Адаптация

      Ритмичный и быстрый стук ножа о разделочную доску, звук шипящего масла на сковороде и бьющей из крана струи воды заполняет всю кухню. В нескольких шагах шум борющихся за первенство во второсортном файтинге Михару и Кана — первому недостаёт реакции, а второму — усидчивости, чтобы применять комбо, — поэтому они оба дерутся, зажав кнопку атаки и идя напролом друг на друга, как упрямые бараны. Нико ошивается тут и там, блуждая из своей комнаты в гостиную и обратно, пока переписывается с подружкой из класса и украдкой поглядывает на Мои.       Бан заняла уборную на первом этаже ещё час назад и никого не впускала внутрь звуками выходящего из неё алкоголя вперемешку с желудочным соком и некстати съеденным вчера ужином.       — Алкоголичка недоделанная, — хмурится Морихито. — Нико, если тебе нужно в туалет — на втором этаже свободно.       — А? — Нико дёрнулась на месте и чуть не выдернула локон, который теребила между пальцами. — Что? Нет! — Раскраснелась она вдруг. — С чего ты вообще взял, Мои, а? — маленькие капельки пота покрыли весь её лоб. Морихито, не дрогнув, ответил, перемешивая карамелизирующийся лук:       — На месте тебе не сидится, вот и предположил.       — Морихито, ей же четырнадцать, — вставил экспертное замечание Кан, — детям в таком возрасте противопоказано сидеть на месте.       — Да! — Михару победно поднял кулак. На экране красовался экран победы его «SusZero».       — Что?! — Кан от удивления забыл, как моргать. — Нет, это нечестно! Я отвлёкся! — Он яростно клацал по джойстику, пока с досадным рёвом не бросил его на диван.       — А-а-а всё! — Михару надменно скрестил руки на груди. — Ты делаешь мою домашку неделю! А у меня как раз проект по древнеяпонскому. О-о-й и не повезло же тебе, — покачал головой Михару с издевательским сожалением.       Умоляя о реванше, Кан кланялся Михару в ноги, но тот был непреклонен. Звуки их заварушки раздавались по всему дому, доходя и до второго этажа.       Кейго, вздохнув, нахмурился.       Создать интимную обстановку, пока все дома, было практически невозможно. Нэму, прикрыв губы кулачком, смущённая звуками снизу не меньше, чем Кейго, ёрзала, сидя на кровати к нему спиной, и всё ещё ждала, когда он закончит расстёгивать молнию на её платье.       Кейго и Нэму встречались уже пару месяцев. Эти отношения появились неожиданно для них обоих: Нэму была той, кто сделала первый шаг, и Кейго просто не стал сопротивляться. Тенденция быть тем, кто слушает и соглашается, сохранилась и после начала этих отношений: если Нэму хочет, чтобы Кейго был романтичным — он будет; если захочет, чтобы был инициативным — он, конечно, постарается, но, скорее всего, тоже будет. Эти просьбы почти никогда не носили вербальный характер — Кейго просто хотелось во всём нравиться Нэму, а потому он тратил все силы, чтобы замечать любые признаки её непроговариваемых желаний.       Но если что-то и обозначалось вслух, так это предпочтения в постели. Да, их отношения очень скоро приобрели горизонтальный характер, и поспособствовали этому в равной степени они оба. Нэму часто приходила домой к Кейго и задерживалась допоздна, а иногда и их свидания заканчивались у него в комнате. Естественно, ни одной божеской мысли в голове Нэму не возникало, когда они оказывались наедине в полумраке на его кровати. Естественно, подросток в самом расцвете пубертата считает красные щёки и податливо изгибающееся тело за зелёный свет.       Их первый раз был неожиданным стечением обстоятельств для них обоих. Некоторое время после они вообще не были уверены, действительно они сделали это или им только показалось. Когда осознание пришло к обоим, они вдруг почувствовали, как огромная невидимая стена рухнула между ними, дав волю фантазии одной и действий — другому. С тех пор, если кому-то из них что-то приходило в голову — а чаще выдумщицей была именно Нэму, — пусть и не без доли стеснения, но они старались делиться своими идеями и предложениями. И сегодня им определённо было чем заняться.       — Да что там, блин, происходит, — чуть не рявкнул Кейго, когда Кан истошно разрыдался на весь дом. Нэму вздрогнула от резкого звука. Прикрывая грудь, она обернулась к Кейго, уже покончившего с застёжкой бюстгальтера:       — Кейго, — её тихий голос дрожал. Кейго обернулся к ней, извиняясь:       — Прости. Думаю о всякой фигне. Извини, я сосредоточусь…       — Нет, я понимаю, — поспешила заверить она. — Мне тоже… неловко, — она опустила стыдливый взгляд в пол. Смотря на ангельское лицо Нэму, Кейго забывал, какие в голове его владелицы порой возникают грязные мыслишки. — Но, — она нашла в себе силы посмотреть на Кейго и чуть опустить рукав платья вдоль плеча, — разве это важно… сейчас?       И правда — Кейго ведь совсем не важно, что там с Каном. Пора перестать искать повод уйти от главного, взять себя в руки и сделать то, чего ему — чего им обоим, — так хочется.       Платье они всегда складывают очень бережно. Кейго недавно предложил ей приходить в чём-то менее мнущемся и более повседневном, на что Нэму только ответила, что у неё буквально нет ничего в гардеробе, на чём складки не образовывались бы от неправильного чиха. Она же «леди», в конце концов. Подумаешь, что она непотребствами тут занимается до замужества.       Кейго расправил кровать предварительно — на прохладных простынях лежать было всяко приятнее чуть шероховатого одеяла. Лифчика на Нэму уже не было, но она всё ещё закрывала грудь — держалась до последнего. Такой её вид открывался Кейго не впервые, но каждый раз он обезоруживал его до отвисающей челюсти. Несмотря на погрязший в пошлых мыслях разум, тело Нэму напоминало только-только распустившийся бутон — кожа, словно лепестки, идеально гладкая и нежная. Кейго проводит по ней с осторожностью флориста, работающего над сложной композицией, и его сердце замирает не столько от желания, сколько от благоговения. В такие моменты, когда дышать становится больно, а руки сами тянутся прижать всю её к себе, Кейго отчётливее всего осознаёт, как сильно любит Нэму.       Он садится между её ног и, не торопясь, рассматривает. Нэму не против — Кейго может делать это так долго, как ему захочется, — но, смущаясь, взгляд всё равно отводит.       — Как ты… — Кейго не может спросить её об этом, глядя в глаза, а потому смотрит на руки, скрещенные на грудной клетке. — Хотела бы сегодня?       Нэму вспыхивает, заливаясь краской ещё сильнее, и руки теперь прикрывают её лицо. Кейго видит чуть больший кусочек её оголённой груди, и его голова начинает вскипать не меньше, чем у Нэму.       — М-можешь, — вдох, — н-начать с… — она жмурится и мотает головой. Одной рукой до сих пор придерживая грудь, второй она проводит вдоль живота — от наблюдения этого у Кейго сдавливает не только в груди, — и останавливается, чуть задевая кончиками пальцев резинку нижнего белья. — М? — тоненьким голосом промычала Нэму, поднимая боязливо взгляд на Кейго.       — А, — он смотрел на ткань, прикрывающую лобок. В горле пересохло, и Кейго, сглотнув, продолжил, — конечно. Как всегда?       Нэму кивнула.       Кейго метнулся к шкафу. Он нарыл там мягкий домашний халат, который иногда надевал после душа, если было не лень, и вытащил из шлёвок длинный пояс. Обернувшись, он обнаружил на кровати Нэму, уже снявшую с себя остатки одежды. Она всё ещё закрывалась — ей было неловко больше по привычке, но Кейго знал, что, несмотря на стеснение, сейчас не происходит ничего, с чем она не была бы согласна.       