Приспичило

Григорий Кусикьянц стоял в углу малого спортзала, скрестив руки на груди, сдержанно глядя на борющихся друг с другом еще юных бойцов. Кто-то косо бил, кто-то падал, кто-то орал друг на друга. Но вот что не терпел Кусикьянц так это крики «хватит» и «я больше не могу», отползая от соперника. — Витя! Улитка и то выносливее тебя! — не выдержал Григорий, резко взбираясь на ринг, склоняясь над упавшим бойцом. — Вставай! Сам!  — Да не могу я! — Витька резко вскочил, срывая с себя боксерские перчатки. Лицо его покраснело от гнева, на лбу выступили капли пота. — Все! Не могу! — Можешь, я сказал. — процедил сквозь зубы Григорий.  «Господи, понаберут всяких… А мне тренировать», — подумалось Кусикьянцу, видя как боец уходит с ринга в раздевалку. Его напарник так и остался стоять в ступоре, будто бы его обвинили в слабости напарника. Григорий приказал ему идти бить грушу, а сам вновь ушел в свой излюбленный уголок, встав около стены.  — Кусикьянц! — кто-то позвал его.  Тренер обернулся, увидев в дверях другого тренера из соседнего зала, где тренировались боксеры постарше и опытнее, а также и медалисты.  — Ну чего? — огрызнулся он, как обычно изрядно подпортив настроение.  Он закатил глаза, направляясь к дверям.  — Тебя тут, твой боксер… — тренер ушел, не дожидаясь когда Григорий подойдет к дверям.  Кусикьянц почти сразу понял, про кого он говорит. Особенно когда увидел в дверях Валерку. Он был чуть запыхавшимся после пробежки, с растрепанными волосами, но все же легко улыбнулся при виде родного тренера.  — Тренировку прогуливаешь? — усмехнулся Григорий, чувствуя как все внутри него потеплело при виде родного человека. Про их особенную связь с Попеченко не знал никто. Ни друзья, ни знакомые, ни другие тренера. Только они сами. Скрывали это очень тщательно, но иногда все же приходили друг к другу в перерывах. Но ограничивались лишь короткими поцелуями. И то редко.  — Ну как сказать. — в ответ усмехнулся Валера, почесав затылок, засунув руки в карманы спортивных брюк.  — Плотников, встал! Сам! Вставай, я сказал! Где твоя выносливость, которой ты так хвастался?! Покажи мне ее! — Григорий высунулся в зал, прикрикнув на очередного юнца, что лежал почти без сил на ринге. — Господи, ну что за бойцы? И это будущее советского спорта?!  — Че, напряженный? — Попеченко усмехнулся, но скорее не насмешливо, а подбадривающе. — Все как всегда?  — Ага, понабирают с улицы, а мне потом тренировать… Бездарей этих. — Григорий нахмурился, возведя глаза к потолку, будто ему надоели не бойцы, а сама жизнь.  — Ну, меня ты сам с улицы подобрал… Я тоже бездарь?  — Ты?! Валерка! — Кусикьянц улыбнулся. — Ну конечно нет. Ты… Ты у меня самый лучший. Самый прекрасный. Лучший во всем Союзе.  Валера усмехнулся, отведя взгляд в сторону, стараясь не выдать пунцовый цвет скул. Затем боднул головой и вдруг резко схватил его за руку.  — Айда.  — Куда?  — Надо.  И с этими словами потащил куда-то Григория по коридорам.  Общественный туалет был тихим, гулким и пахнул хлоркой. Холодный свет свисал с потолка, освещая тускло-серые стены. Валера повёл Григория внутрь, почти не оборачиваясь, и резко закрыл за ними дверь. Щелкнул замок, и всё стало как будто слишком тесно и слишком близко. — Валер… — начал Кусикьянц, хмурясь, но не по-настоящему. Он уже догадывался. Уже чувствовал, как ладони начали предательски потеть, а сердце, вопреки годам и опыту, колотиться, как у новичка перед первым боем. — Возьми меня, — почти беззвучно прошептал Валера, глядя в глаза, будто бросая вызов, но в этом вызове было нечто куда более хрупкое — потребность, голод, потребность в близости. Не физической даже, а в том, чтобы его почувствовали, не как бойца, не как ученика, а как человека. Свои. Григорий остолбенел, выпрямившись. Всё внутри обмякло и сжалось одновременно. Он смотрел на Валеру — раскрасневшегося, упрямого, с отблеском азарта в глазах. И только усмехнулся. Глухо, с облегчением, будто уступая не только парню перед ним, но и себе. — Валер… У нас тренировка. Сейчас. Не успеем. — Успеем. Если быстро, — и в этот момент Валера шагнул ближе. Между ними почти не осталось воздуха. И тогда Григорий поцеловал его. Неуверенно в первый