаскивать руки из теплых карманов, она и не замечает, как с другой стороны кто-то садится рядом. Только когда поворачивается обратно с раздражённым выдохом, так и не разглядев ничего в горизонте, вздрагивает весьма заметно, стоит наконец ощутить нахождение рядом кого-то. Вслед за отошедшим первичным испугом приходит волна неловкости, отчасти из-за того, что так очевидно испугалась, отчасти из-за того, что взгляд узнал знакомый силуэт в чёрных оттенках. Плечи вновь напряглись, как при каждой чёртовой встрече с ним, и от очевидной демонстрации своих чувств спасало только, что они итак были подняты, чтобы спрятать в воротнике шею от ветра.       Кинутый взгляд получился хмурым и зажатым, и был поскорее отведен вновь в пол прежде, чем успел бы встретиться с ответным. Она всегда так напрягалась, стоило ему появиться рядом, оказаться в радиусе даже метров десяти. Каждый раз, будто он мог знать о чем она думает, что чувствует, будто видел насквозь и безмолвно насмехался даже над самой идеей о том, что он может ей нравится. Вероятно, всё это было чушью. Но сложно избавится от чувства, будто все знают твой секрет. Особенно, если этот секрет - влюблённость в кого-то.       Может, в каком-нибудь лучшем мире, при удачных сопутствующих обстоятельствах, может быть, что-то и могло бы получится. Не нужно было бы избегать его, избегать своих чувств. Но до сих пор ни на секунду не хотелось даже надеяться на подобное, слишком привычно стало просто закапывать это куда поглубже, просто ждать, просто молчать.       Наконец, среди потока машин показался долгожданный автобус, казалось бы, можно выдохнуть с облегчением, сбежать от давящей на плечи атмосферы, но движение рядом и побредшая в сторону открывающихся дверей сгорбленная фигура обрушили все надежды. Пришлось быстро опомниться и заскочить следом, проскальзывая между полупустыми рядами сидений в самый конец, забиваясь в дальнем углу, пропуская по телу дрожь, когда ветер наконец перестал пытаться выдуть весь дух, и стало чуть теплее.       Последний раз, когда Т/И пересекалась с Питером на этом маршруте, был пару лет назад. Это было всего несколько раз, в начале года, так что она уже и забыла, что живут они относительно в одном направлении. Обычно он уходил явно раньше, чем заканчивался последний урок, и, вероятно, поэтому они так редко встречались именно здесь.       Кажется, сегодня он даже продержался до конца учебного дня. Так удивительно, что за всеми размышлениями о другом, это совсем вылетело из головы. Так удивительно, что неосознанно всю поездку провела пялясь на затылок с взлохмаченными ветром чёрными волосами, почти пропустив свою остановку. Проходя к дверям чтобы выйти, Т/И тогда вздрогнула, почувствовав тяжелое ощущение чужого взгляда. Вот как это ощущалось. Ну, чёрт возьми.

***

      Звуки вокруг сливались в один надоедливый шум, различить в котором что-то отдельное было сложно. Этот гомон отходил на задний план, заглушался тишиной в голове, которая была, кажется, громче всего окружающего. Она больше походила на шум, чем это, от нее в ушах звенело, такая оглушительная была тишина. Если ее можно так назвать.       Глаза пробегаются по столовой, ища место, куда можно было бы уместить свою тушу на ближайшее время. Хотя, на самом деле Питер, вероятно, искал не свободное место, а конкретного человека. Зацепившись взглядом за знакомую макушку, поплеся к столу. В обычное время, в обычный день, он не решился бы просто так прийти и сесть рядом. Как день была ясна неприязнь в ее отношении к нему, но так и остается вопросом, что заставляло Питера игнорировать это, и продолжать свои, часто безрезультатные, попытки сблизиться. Что-то просто не пускало вот так все бросить и послать к черту, будто для того, чтобы закрыть свои чувства на замок и забыть о них со временем нужно было точное четкое подтверждение, что все надежды пусты и бессмысленны. И не было иного способа получить это подтверждение (или его опровержение), как спросить напрямую. Если получится, и язык повернется на откровения. — Я сяду.       Это должен был быть вопрос, но слова вновь выходят непроизвольно грубыми. Намеренное отречение от общества вылилось в привычку, и, наверное, он просто разучился разговаривать, не выражая при этом ненависти к своему собеседнику. Вряд ли в этом можно винить кого-либо, каждый приобретает некоторые навыки, как только жизнь превращается в выживание. И за всеми попытками выкарабкаться совсем не замечаешь, что все вокруг, в общем то, точно такие же. Кто-то находит утешение в побеге от всего мира, кто-то в чужих страданиях, но всех их объединяют попытки не сдохнуть в этом мире, среди сотен таких же отбросов.       Т/И не спешит ни отвечать, ни даже взглянуть на него, только фигура приобретает вновь вид какого-то напряжения. Будто призрачное разочарование охватывает от этого зрелища, и вся решимость пропадает, уступая трусливой мысли не испытывать судьбу, и принять уже очевидное. В горле ком, но не он не дает словам быть произнесённые, будто бы вплоть до нервной системы пробралось это чувство, препятствуя самим нервным импульсам, не давая заставить себя двигаться и говорить, переправляя каждую мысль только в бессмысленное желание что-то сделать.       Ничего выдавить не удается, и Питер так и продолжает сидеть, пускай уже разбрелась основная куча людей, стих гомон, пускай уже прозвенел звонок и в столовой остались только несколько отчаянных, для которых времяпровождение в этом богом проклятом месте было во всяком случае лучше, чем дома. Он и сам был в рядах таких, хотя раньше предпочитал просто слоняться по городу, но с приходом снега и холодов такая возможность пропала. Перспектива замёрзнуть насмерть в каком-нибудь грязном переулке давно перестала быть такой отталкивающей, но и восхищения тоже не вызывала. Поэтому он засиживался здесь до конца учебного дня, и частенько попадал в ожидание автобуса в одно время с Т/И, наверное, всё водимый надеждой, что в одну из таких молчаливых минут на остановке он таки вымолвит что-нибудь, и, может быть, как-нибудь оно само все образуется.

