14 декабря: Перезагрузка

«Бывают роковые дни:

Им нет числа —

Но всё мертвей они внутри,

Чем вся весна…»

Сибирь. Зима. Где-то во глубине вечной мерзлоты скрипела изба, как старик, у которого хрустят суставы на молитве. Трубецкой лежал на нарах, вжавшись в соломенный матрас, который пропах гнилью и бедой. Дыхание Сергея Петровича было рваным и редким. Каждый вдох отдавался болью в легких, поэтому Трубецкой предпочитал вообще не дышать. Его морщинистые руки, на которых виднелись вены сквозь тонкую-тонкую кожу, безвольно лежали вдоль его дряхлого тела. Покрытое морщинами лицо было напряжено, брови нахмурены, губы сжаты в тонкую линию, а взгляд устремлен в потолок. Мысли метались, хватаясь за все и ни за что Но все сводилось к одному. К вине. Вина, которая лежала тяжким грузом в груди Трубецкого с момента восстания и до сих пор. Вина за то, что не явился. За то, что сдал всех на допросе, желая спасти себя и свое имя. Вина за то, что обрек свою дорогую Катеньку на такую судьбу. Она сдавливала грудь в своих тисках, давила с каждым днем все больше и больше. И вскоре не осталось ничего кроме боли. Ведь в этом снежном аду все давно умерло, кроме боли. Он больше не считал дни, нет. Все они были одинаковы серы и тусклы. Все — после ее смерти. Катенька была его проводником, его солнцем, его последней надеждой. Она скрашивала его ссыльные дни, даря ему свою ласку и любовь, которую он не заслужил. Она вытаскивала его из пучин самобичевания, помогая снова обратится к свету. Она осталась, даже когда Бог отвернулся. Она всегда была рядом. Всегда. И вот ее не стало. По его вине. Трубецкой обрек свою любимую Катеньку на такую жизнь. Нет. Это нельзя было назвать жизнью. Это был ад. И по его вине она оказалась там. Сергей Петрович закрыл глаза, еще раз желая увидеть супругу. Даже после смерти она не покинула его. Катя являлась к нему во снах, в галлюцинациях, была тихим голосом в его голове, что помогал удержаться на плаву и не уйти. Иногда, перед сном, он слушал, как она поет колыбельную, что когда-то пела их детям, когда они были маленькими. Трубецкой поддавался порыву открыть глаза, взять ее крошечные руки в свои, покрытые мозолями и шрамами от кандалов, поднести к губам и целовать, целовать, целовать… Но когда открывал глаза осознавал, что ее здесь нет, и он в очередной раз все выдумал. — Мне жаль, Катенька, мне так жаль, — прохрипел Трубецкой. Каждое слово давалось с трудом. Он не помнил, когда в последний раз говорил. После Ее смерти Сергей Петрович не видел надобности в этом. Ему было плевать, что о нем подумают люди. Легче дать им поверить в то, что он стал немым после смерти жены. В глазах соседей он и так был мрачным, замкнутым и грубым человеком. Трубецкой знал их имена только благодаря приветливости Катеньки, что даже в таких условиях не потеряла свою общительность и веру в людей. — Если бы… если бы я только явился на площадь в тот день… это все моя вина… — Так и есть, — прошептал тихий голос в его голове, — это твоя вина. Ты был жалким и тщеславным. Хотел прослыть героем и освободителем Отечества, хотел, чтобы тебя знали и любили. Ты же всегда знал, что восстание будет провалено. Но тебе оно и не нужно было. Ты жаждал славы. Власти. — Сергей Петрович не знал, кому принадлежал этот голос. Он был словно откуда-то извне, но в тоже время в нем. Голос был безликим, но в нем звучали все, кого он предал. Рылеев. Пестель. Она. И кто-то еще, более древний, более страшный, чем все они. И самое ужасное, что он говорил правду. Трубецкой хотел, чтобы он остановился, но голос все продолжал, — Ведь и на допросе ты всех сдал, надеясь, что тебя не то чтобы в столице оставили, но и титул князя не отняли. А в итоге, что? Лежишь в трижды проклятой Сибири, так не