Единственное спасение

Ноющий звонкий писк в ушах не покидал голову уже несколько минут, затмевая собой любые попытки достучаться до его сознания других звуков, зовов, криков. Один глаз открыт, но и от него нет толка - звездочки в глазах, будто темная пелена легли сверху, что можно было различить только яркий свет лампочек под потолком, о лицах других вообще заикаться не стоило, ведь они были ничем иным как бежевыми размытыми пятнами среди остальной кровавой темноты. Тело размякло, сидя на полу и облокачиваясь об стену спиной, так, что было похоже на труп - совсем не двигалось и практически не дышало, вызывая у остальных, возможно панику, не разобрать что именно. Дышать от чего-то было сложно. Любой глубокий вдох прерывается внезапной резкой болью где-то в груди и остальной по всему телу, которая, по сравнению с резкой, была не настолько ощутима. Сейчас самые ощутимые из них были только боль в ребрах и правом глазе, по ощущениям из которого стекало что-то по щеке. Нет, совсем не слезы. Кровь. Кровь была повсюду: в середине коридора на полу, откуда его недавно оттащили сильные мужские руки, на белой одежде с ремешками, при этом практически повсеместно настолько, что было ощущение, что ему одному изначально выдали коричнево-красную форму, кровь была на лице, не только от многочисленных ударов, но и от выбитого глаза, кровь на бите в таких же кровавых руках девушки, чьи берцы так же были в чужой крови и кровь на тех самых мужских сильных руках спасителя. Руки также как и все тело бессильно лежали рядом, ладонями вверх, не в силах больше закрывать тело от новых возможных побоев. Кажется, сознание начинает покидать хозяина, а виной тому вся потерянная кровь, размазанная по всему коридору. А самое главное - никому нет дела. Лишь какому-то спокойному голосу рядом, который зовет парня, пытаясь вернуть его в сознание, а руки его пытаются как-либо помочь раненому со всеми его знаниями за годы работы в больнице. Все попытки вмиг стали тщетны, как только практически бездыханное тело свалилось на бок, полностью погружаясь в сон, ведь нужно было больше энергии и крови на восстановление ран и поддержание жизни. Следующее воспоминание скудно: он лежит на своей "излюбленной" тюремной койке, в одной позе, то и дело просыпаясь, пытаясь открыть глаза и увидеть хоть что-то перед глазами, но как и тогда - видит пятна. На этот раз, хотя бы ярче настолько, что может разглядеть обеспокоенного Шидо, который сидит напротив раненного и спрашивает что-то, что услышать было просто невозможно, либо же он этого просто не помнил, но помнил точно, что что-то говорил. Таких пробуждений было несколько, за которые они успели и поговорить, пока тело снова не посчитало, что парню пора в отключку, прежде того, как тот начнет чувствовать эту бесконечно ноющую боль. Наконец то парень проснулся по настоящему, но в своей камере никого не нашел. Спросонья трудно было разобрать где что в его камере, но по памяти он пытался разглядывать вещи. Забыв все, что происходило, он попытался встать, на что сразу же лег, скрючиваясь в резкой боли в рёбрах. После этого ощущения боль по всему телу дошли до мозга и стали чувствоваться всегда. Несложно было понять, что еще одна попытка встать - не лучшее решение, из-за чего следовало оставаться в лежачем положении пока про него кто-нибудь вспомнит. На ближайшие несколько часов его лучшие друзья это серые стены камеры, такой же серый потолок и тикающие часы, от которых болезненно отвернулись к стенке и попытались скрыться за капюшоном. После "первого этапа" та их беззаботная дружба, что была до этого, куда-то выветрилась, особенно, когда в их обществе присутствовала Котоко. К счастью, в столовой ее не было, были только те, с кем общаться не страшно. Юна спокойно сидела и поедала йогурт, скучая по разговорам с Махиру, которая, между прочим, теперь не могла свободно и безболезненно перемещаться по тюрьме, но пыталась заменить эти разговоры на общение с Му о моде. Казуи болтал с Шидо на какие-то обычные для их возраста темы, которые остальные ну совсем не понимали, даже вошедший парень, на которого все сразу обратили внимание. —Добрый вечер! — поздоровался тот, привлекая внимание. Все поздоровались взаимно, но каждый точно знал, что такой вечер не может быть добрым. Парень прошел до холодильника, в надежде на то, что молоко еще осталось, чтобы разбавить им привычную горечь кофе, лишь для разнообразия, как вдруг его окликивают. —Микото...