***

      Глаза разглядывали кроссовки, что, по ощущениям, промокли насквозь, и выглядели как после прогулки по болоту. В таком контексте даже лужа под ногами уже не имела значения, отчасти от того, что хуже уже некуда, отчасти от того, что впервые за долгое время настроение колебалось выше отметки, пробивающей дно, на которой держалось всю зиму. Сквозь тучи, не так давно пролившие на город ливень, иногда пробивались лучи солнца, попадая на лицо, достаточно долго, чтобы начать согревать, и достаточно быстро, чтобы не успеть насладиться этим теплом как следует. Всё ещё было весьма прохладно, но таяло всё вокруг чертовски быстро, в купе с постоянными дождями, чередующимися ночными морозами, создавали непреодолимые препятствия в виде голимого льда по утрам, и слякоти и целых рек на улицах, начиная чуть раньше полудня.       После прихода весны всегда было легче, пусть даже слегка. Только дни становились всё ощутимей, отчего непроизвольно начинаешь считать каждый, в надежде поскорее всё это закончить.       Т/И поднимает голову на звук проезжающей мимо машины, смотрит привычно в сторону, выискивая глазами автобус. Рядом всё ещё продолжает довольно ощутимо чувствоваться чужое присутствие, всё ещё слегка сковывает, но время берет своё, и уже не приходится замирать напряжённо каждый раз, потому что постепенно она привыкла к тому, что ожидание проходит в этой молчаливой компании. Возможно, подкупило то, что никто особо не пытался контактировать, и будто каждый сошёлся на том, чтобы делать вид, что не замечают друг друга.       Если бы Т/И сейчас сказали, что каждый чертов день, начиная с того осеннего, был частью очень затяжного, не имеющего чётких временных границ плана, она бы побила этого человека, даже если внутри что-то всколыхнулось в желании поверить. — Можно вопрос?       Хриплый голос рядом выводит из размышлений, немного резко. От неожиданности совсем вылетает из головы даже, кто это говорит, поэтому Т/И поворачивает голову, рефлекторно, когда кто-то обращается, поднимает взгляд, встречаясь с таким пристальным взглядом голубых глаз напротив. Это резко приводит в сознание, отрезвляет, случаев, когда она смотрела ему прямо в глаза, можно было сосчитать на пальцах одной руки. Она успевает кивнуть, прежде чем быстро отвести взгляд обратно на дорогу. — Почему ты меня избегаешь? — Я не избегаю — Избегаешь.       Она и не думала, прежде чем ответить, просто выпалила первое, что сумел связать внятного ее мозг. И Питер был прав, Т/И избегала его, вполне осознанно и намеренно, но что она могла ответить? Чувства, замылившиеся под слоями других забот и проблем, которые, как она надеялась, наконец исчезли, вновь дают о себе знать, взбивая сердце со всей силы. В голове пусто. Ну, по крайней мере, относительно вариантов ответов, ведь просто взять и признаться сейчас было бы, кажется, равносильно самоубийству. Ничего особенного, просто каждая мысль о признании ощущается подготовкой к суициду.       Глаза бегают по полу хаотично, словно пытаясь найти там подсказку, благо, этого не видно из за капюшона. Чем дольше затягивалось молчание, тем сильнее хотелось исчезнуть прямо на месте, хотя сегодняшняя эмоциональная встряска явно запомнится надолго. — Я, вроде как.. Знаешь, влюблён в тебя.       Это звучит так обычно, будто просто замечание, сказанное как-то между строк, между делом. Будто это было очевидно и известно, а она забыла.       В периферии зрения мелькает жёлтый, на горизонте показывается автобус, становящийся всё ближе и ближе, пока в голове с бешеной скоростью мелькают мысли, из которых выхватить какую-либо одну невозможно. Не то, чтобы охватившая нервозность была приятной, скорее не хотелось в это верить, скорее, какой-то страх перекрыл воздух, а вместе с ним и возможность говорить. А может, просто сказать нечего было.       Выдох рядом прозвучал с разочарованием и почти смирением. Шум автобуса перекрыл шуршание, когда Питер встал, чтобы поплестись к открывшимся дверям, где-то в подсознании включился таймер на несколько секунд. Ничтожно мало, но, наверное, будь у Т/И в распоряжении хоть вся вечность, ей бы и её не хватило, чтобы сделать точный и обдуманный выбор. — Я тоже.       Чуть повышая голос, чтобы её было слышно за шумом вокруг. — В плане.. Знаешь, влюблена в тебя.       Питер останавливается, уже больше, чем на полпути, и после паузы в пару секунду оглядывается черед плечо. Впервые, наверное, Т/И намеренно находит его глаза. Он поворачивается полностью, доходя обратно до лавочки остановки, усаживаясь на то же месте, где сидел, прислоняясь затылком к стенке, глубоко, и весьма слышимо вздыхая. — Стоит поговорить. — Давно пора было.