только на себя, так еще и на жену навлек такую судьбу. — Нет, молю, прекрати, не продолжай…, — Сергей Петрович не знал, к кому обращался. Он говорил это в пустоту, надеясь, что голос прекратит выливать на него эту горькую правду, какой бы горькой она не была. Но Трубецкой не хотел этого слышать. За свою ужасную жизнь он уже наслушался этого от кого только можно. В первую очередь от себя. Ведь по его вине на площади отдали стрелять из пушек картечью. По его вине повесили его друзей, товарищей и Пестеля. Из-за него его дети никогда не познают радости жизни. Из-за… — Но ведь если бы был шанс, исправить. Изменить. Ты бы согласился? — заговорщически перебил голос, — шанс все исправить. Видно он сошел с ума. Трубецкой, конечно, часто общался с Катенькой после ее смерти. Но там было другое. Там, словно, она все еще была с ним. А этот голос ощущался как нечто потустороннее, не из этого мира. Но в тоже время он был всем, что когда-либо знал и видел Сергей Петрович. Это было необъяснимое чувство, такое затягивающее, но в тоже время выталкивающее. Слышал бы его Кондратий Фед…. — Согласился бы, — прервал свой поток мыслей Трубецкой, пока не стало слишком поздно, — и даже отдал бы все за шанс все исправить. За шанс спасти ее. Их. — У верен ли ты, князь? И тут сердце Сергея Петровича чуть не остановилось. После того как его лишили этого звания, никто так не называл его. Кромее нее. В тихие вечера, когда Трубецкой был освобожден от каторжных работ, они с Катей любили просто сидеть рядом и наслаждаться обществом друг друга. И тогда, когда их никто не слышал, она шептала ему «мой князь» с такой безграничной любовью и обожанием, что Сергей Петрович был готов в одиночку свергнуть монархию в стране, лишь бы Катенька была счастлива. И вот, его снова так назвали. И это, вроде бы, такая безобидная фраза, пробудила в нем такие чувства, что ни один сибирский холод не смог бы заморозить его сердце. — Уверен, — так твердо заявил Трубецкой, что сам подивился своему голосу. Казалось, что в ответ он услышал утвердительное мычание, и голос пропал. Замолчал, словно его прежде не было. Тогда Сергей Петрович действительно подумал, не сходит ли он с ума, но дальше размыслить Трубецкой не успел. Резко почувствовал сильное давление сверху, ощущение, словно что-то тянет его вниз, голова закружилась, а в глазах помутнело. И тогда он понял, что это конец. И ему действительно было страшно. Если здесь Трубецкой еще мог представлять себе Катеньку, то в аду ему такой возможности не предоставят. И с мыслью о дорогой Кате, он провалился в пустоту. *** Первое, что Сергей Петрович почувствовал, так это мягкую перину под собой. Это было странно, но в тоже время приятно. Он не лежал на этом уже как сорок лет, но на ум тут же приходил другой вопрос. Откуда такие мягкие матрасы? Это было не единственным, что его насторожило. Следующее, что повергло его в шок, так это то, что Трубецкой больше не ощущал себя семидесятилетним стариком. Его тело больше не было таким слабым и хрупким, готовым развалиться от одного дуновения ветра. Наоборот же, он чувствовал силу и энергию, что не ощущал давно. Сергей медленно, не веря, провел рукой по своему лицу. На нем не было морщин, а кожа была мягкой и упругой. Дальше запустил руку в волосы. И о Бог, они снова были густыми и мягкими. Он ущипнул себя за предплечье. Больно. Не сон. Трубецкой крепко зажмурил глаза, потом снова открыл, но комната не исчезла. Неужели это был лишь мучительный, долгий кошмар? Но он помнил каждую боль, каждый день ссылки… Это было слишком реально для сна. А это? Неужели безумие? Ад? Или это последнее, что дарует ему агония умирающего? Если верить теории о загробной жизни, он все-таки попал в ад… Рассуждения его прервались. Сергей