Коронуя тебя перед отражением

Алфедов прекрасен, Алфедов обожаем, Алфедов восхитителен. И Алфедов это знает, знает точно, настолько, что не стесняется импровизировать на сцене, что кричит громко и убедительно. Его голос – вот, что нужно было Джасту. Вот, в чем он так нуждался, вот, зачем выкупал залы, занимал VIP места, не позволял смотреть другим – все это по одной единственной в целом мире причине. Потому что Алфедов целиком и полностью ему принадлежит, пусть и сообщать это – обрывать бесконечную свободу актера. В слух и не надо было говорить, Алфедов все и так понимал и против совершенно не был. У Алфедова белоснежная кожа, такие же волосы и огромные, да, ужасающе огромные глаза. Джасту хочется смотреть в них, наблюдать, как те сияют. Он искренне хотел, чтобы Алфедов был счастлив, никуда не уходя. Звал замуж, но Алфедов отказывался – не по его это принципам. Он свободная, вольная птица, без ограничений ввиде ненужных контрактов. Зачем, если он и так Джаста любит? Джаст понимал, но просить продолжал, делал предложение уже раз в сотый, по ощущениям. — Умоляю, выйди за меня, Алфедов, — шептал Джаст на ухо, целовал в шею, руки, бедра. Неважно куда, лишь бы Алфедову было хорошо, лишь бы показать то, что Джаст чувствует. О, а чувствовал он много: от любви до ненависти. Ненависти не к Алфедову, конечно, а к себе. Не мог он ничего и никого другого полюбить, кроме этого ангела, выступающего на сцене для тысяч людей, лицо которого заполнило рекламные вывески, телевизор и, конечно, голову. Джаст чувствовал ненависть к себе, к себе жалкому и неспособному отпустить. А как отпустить, если Алфедов содрогается в его руках, поддается так хорошо и стонет так сладко? Алфедов властный, любит контроль и Джаст может дать этот контроль над собой, может довериться, хоть так этого и не любит. Не любит с другими, а Алфедов? Алфедову все можно. И можно ни только в страсти, ни только в похоти, но еще и в обычной бытовой. Джаст позволит взять его кредитку, позволит проспать весь день в отеле, пропуская работу, позволит использовать себя в любых целях, коих Алфедов пожелает. Алфедов совершенно не приземленный даже в пижаме, даже с заспаннами глазами. Он всегда похож на нечто ангельское, может, божественное. Джаст заходит в гримерку вальяжно и нагло. Персонал игнорирует, когда дверь закрывается на щеколду. Все охранники и уборщики привыкли, они просто смирились. Алфедов игнорирует, продолжая любоваться на себя в зеркало у туалетного столика. Он лишь звонко хихикает, когда Джаст прижимается к нему со спины, целуя в шею. Алфедов ничего не говорит, как обычно, полностью отдается в знакомые руки, расслабляется. Джаст чувствует приторный аромат духов, смешанный с легким запахом пота. Плевать, Джаст ведь знает, что Алфедов итак чистый. — Выйди за меня, — просит, нет, умоляет, разворачивает Алфедова к себе, тот лишь улыбается, тянется, на носки встает, чтобы Джаста в лоб поцеловать, дойти до плеча губами, может, выпустить зубы. — Зачем же, я же сказал, что тебе могу быть хоть любовником, — он смеется, знает, что Джаста такие слова до чертиков бесят, — Не оскорблюсь, рад буду, если того твоя душа пожелает. — Не нужен мне никто другой, Алфедов, — он мотает головой, подступает ближе, заставляя Алфедова на стул рядом сесть, откинуться на спинку. — Тогда умоляй, — ухмыляется, Джаста по голове гладит, а он лишь бедро целует с внутренней стороны, даже штаны чужие снять не пытаясь. Водит носом по шершавой поверхности, поднимает глаза, смотрит на едва проступивший румянец на лице Алфедова. Джаст умоляет, шепчет какие-то стихи о любви в интимное чужое место, приспускает брюки и нижнее белье, облизывает, смакует на языке, смотрит такими щенячьими глазами, пока чужая гордость задыхается в