Вернувшись к кровати, Кейго аккуратно уложил Нэму обратно. Взяв её за запястье, он, дождавшись разрешающего кивка, убрал её руку от груди. Маленькая и аккуратная, с крошечными розовыми сосками, она дрожала в такт каждому вдоху Нэму, и Кейго с трепетом засмотрелся на них, как в первый раз. Он уже видел её, он уже трогал её, но — это же Нэму, и для него большая загадка, как можно было бы не восхищаться ей каждый божий раз.       Взяв обе руки, Кейго завёл их Нэму за голову. Он прислонил их друг к другу, обмотал поясом несколько раз и завязал, а затем привязал пояс к изголовью кровати. Нэму не сопротивлялась. Когда Кейго закончил, она несколько раз легонько подёргала, чтобы удостовериться, что всё достаточно крепко. Кейго, получив наглядное подтверждение, опустил взгляд на обеспокоенное лицо Нэму. Ни в коем случае она не беспокоилось за происходящее — только за то, чтобы случайно не вырваться (потому что однажды она уже смогла).       — Всё хорошо? — На всякий случай уточнил Кейго.       — Угу. — Нэму обратила на него взгляд. В лице её читалось привычное волнение.       — Можно я… — он усмехнулся тому, какая, наверное, глупая мысль — спросить о таком, находясь в этом положении, но отступать было поздно, — поцелую тебя?       Старая японская традиция: варить красный рис на большие праздники — дни рождения, свадьбы, в день, когда у девочки идут первые месячные. Многие ошибочно полагают, что красного цвета добиваются за счёт специальных бобов, но на самом деле в качестве ингредиента, дающего глубокий красно-коричневый оттенок, использовали воду, которой предварительно умыли лицо Нэму.       Закивав в подражание древесному листу на осеннем ветру, Нэму зажмурилась. Кейго подумал, что это очень мило — то, что она, несмотря на то, что они уже делали, всё ещё смущается от простого поцелуя. И неправдой будет сказать, что Кейго сам не волнуется ужасно, когда прикасается к губам Нэму своими. Например, как сейчас.       Кейго обнимает губы Нэму своими, чуть оттягивая и тут же возвращаясь обратно. Его рука ложится Нэму на шею. Нэму тянется навстречу, и руки тоже дёргаются, чтобы обнять, но встречаются с препятствием. Это повторяется, когда Кейго переходит на шею Нэму, когда спускается ниже — по груди, рёбрам и животу — и, наконец, останавливается. Пояс натягивается снова. Махровая ткань слишком мягкая, чтобы навредить коже на запястьях.       Можно подумать: к чему такие меры? Так вот.       У Нэму есть… особенность.       Ладони Кейго держат бёдра со внутренней стороны и не позволяют Нэму свести коленки. Кейго ещё даже не сделал толком ничего — только лёг между её разведённых ног, — но первые признаки «особенности» уже давали о себе знать колотящимся в ушах сердцем и жалобном взгляде.       Нэму не может не вырываться.       И дело не в том, что её кто-либо к чему-либо принуждает. В это бывает трудно поверить, но большинство когда-либо опробованных ею с Кейго вещей были в первую очередь её идеей. Кейго предложил начать на этот раз с куни только из-за неоднократных успешных попыток сделать это ранее, но именно из-за того, как много требует этот процесс и каким в итоге он может оказаться травмоопасным (однажды Нэму заехала Кейго коленом в глаз и он неделю проходил с фингалом), они редко прибегают к подобным ласкам.       Честно говоря, была бы воля Кейго — он бы делал это хоть каждый день. Как минимум благодаря тому, какой вид ему открывается каждый раз, когда они собираются начать: почти обнажённое хрупкое тело Нэму полностью открыто для него. Ему ужасно больно смотреть на связанные руки, но осознание того, что это просьба самой Нэму, притупляет эту боль.       — Я начну?       Нэму делает несколько коротких кивков и, вздохнув с дрожью предвкушения, отводит в сторону смущённый взгляд.       