Петрович услышал тихое дыхание слева. Он мог узнать это дыхание из тысячи, поскольку оно сопровождало его на протяжении всей жизни. И тогда, Сергей Петрович замер. Этого не может быть. Нет, нет… Она не могла попасть в ад. Не могла! Катенька достаточно настрадалась за свою жизнь из-за ошибок супруга, так теперь страдать с ним в загробной жизни… Не желая верить этому, Трубецкой распахнул глаза, и приподнявшись на локтях, повернул голову так быстро, что чудом не сломалось шея. Тут же он резко сел, решив шокировать свой организм и увидел ее. Катя, живая, дышащая и такая молодая, лежала перед ним. В темноте Сергей лишь мог видеть ее очертания, но ему этого хватило, чтобы одним рывком прижать супругу к себе, зарыться в ее волосы, почувствовать запах, что так боялся забыть и обнять так сильно, что было удивительно, что ее кости остались целы. Катя тут же проснулась, испуганно распахнув свои прекрасные глаза, и с удивлением обнаружила, что находится в костедробительных, но в тоже время нежных объятиях супруга. Она задохнулась от неожиданности, в панике пытаясь отстраниться, но его хватка была железной. — Сережа… что случилось? — вырвалось у нее прерывистым шепотом, полным тревоги и непонимания, — ты… ты в порядке? — Трубецкой попытался сосредоточиться на ее голосе, на ее лице. Он все еще ждал, что картинка рассыплется, что она растворится в воздухе, как утренний туман. — Катя? — прохрипел Трубецкой, не веря собственному голосу, будто он тоже мог исчезнуть. — Мне так жаль… Сначала Сибирь, теперь ад… — Сережа, какая Сибирь, какой ад? — теперь она звучала ни на шутку перепуганной, — и не к чему извиняться. Тебе, верно, приснился кошмар. Но ты… ты дрожишь. Что с тобой? — она попыталась отстраниться, чтобы заглянуть ему в глаза. Настала очередь Сергея принимать встревоженное выражение лица. Он замер, потом медленно отстранился от Кати, но только для того, чтобы нежно обхватить ее лицо руками. Темно было, хоть глаз выколи, но Трубецкой все-таки смог разглядеть ее личико, полное недоумения. — Катенька, неужели ты не помнишь? Неужели, в аду заставляют все забыть? Тогда почему я помню? — Серж, я не понимаю, о чем ты говоришь, — она приподнялся свою руку к его лбу, и когда убедилась, что он не горячий, нахмурила брови так мило, что Сергей Петрович был готов разрыдаться. — Неужели ты снова переработал? Я же тебе говорила, брать перерывы и отдыхать. Ты слишком много на себя возлагаешь, — ее лицо, все еще полное тревоги, приняло оттенок строгости. Она медленно выпуталась из его хватки, но только для того, чтобы взять колокольчик с прикроватной тумбочки. Она позвонила, и через секунду в комнату вошла молодая девушка, выглядевшая очень сонной, — Оля, прости, что разбудила, но Сергею Петровичу не помешал бы ромашковый чай с медом, — Оля поклонилась и вышла из комнаты. Трубецкой наблюдал за их взаимодействием с открытым ртом. Только что перед ним была фрейлина Кати, которую он в последний раз видел 30 лет назад. И наконец Сергей смог понять, где находится. Эта была комната, что когда-то принадлежала им. Все было в точности так, как он помнил. Тумба, кресло, стол, окно… Все выглядело так, словно он не отправлялся в ссылку. Шорох слева привлек его внимание. Это была Катя, что слезла с кровати и зажгла свечу, чтобы можно было хоть что-то увидеть. Она надела халат поверх ночнушки и выжидающе посмотрела на супруга. — Ты идешь или нет? Тебе бы сейчас не помешал чай, Серж. И почему ты смотришь на меня так, словно я восстала из мертвых? Трубецкому хотелось кричать, что именно так все и было! Хотелось сказать, что она умерла шесть лет назад в этой трижды проклятой Сибири! Но все, что он смог сделать, это глупо смотреть на нее. — Случилось что, может с Кондратием