миг, будто проверяя, можно ли, точно ли. А потом глубже, сильнее. Он сжал рукой затылок Валеры, притягивая к себе, почувствовав, как тот откликнулся всем телом. Это был поцелуй не столько страсти, сколько накопленной тоски, напряжения, недосказанности. Яркий, немного болезненный, будто долгожданный удар гонга в конце раунда. Валера чуть застонал в губы, прижавшись к нему плотнее. Его ладони легли на грудь Григория, будто проверяя, правда ли он здесь. Они дышали прерывисто, шумно, тяжело, сливаясь губами в очередной короткий, но глубокий поцелуй. Кусикьянц вжался спиной в кафельную стену, позволяя себе на миг расслабиться, наконец-то позволить себе забыть, где они, кто они и что «нельзя». Григорий, не разрывая поцелуя, едва качнул бедрами, показывая, чего хочет, и Валера, следуя и своим, и его желаниям, опустился на колени перед ним, удерживая взгляд. Спортивные штаны тренера тут же были спущены до колен, дабы не мешаться, а затем и белье уже находились там же, где и штаны — на уровне колен. Кусикьянц облизнул губу, хватаясь за его плечи, чувствуя дрожь по спине.  Попеченко с удовольствием провел языком от головки до основания, заставив Григория едва-едва простонать сквозь плотно сжатые губы и сжать пальцами рыжеватые волосы парнишки, что так умело работал ртом, как бы пошло это не звучало. А Валерка засасывал в рот головку, глубоко, с нажимом проводя ею по ребристому небу, будто хотел съесть его. Но это только больше заводило тренера.  — Да… Да, Валер… Так… Не останавливайся, пожалуйста… — шептал, задыхаясь, Кусикьянц, дрожа всем телом.  Валера игриво водил языком по члену тренера, пока не захватывая на всю длину, только дразнительно и с пошлым хлюпающим звуком заглатывал головку, рукой водя по основанию. Затем размазал большим пальцем выступившие капли смазки и смачно поцеловал головку на прощание. Григорий выгнулся, словно тонкая струнка, жалобно простонав, двинув бедрами вперед.  — Валера…  Попенченко рвано задышал, доставая свой член — толстый, тяжелый, и уже давно готовый. Он шевельнул бедрами и потерся о превосходно блестящий от слюны и предэякулята член Григория, сцепившись с ним в скользкой, схватке. Кусикьянц сладко застонал, более чаще, чем ученик задвигав бедрами навстречу тому, вовсю подмахивая, вцепившись в его плечи.  — Да, да, да… — шептал Валера, схватив в ответ тренера за плечи, сжав их сквозь синюю олимпийку. — Гриш…  Это действие заводило его с ног до головы, заставляя буквально задыхаться и тонуть в этих ласках. Попенченко чувствовал, как их соприкоснувшиеся эрекции обменивались влагой, как тянулась ниточка смазки от одной головки к другой, и это было восхитительно.  Валера впился в губы Григория, простонав ему в влажный рот, двигая бедрами навстречу еще быстрее, влажнее, чаще. Слюна смешивалась, стекала по подбородку, но они не замечали этого. Сейчас были только они, только этот короткий миг, который для обоих казался чем-то большим, чем просто «перепихнуться» в туалете.  Кусикьянц целовал его жадно, страстно, кусая нижнюю губу, несколько раз рвал поцелуй, проводя большим пальцем по нижней губе Попенченко, а затем вновь сливался с ним воедино.  Он содрогнулся, укусив Валеру за шею, обильно изливаясь на член партнера, тихо шепча его имя. Валерка же еще несколько раз смачно потерся о его член, провел рукой по своему и тоже кончил уже себе в руку, чувствуя приятную вязкую жидкость и расползающиеся по всему телу расслаблению.  Несколько секунд оба просто тяжело дышали, глядя друг на друга, пока Григорий не усмехнулся и не притянул за затылок Попенченко к себе, жадно впиваясь в его губы, сплетая его язык со своим. Губы двигались одинаково — жадно, страстно, пытаясь выжать как можно больше из этого момента. Кусикьянц поближе прижался к Валере, дрогнув всем телом, а затем не выдержал и прижал его к противоположной стене, упав на колени.  Дрожащей от возбуждения рукой он провел по всей длине Валеркиного члена, хрипло выдохнув. Попенченко рвано застонал, запрокидывая голову назад, дернув бедрами навстречу приятным движениям, а рука сама легла на голову тренера, зарываясь в его темно-каштановые волосы.  — Давай, Гриш… Пожалуйста… У тебя получится… Подбадривающие речи и комплименты в постели всегда производили нужный эффект — они подогревали страсть и заставляли жаждать прикосновений снова и снова, а партнера делали еще более желанным. На этот раз Валера также все прогадал. Григорий, услышав эти слова, резво провел влажным языком по члену, захватив губами головку, сильнее вжав щеки. Чуть отстранился, чтобы вдохнуть поглубже, облизнул и без того влажные губы и с пошлым звуком взял в рот член парнишки. Попенченко еле сдержал громкий стон, вовремя заткнув свой рот ладонью, другой же — чуть сильнее надавил на голову Кусикьянца, таким образом показывая свое желание.  Григорий берёт в рот с такой уверенностью, будто делал это тысячу раз — горячо, влажно, без единого лишнего движения, хотя делал это впервые, если признаться честно. Губы плотно обхватывают ствол, язык скользит по напряжённой плоти, а Валера сильнее надавливает на голову тренера, сдержанно постанывая.  — Да, Гриш… Давай… Еще… Попенченко невольно дернул бедрами навстречу, и Кусикьянц слегка давится — член оказался почти полностью в его глотке, но не останавливается, а напротив движения становятся настойчивее, влажнее.  Валера чувствует, как внутри него что-то сжимается до размера игольного ушка и грозит вот-вот взорваться и снести всё вокруг к чёртовой матери ударной волной удовольствия. А Григорий лишь прижимается сильнее к члену и глотает то, что из того самого игольного ушка рвануло только что. Попенченко зажмуривается, скручивает его, чем в каталепсии. Кусикьянц не торопится отпускать — облизывает до последней капли, пока Валеру не отпускает и он не начинает дергаться от переизбытка ощущений. И только тогда отстраняется, облизывая губы.  Григорий тяжело поднялся с холодного кафельного пола, задевая плечом тонкую стенку кабинки. Облизнул пересохшие губы, на которых ещё оставался вкус соли, пота, смазки. Скрюченный свет лампы давал тусклый отблеск, отбрасывая их тени на желтоватые стены, где плитка местами отходила от бетона. — Ну что, — выдохнул он, пытаясь вернуть себе голос, — доволен? Приспичило же тебе, Валерка… Как бы кто не услышал наш с тобой… переполох. Слова дались не сразу. Язык будто не слушался. Сердце всё ещё билось с утроенной силой, будто после спарринга, а ладони дрожали, как у курсанта на первом бое. — Это было… — Валера шумно втянул воздух, прислонившись лбом к стене. С его висков стекали капли, волосы растрёпаны, футболка прилипла к спине. Он провёл рукой по щеке, вытирая влагу — не то пот, не то пар. — Это было сильно, Гриш… Неожиданно. И… правильно. Он не смотрел на тренера, будто боялся спугнуть то хрупкое, что только что произошло. Или боялся того, что действительно произошло. И Григорий молчал несколько секунд — глухих, замкнутых, как сама кабинка. Потом потянул на себя резинку спортивных брюк, поправляя белье, как бы возвращая себя в режим, в привычное тело, в Советскую норму. — Ладно, марш на тренировку. — Он бросил взгляд на Валеру. И в этом взгляде была целая симфония: нежность, страх, напряжение, и та боль, что всегда живёт в людях, которым нельзя. — А то я уже устал придумывать отмазки, Попеченко. — Слушаюсь и повинуюсь, Кусикьянц, — тихо усмехнулся Валера. Его лицо пылало, но не от стыда. Он шагнул к нему, и прежде чем распахнуть дверь, крепко, быстро, по-настоящему поцеловал его. Губы влажные, неровное дыхание, запах пота и дешёвого мыла. Поцелуй короткий, но в нём было всё. Запрет. Жажда. Нежность. Они не смотрели друг другу в глаза, когда выходили. Валера — первым. Ловко, будто ничего и не было. Как и учили: не выдавай. Ни жестом, ни взглядом, ни шагом. Строгое каменное лицо.  Кусикьянц задержался в кабинке ещё на пару секунд, прислонясь лбом к двери. Воздух был тяжёлым, пахнущим мужским телом, теснотой, и чем-то почти священным. Он выдохнул. Привёл себя в порядок. А потом вышел. — А я не понял, а почему мы до сих пор не разогрелись?! — рявкнул он, входя в зал, возвращая себе облик железного тренера. — Пятнадцать кругов, быстро! Все! Время не ждёт! Его голос летел по залу, как кнут. Но внутри него ещё звучал один, совсем другой — Валерин, шёпотом в ухо. И это будет с ним до конца дня. До вечера. До следующего раза.  Если он вообще будет.