стонах. Джаст любил такие моменты, любил наблюдать за тем, как Алфедов медленно сходит с ума из-за собственного эга, которое трескается из-за теплого, нет, обжигающего дыхания на собственном члене. Это сводит с ума, не так ли? Джаст знает. Он давит на основание, заставляет запрокинуть голову, сжать пальцы на ногах, может, закусить губу. Алфедов голоса не скрывает, стонет громко, почти как в порно, наиграно, вот только это лучше любой актрисы. Голос Алфедова не переплюнуть, перекричать и, другой, наверное, заткнул бы его, лишь бы не орал, но Джаст слушает, внимает, берет глубже. Уши закладывает от удовольствия, от того, что в таком контексте Алфедова больше никто и не услышит. Персонал давно покинул это здание, они знали изначально, что будет дальше. Никто... Никто, кроме Джаста. Это все: весь Алфедов, его голос, дрожь его тела находится под контролем. Контролем не кого-то там, а Джаста. Алфедов выгибает спину. Джаст перестал удивляться такой чувствительности, особенно после представлений. Усталое тело, мышцы и без того болят, а их продолжают напрягать подобными махинациями. Для Джаста это услада. Он любил такого Алфедова, искренне и до потери памяти. Джаст на ощупь достает смазку из кармана, наносит на пальцы, целует головку члена ласково, почти заботливо, смотрит прямо в глаза. Алфедов дышит тяжело, хватается за ручки кресла, царапает кожзам, почти ломает ногти. Алфедов хочет, чтобы Джаст довел дело до конца, но знает, что тот этого делать вовсе не собирается. Джаст дразнит, водит своими костлявыми пальцами, нарочно, почти не касаясь, задерживается на уретре и давит. Приятная, острая боль прошибает тело, заставляя задрожать, зажать голову Джаста между ног. Тот смеется, гладит, успокаивает. Целует еще и еще, кончиком языка проходит с основания до самой головки, посасывает и бросает снова. Алфедов сжимает чужие волосы, пытается насадить, но Джаст сопротивляется уверенно, дует на головку, как бы, наказывая. Он заставляет Алфедова встать, снять мешающие брюки полностью, отбросить боксеры в сторону. Разворачивает актера лицом к зеркалу, давит так, чтобы чужой опорой стал туалетный столик, за которым Алфедова обычно подготавливали к выступлениям. Прижимается сзади, изучает чужое и свое отражние. Алфедов отводит глаза, он не смотрит в зеркало. Чувствует, как к кольцу мышц прислоняются чужие пальцы. — Посмотри на себя, — шепчет прямо в ухо, целует в висок, замирает. Алфедов молчит, не подчиняется. Крупно дрожит, когда чужая рука вновь касается его члена, водит, задерживается на головке, — Смотри, как прекрасен твой взгляд, Алфедов, — он отвлекается, прекращает дразнить и хватает чужой подбородок, направляет голову прямо, чтобы Алфедов увидел, то, что так любил Джаст. Алфедов моргает, медленно, хлопает своими белоснежными, длинными ресницами, кряхтит что-то, смотрит вниз. Второй рукой Джаст аккуратно касается его члена вновь, водит сначала медленно, ускоряется. Алфедов вертит головой, но со временем подчиняется. Он прекрасно понимает, чего хочет от него Джаст, более не сопротивляется, наблюдает, как тот доводит его до пика одной рукой, как с подбородка перебирается на горло, сжимает. У Алфедова звездочки в глазах. Холод и жар прошибает тело одновременно. Он изливается в чужую руку, почти жмурится, но от собственного отражения, которое изображает все удовольствие не отрывается, смотрит жалко, закусывает губу, полностью отдаётся Джасту в руки. Алфедов чувствует, как внутрь проникает палец, как Джаст целует его в шею, дабы избежать излишней неловкости. Отпускает, позволяет Алфедову прекратить наблюдать за собой через отражение. Тот лишь расслабляется, откидывая голову на плечо сзади стоящего, отдается полностью как будто. На деле Алфедов пытается отдышаться. Джаст