— отвлекся от разговора Шидо и, дождавшись, когда парень посмотрит в его сторону, продолжил, — он звал тебя все время пока я сидел там с ним. Я постарался сделать все, что мог в такой ситуации, потому что много мед. средств у нас и не было... —Меня? — удивился Каяно. Не каждый раз кто-то зовет его, находясь в отключке. —По крайней мере, ты единственный Микото здесь —Ха-ха, и правда... — парень почесал затылок, озаряя его своей обычной улыбкой - один из тех, кто все еще улыбается во всей этой ситуации, пусть даже и наигранно. Он оставил свою идею с кофе и спокойно вышел из столовой. Спокойно только для них. Как только скрылся из их поля зрения, тот поспешил в сторону камер в беспокойстве. Он даже не искал его номер среди других дверей, ведь и так знает наизусть какая его, чьи двери других его не волновали. Он снова замедляет шаг перед заветной комнатой, чтобы, возможно, не пугать его и, постучав перед этим заходит в уже родную камеру, пусть и не свою. —Фута? — тихо произносит он, на пробу, проверить спит ли он, но слышит тишину. Улыбается, когда это происходит, ведь точно знает - не спит. Он проходит тихо, делая вид, что не хочет разбудить, и садится на стул напротив койки. —Удобно в капюшоне лежать? — задает он следующий вопрос, все также улыбаясь, ощущая то, что знает рыжего наизусть. В голове уже формируется ответ лежащего "Еба—" —Ебать не должно, — ворчит тот, будто бы совсем не был рад приходу Микото. Сам же звал, пусть и неосознанно и во сне, пусть и не помнит, но он пришел и на сердце как-то легче стало, боль приглушилась еще тогда, когда он услышал его голос, но он этого никогда не покажет и не скажет вслух. —Я всего лишь беспокоюсь о тебе, Фута... Шидо и Казуи рассказали что вчера произошло, но я хотел бы сам убедиться, что с тобой все в порядке, — искренне сожалея произносит тот, и вновь смотрит на отвернутый черный капюшон. —"В порядке"!? В каком, нахуй, месте выбитый глаз, сломанные ребра, куча синяков и ссадин... — ему не хватает воздуха из-за своих эмоций, поэтому он делает тихий вдох и уже спокойно продолжает, — ...это "в порядке"? —Ты прав, — также тихо произносит Микото, и Фута знает, что он прав, — я могу тебе чем-то помочь? — и снова отвечает сам себе в голове, зная ответы на такие вопросы наизусть и что они действительно означают на "языке Футы". —Поможешь если съебешься с глаз... Глаза моего, — и он уверен, что врёт сам себе. Сейчас больше всего на свете он хотел увидеть Микото, но его гордость и упрямость не позволяют ему повернуться и показать то, что с собой стало. —Ты ел сегодня? — снова спрашивают его. И чего только накинулись вопросами? Неужели не может просто уйти, хоть этого и не хотят, но и не признают. Снова молчит в ответ, делая вид, что хочет побыть один. Снова врет сам себе. Снова корит себя за это, корит за то что такой слабак и не может сказать то, что действительно хочет, ожидая осуждения... С чьей стороны? Со стороны Микото, который кроме стиля в одежде осудить ничего не может? И вправду слабак. А Каяно действительно уходит, а Фута верит, что снова оттолкнул дорогого человека, пусть он и не знает, что дорогой для него. —Ты чего вернулся? — удивилась Юна. А следом за ней Шидо спрашивает —Как там он? —Он уже проснулся? — вместе со всеми закидывает его вопросами еще и Казуи. —Все тот же Фута, ха-ха, обматерил меня и выгнал, — смеется Каяно в ответ всем, — хочу взять ему еды и задобрить. Может пока жевать будет, рычать на меня перестанет. Микото в своем репертуаре шутит в любой ситуации, сравнивая Футу со злой собакой. Правда сейчас собака была цепью боли прикована к кровати и... Кажется на грани истерики на фоне пережитого стресса. —Хеей, я вернулся! Неужели подумал, что я и правда ушел? — и правда подумал что ушел, чувствуя ком в горле — предзнаменование горьких слез, но как услышал родной голос, сразу подавил это, а может и не он, а сам голос каждый раз успокаивает его... В удивлении появлению Каяно, Фута осторожно перекладывается на другой бок, наконец открывая себе возможность увидеть того, кого так долго хотел, и, вместе с этим, открывая вид на свое покалеченное состояние. Он не хотел бы увидеть в глазах Микото боль и сожаление за раны Каджиямы, искренне не хотел, поэтому пока избегал с ним