Федоровичем? Какие-то проблемы в обществе? Сережа, скажи же уже что-нибудь. Я уверена, чтобы не случилось, ты сможешь все исправить. Исправить. Трубецкой не обратил внимание на все, что она сказала. Он застрял на последнем слове. Сергей помнил, как перед смертью вел диалог с… с кем бы он не вел диалог, он помнил каждое слово, каждую интонацию в голосе. И это, как ему показалось, утвердительное мычание, которое звучало так, словно сам Господь принял решение было чем-то решающим в его жизни, но тогда он не обратил внимания на это. И вот сейчас, Трубецкой сидел в спальне, что когда-то была в доме, что принадлежал им, перед ним его молодая жена, не обремененная временем ссылки. Он не верил, что все это лишь сон. Это было прожито. До каждой морщины. До последнего крика. Пусть жизнь его была далека от идеала, но она была. Он прожил ее со всеми ошибками. И Трубецкой умер. Сергей отчетливо помнил, как силы покидали его. Но вместо ада он оказался в спальне рядом с женой. Может, это и был тот шанс, о котором говорил голос? Разум отказывался принимать это. Магия? Колдовство? Или же сам Господь послал ему такое испытание? Но Трубецкой всегда верил в науку, в порядок, в логику. Где логика в том, чтобы умереть от вины на нарах и проснуться в прошлом молодым? Что бы это не было, Трубецкой не собирался упускать свой шанс. — Катенька, какое сегодня число? — с замиранием спросил он, стараясь не выглядеть в глазах жены сумасшедшим. Возможно, он уже был таким. Самую малость. — Если вчера было тринадцатое, то сейчас, четырнадцатое, — медленно проговорила Катя, смотря на супруга. — Четырнадцатое число какого месяца? — Сергей уже знал, что она скажет, но ему так не хотелось слышать эти слова. — Сережа, что происходит? — Какой месяц и год, Катенька? Ответь, пожалуйста. — Четырнадцатое декабря одна тысяча восемьсот двадцать пятого года. Трубецкой резко зажмурил глаза и затряс головой, отказываясь верить в происходящее. Нет. Этого не могло быть. Он не мог оказаться в прошлом! Так еще и в тот роковой день, когда все пошло в… Сергей снова схватил ее за руку, пытаясь нащупать пульс, словно сомневаясь в ее реальности. Его собственные пальцы, теперь молодые и сильные, дрожали. Четырнадцатое декабря… Этот день был решающим в его и во многих других жизнях, и у Трубецкого оказалась возможность все исправить. Сейчас или никогда. Трубецкой вскочил, будто его ударили током. Простыня слетела на пол, но он уже кружил супругу в объятиях, прижимая ее к себе, как в последний раз. Может, так и было. Она что-то хотела сказать, но Сергей Петрович уже отстранился, натягивал штаны, переворачивая сапоги. Мундир наизнанку, перчатки мимо, но ему было не до этого. — Сережа, что происходит!? Ты куда?!— воскликнула Катя. — Я должен успеть, — сказал он и исчез за дверью. Трубецкой чуть ли не перепрыгивал ступеньки на лестнице. Если все это было правдой, реальностью, не сном, и голос не соврал, то каждая секунда была на счету. Добежав до нужной ему двери, он рывком открыл ее и ворвался в комнату лакея. — Ваше Сиятельство, что происходит? — спросил слуга, мгновенно просыпаясь и широко раскрывая глаза. — Федор, срочно! Поднимай всех! Мне нужны Пущин, Муравьев, Оболенский, кого только сможете найти! Говори, что Трубецкой велел собраться у Рылеева, вопрос жизни и смерти! Бегом! Бегом! Бегом! — Сергей наблюдал, как мужчина выбежал из комнаты и начал будить других слуг. Трубецкой, пользуясь случаем взглянул на часы, что висели в комнате. Два часа ночи. Он осознавал нереалистичность сроков, но ему оставалось просто позволить слугам справиться с этим «чудом», а именно собрать всех доступных членов общества в доме у Рылеева. Не желая больше терять времени, Трубецкой растворился в ночи следом за своими лакеями.