издевается и будет продолжать делать это, как только закончит с подготовкой. Алфедов почти не чувствует пальцев, процесс, на деле, не особо доставляет какое-либо удовольствие или что-то в этом роде. До простаты пальцами достать практически невозможно, Джаст, конечно, пытался, из раза в раз, даже получалось иногда, но в конце концов они сдались. Алфедову нравился секс без обязательств и такие отношения, какие они и имели сейчас. Но Джаст хотел большего и, возможно, Алфедов уступит. Когда? Ну, может, когда закончит с карьерой. Идеальное время, а сейчас он так молод, зачем обременять себя ненужными узами с итак любимым человеком. Джаст отдышаться, конечно, дает. Входит не сразу, сначала кусает плечо, забирается руками под рубашку, спускается к бедрам, держится. Алфедов издает какой-то смазанный скулеж, когда Джаст, наконец, проникает, задерживается где-то на середине, ловит взгляд Алфедова в зеркале, мол, "Все хорошо?". Получает кивок, одобряющую улыбку. Джаст тоже устал сдерживаться, тоже перевозбудился и хотел уже получить желаемую разрядку, но как же, мать его, было приятно наблюдать за таким Алфедовым. Дрожащим и желающим, который, кажется, на все будет согласен, лишь бы эта сладкая пытка прекратилась. Толчок, резкий и точный. Конечно, Джаст знал язык тела Алфедова наизусть. Поясницу прошибает острая боль, смешанная с бесконечным удовольствием. Алфедов вскрикивает, кажется, его почти подбрасывает, а позже продолжает потряхивать от любого вздоха в ухо, в шею. Джаст явно пытался свести актера с ума, и у него отлично получалось. Они оба это знали и чувствовали. Рука Джаста возвращается на чужое горло, сминает подбородок, заставляет направить взгляд точно в зеркало. Ему нравится и он точно знает, что Алфедов ловит точно такой же кайф. Как наркотик, как марихуана или что-то в роде экстази. От этого чувства невозможно избавиться, невозможно забыть. Наркотик, переполненный бесконечным обожанием. Алфедов идол, нет, не тех, которых показывают по телевизору, хоть к нему это и относилось. Для Джаста он был божеством, сошедшим с небес. Неземным и невообразимым, лучезарным и нежным. Алфедову было достаточно существовать, чтобы дать Джасту то, чего он так хотел. Алфедову было достаточно просто выкрикивать его имя, прося о большем, задыхаться в собственной игре, сопротивляться, поддаваясь одновременно. Алфедов подчинял, Алфедов зазывал, словно сирена из детских сказок. Джаст рисует узоры острым ногтем на чужой коже, руны, понятные только ему, толкается сильнее, глубже, выбивая еще один вскрик. Джаст говорит что-то до ужаса грязное, шепчет на ухо, чтобы Алфедов продолжал смотреть на себя, любовался выражением своего лица. Тому нравится, бесспорно. Ему нравится, когда кто-то контролирует, заставляет и не боиться что-то сделать. Джаст свободен, нет, не по отношению к себе, как альбинос, он свободен по отношению к Алфедову. Это и было главным отличием их жизни и смысла, их свободы и мышления. Джаст контролирует, не боиться делать это с кем-то настолько непостижимым, как Алфедов. Это было странно, они разные, но связаны какими-то непонятными узами, которые выливались в беспорядочные поцелуи и стоны. Пьяные объятия и мольбы. — Выходи за меня, — Джаст умоляет, когда узел на животе затягивается, когда Алфедов выгибается, толи стонет, толи кричит и все не отрывается от отражения, потому что хватка Джаста практически намертво вцепилась в его горло. Алфедов молчит, пачкая себя, стол и Джаста, чувствуя как последний впивается острыми зубами ему в плечо, издавая тихий скулеж, дрожит крупно. Алфедов посмеивается, нервно, но чисто, так, как умел. — Может быть, — бросает задумчивый, пустой взгляд через отражение и прямо в глаза. Джаст лишь вздыхает и ловит чужие губы.