зрительный контакт. —Я принес тебе поесть. Если хочешь быстрее выздороветь, надо много есть и спать, — он откровенно игнорировал все его раны, сам прекрасно зная, как это заденет Футу, если сейчас он про них напомнит —Я хочу побыстрее сдохнуть, а не чувствовать эту боль... — он лежа наблюдал за всем, что делает Микото в его камере. Хотя, может быть он наблюдал не за движениями, а за самим Микото за которым соскучился довольно сильно за все время его отключки. Он так давно не видел его и то, что Каяно сейчас так сильно беспокоится за него и ухаживает заставляет и так трудящееся сердце Футы биться чаще. Он и не замечал этого, не замечал теплоту в груди, которая чуть чуть затмевала собой остальную боль, но лицо выражало только злость ко всему сложившемуся, но не к Микото. —Ты же не ешь овощи, да? Ну я их сьел у тебя, а остальное оставил, — в привычной безобидной улыбке расплывается парень, ставя тарелку на стол и наблюдая за такой смешной реакцией Футы — удивлению, смешанным со злостью. —Ты ахуел? — вырывается у него от такой наглости. —Хочешь сказать что съел бы их? —Нет, но... А если мне неприятно? Микото игнорирует последние слова, зная что от этого Футе точно неприятно не станет, сам отдает овощи ему каждый раз когда он рядом за столом, лишь бы Амане не докопалась до того, что Фута их не ест. —Ты можешь встать? Или мне тебя с ложечки покормить? —Э! Нет! То есть... Не хочу я есть! — обиженно и надуто произносит рыжий, не собираясь даже вставать, лишь снова отвернулся к стенке, периодически скуля от боли и матерясь себе под нос. На этот раз парень лег на край, оставляя между серой излюбленной стенки и собой немного места. Каяно же глубоко вздохнул, удивляясь наглости рыжего и ждал. Ждал когда он это скажет и дождался спустя минуту, когда Фута почти взрывался. —Может ляжешь уже!? — наконец то. Микото знал с самого первого шага в камеру в этот вечер что действительно хочет Каджияма. Знал, но издевался и выпытывал у него признания в своих желаниях. С облегченным вздохом и улыбкой на лице Микото закрывает дверь в камеру, выключает свет и с нижней стенки кровати заползает на нее, осторожно, стараясь не задеть и без того побитого Футу, ложится рядом. —Обнять? — так же выпытывая спрашивает старший, ведь знает что да. —Блять! Да! — уже действительно злится Фута, и продолжил бы возмущаться, тратя последние свои силы, если бы Микото не обнял, не обнял за плечи и не прижал бы к себе, так нежно и заботливо, как только он может. Передать всю свою нежность в этих объятиях и равномерным дыханием, лишь бы Фута успокоился. Фута сам прижимается к груди старшего, пряча лицо в шее и щекотя ее своим горячим дыханием. Они лежали в тишине, и нет, совсем не в некомфортной тишине, как она может быть такой, когда Каяно своей рукой перебирал рыжие волосы, то и дело натыкаясь на резинки от глазной повязки. Он надеялся на то, что Каджияма быстро заснет, а Микото за ним, но, как-то все пошло не по плану. Дыхание рыжего учащалось и сбивалось, что он пытался скрыть. В горле ком, а на глазах собираются слезы. Да, та самая истерика, которая, после всех избиений ногами и битой, после несколько часов непрекращающейся боли, решила добить собой. А Фута делает все хуже, сдерживая подступающие слезы, ведь... Только не перед Микото. Не то, чтобы перед другими он решил бы зареветь, но не хотелось показывать себя еще более слабым, чем он уже показал. На большое удивление самого Каджиямы, Каяно даже не смеялся, а только начал гладить интенсивней и как-то успокаивающе, тихо шепча что-то о том, что эмоции это нормально. Может быть он с ним и поспорил, но сейчас... Сейчас он действительно срывается и жмет в кулаке ткань чужой одежды. Слезы текут только из одного глаза, что не может быть удивительно, ведь от второго глаза там... Ничего. Да, он разревелся прямо в объятиях какого-то парня из тюрьмы, который только больше прижимает его к себе. Да так прижимает, что боль не чувствуется, только моральная, от несправедливости. От несправедливости решения этого мелкого. —Почему я здесь..? Я же... Я ничего не сделал! Микото молчит. Он знает точно, Футе нужно просто выговорится, на его советы он просто будет дерзить и отрицать их, поэтому продолжает прижимать к себе и гладить такого редко разчувствовающегося парня, которого веселым то не увидишь, без телефона и компа в тюрьме-то, а вот