Кейго, чей взгляд приковали раскрасневшиеся щёки Нэму, опускается ниже. Он касается кончиком носа кожи внизу живота Нэму, и она лишь чуть напрягает его; он прикасается к губами, и она глубоко вдыхает, пользуясь моментом, чтобы успокоиться хоть немного; он успевает сделать лишь несколько маленьких невинных поцелуев, спускаясь к лобку, но как только его подбородок задевает нежную кожу половых губ — Нэму напрягается снова.       Кейго приходится приложить силу, чтобы удержать её ноги на месте. До того, как попробовать что-то такое с Нэму в первый раз, никогда не думал, что когда-либо будет благодарить себя за тренировки по этой причине. Кейго осторожно спускается губами ниже, попутно удерживая бёдра Нэму на месте, и буквально припечатывает их к постели, прежде чем широко обнять губами кожу вокруг её клитора.       Нэму почти кричит на весь дом.       Несмотря на то, что все были в курсе отношений Кейго и Нэму, им не очень хотелось, чтобы все знали, чем они занимаются. У них не было так уж много денег на лав-отели, а мама Нэму ни за что не позволила бы постороннему парню пересечь порог комнаты своей дочери, так что приходилось встречаться тут, в небольшой комнате дома, где под одной крышей собралось сразу полдюжины людей. В теории, конечно, заниматься подобным можно было только, когда дома больше никого нет, но и здесь есть нюанс.       У Кейго есть… особенность.       Они уже не говорят в процессе. Кейго понимает, что должен просто продолжать, и что Нэму, несмотря на извивающееся змеёй тело и попытки отпихнуть Кейго ногами, обязательно тут же прикажет Кейго продолжить, если он отстранится хоть на мгновение. Продолжая удерживать Нэму и слушать её едва срывающийся на крик писк, Кейго смыкает губы в поцелуе на верхнем уголке её половых губ, чтобы затем осторожно провести языком, кончиком слегка размыкая их.       Безмолвная мольба исказила её лицо. Если бы могла, Нэму взвизгнула бы так громко, что оглушила бы Кейго и разбила лампочку на столе. Коленки Нэму так и норовили поджаться к груди, но Кейго не позволял им. Несмотря на все усилия, которые ему приходилось прилагать ради сдерживания, он умудрялся не только сохранять невозмутимый вид, но и получать от происходящего какое-то благоговейное удовольствие. Он ведь не просто делает приятно — он делает приятно самой Нэму, той самой, обычное прикосновение к которой для него уже привилегия. А её разрешение занять позицию силы ради того, чтобы удовлетворить её, ударяет Кейго в голову мощным залпом возбуждения — такого, что аж слюнки текут.       Кейго делает ещё несколько движений ртом, на этот раз пытаясь раскрыть Нэму больше. Он знает, насколько сильно в этом деле важна осторожность, поэтому не торопится ни в одном своём жесте. Оказавшись достаточно глубоко между её половых губ, Кейго бережно проводит языком от середины до самой верхушки и касается невозможно чувствительного клитора Нэму.       Рука перехватывает вырвавшуюся коленку и прижимает её к кровати. Лицо Кейго не меняется и не двигается с места. Плоским языком Кейго остаётся на одной точке, дыша медленно и тихо, следя за тем, как реагирует Нэму. Ему нужно немного переждать, когда первая, самая сильная, реакция пройдёт, и когда Нэму окончательно подавит порыв вслух захныкать от бессилия и переполняющего её тело наслаждения. Маленькие капельки слёз появились в уголках её глаз, прежде чем она, дрожа от напряжения, наконец, не легла на одном месте.       Даже мысль о том, что делает Кейго, могла заставить её расплакаться. То, насколько мокро было у неё между ног — не только напрямую заслуга рта Кейго. Смазки было неприлично много, но Кейго понимал, что, если он задействует её сейчас, вместо того, чтобы кончить, Нэму просто потеряет сознание от гиперстимуляции.       