таким искренним уж тем более. —Я просто также как и он отделяю плохих людей от хороших! Разве Котоко не такая же? Тогда... — громкий хнык и шипение от последующей боли прерывают его монолог, но ненадолго, — тогда почему Котоко меня побила!? Кулак сжимается сильнее и тянет чужую одежду, надо же куда то выплеснуть всю боль, не только словесно. Слезы маленькой дорожкой стекают и впитываются в вату повязки на глаз, главное не проникают под него - боли от соли на раны ему не надо. —Да он... Они же нас ни во что не ставят! — спустя пару минут он начинает успокаиваться, вытирает слезы на носу и шмыгает. Еще несколько минут лежит тихо, молча, но не перестает хныкать. —Успокоился? — с нежностью в голосе произносит Микото и, возможно, если бы у Футы остались слезы, он продолжил бы реветь, но только из-за того, что Каяно такой хороший. Никогда до этого у него не было настолько хороших... Друзей, которые действительно могли бы быть рядом с ним в такие моменты. Да и банально позаботится о нем хотя бы чуть чуть. А ведь Микото даже запомнил, что он не ест овощи, и запомнил все, что Фута может ответить, слушает его рассказы про тиммейтов в игре и ведь даже ни разу не послал его... За исключением одного момента когда он резко поменялся в лице и ушел в комнату. Но это не сравнится с той заботой, с какой он гулял с Футой по длинным коридорам тюрьмы, обсуждая все на свете, а после по отбою тихо пробирались в столовую и воровали пуддинги Эса. Не сравнится с той нежностью, с которой он обнимал его, хоть и насильно, ведь Фута "не хотел" даже касаться Микото. Но... С каких пор он стал таким? Таким падким на ласку чужих рук, да были бы женские, вопросов не было бы, но бархатные руки Микото... Вызывали странный трепет внутри, приятную теплоту, от которой Футе становилось будто бы тошно. —Да, — с некой злостью в голосе отвечает рыжий и стирает последние слезы с живого глаза. В голове пронеслось "Может сказать про все эти странные вещи, которые он у меня вызывает..." Но сердце дрожит, а вместе с ним и руки. Точно не в тюрьме, но с другой стороны, где гарантия того, что они не разъедутся после нее кто куда, ведь Микото хотели отправить в психическую клинику, непонятно почему такой хороший Микото мог бы там оказаться. Где гарантия того, что они продолжат общаться, неважно про всех, важно про них двоих. Возможно, ему стоит подольше подумать, а сейчас... Спокойно поговорить и уснуть под ласковый голос Каяно. —Микото... Парень вопросительно мычить в ответ. —Шидо сказал, что глаз больше не восстановится, — тихо и даже без матов проговаривает Фута, с необычайной грустью в голосе. Удивляется, что Каяно молчит. Неужели решил отомстить за его молчание? Нет, придумывает ответ. —Как бы ты не выглядел, я не прекращу тебя любить, Фута, — Микото совершенно спокойно произнес, прекращая гладить голову, лишь заползая в густые волосы пальцами и прижимая его к себе. Что. Целый глаз округляется в удивлении. Ему только что признались? Что. Не прекратит любить... Это настолько неожиданно, что сердце скоро выпрыгнет из груди и сломает еще пару ребер, а может это и не из-за неожиданности, а виной тому такое долгое время, что Фута ждал? Ждал долго, а сам не скажет. Он не может выговорить это "я тебя тоже люблю", просто не может, но любит. Он понял, что любит. И хочет это показать тем, что никогда не делал. Он вытаскивает одну руку и... Обнимает Микото в ответ, не столько крепко из-за боли и в мышцах тоже, но обнимает. И это оказывается приятно, обнимать в ответ... Любимого. —Оууу, Фута, ты такой милый! — мурлычит Микото чуть громче, чем он говорил, портя для Футы такой момент. Он воспринял это так, как и хотел Фута — взаимностью. —Заткнись! —Где Каяно? — в панике спрашивает резко вошедший в столовую Эс. Практически все в унисон отвечают, что не знают. —Каяно не было в камере всю ночь! Где он? А Каджияма? — продолжает допрашивать своих сидельцев Эс, но не дожидаясь ответа других, быстрым шагом направляется к камере Футы. Не стучась тот, стараясь как можно тише, открывает дверь и обнаруживает двух спящих в обнимку парней. Тогда Эс выдохнул, ведь та ночь была единственной, когда Микото не буянил ночью в своей комнате, точнее... Даже не он. Фута - единственное спасение Микото в этой тюрьме и Эс, кажется, это понял, ведь тотчас же удалился из комнаты, оставляя их наедине друг с другом.