Оторвавшись от клитора в первый раз, Кейго повторяет движение. Нэму снова рефлекторно пытается закрыться — Кейго снова гасит эту попытку. Он продолжает вылизывать Нэму так, что его движения больше напоминают попытку съесть её. Нежно проводя влажным языком снизу вверх, Кейго понемногу увеличивает амплитуду, пока, наконец, не добирается до влажного отверстия.       Смазка Нэму пахнет так же дурманяще, как и сама Нэму. Кейго не может прикоснуться к ней пальцами — его руки по-прежнему удерживают Нэму от непроизвольного нанесения ему увечий, — а потому ему ничего не остаётся, кроме как использовать язык, чтобы распространить её до самого клитора. Кейго чуть надавливает языком на влагалище и задерживается, чтобы снова дать Нэму время. Она уже почти на пределе своих сил.       Нэму хочет только выть. Мягкий и осторожный, Кейго медленно, но верно ломает её внутренние скрепы, позволяя всё больше и больше отдаваться удовольствию. Ей значительно проще, когда она трогает себя в одиночестве. Она даже представляла Кейго, и даже в таком же положении, и всегда думала, что, если это правда случится — она просто позволит делать с собой всё, что ему только захочется, но реальность оказалась куда неудобнее. Нэму всем сердцем желает этого — ей нравится, когда Кейго делает ей приятно так, когда его тонкие, чуть шершавые губы и мокрый язык оказываются у неё между ног, — но закрытость и сдержанность, вырабатываемые годами воспитания, вкупе с собственными стеснением и замкнутостью сварили ядерный коктейль, стоило во всё это добавить только крошечную деталь: непомерно извращённую фантазию. И послушный Кейго, по подбородку которого течёт слюнка, а в штанах становится тесно от одной только мысли о их физической близости, идеально подходит, чтобы позволить её развратным мыслям получить воплощение самым бережным и ненасильственным путём.       Нэму вздрагивает ещё раз — Кейго снова дотронулся до клитора. То, насколько влажные следы он оставляет теперь, полностью заслуга смазки Нэму. Кейго чуть склонил голову, пока медленно, почти лениво лизал Нэму; шея слегка затекла, и ляжка Нэму стала ему прекрасной подушкой. От соприкосновения волос Кейго с нежной кожей Нэму дрогнула снова: щекотка при коротких движениях, от которой хочется плакать, а не смеяться, стала ещё одним стимулом, будто всех прочих ей было недостаточно.       Терпеливые кивающие движения, сопровождавшие скользящий снизу вверх язык, приостановились, когда вместо вылизывания Кейго задержался возле клитора и прижался к нему языком. Тихонько всхлипывая, Нэму только жмурилась и кусала губы, но, похоже, была уже достаточно расслаблена, чтобы не вырываться из-под Кейго постоянно. Тогда, убедившись взглядом ещё раз, что с Нэму всё в порядке, Кейго снова сомкнул губы, но на этот раз — в чуть засасывающем поцелуе.       — А... ах, — Нэму впервые подала голос, не пытавшийся закричать или взвыть. Этот маленький выдох даже стоном назвать было нельзя, но крыша Кейго уже свинтила куда-то в Бразилию.       Кейго сосредоточенно ласкал клитор Нэму, то поддевая его кончиком языка, то прижимаясь плашмя, то посасывая с осторожностью, зная, что может переборщить. Когда ему требовалось больше влаги — слюна физически не могла выделяться бесконечно и бесперебойно, — он льнул ниже, собирая как можно больше, сглатывая и чуть проникая языком внутрь. Нэму «дышала» — так называлось то, что она делала, пытаясь не стонать, — и двигалась тазом навстречу почти каждой ласке Кейго. Устав держаться, крошечные капельки слёз пересекли её виски, и, ощутив это, Нэму перестала стараться не заплакать.       Кейго перестал ощущать какое-либо сопротивление в ногах Нэму. Сильно не отвлекаясь, он попробовал убрать руки. Поначалу Нэму даже не поняла, что её перестали держать; она лежала в том же положении, даже если оно не было самым удобным. Но когда Кейго в очередной раз заставил её содрогнуться, Нэму, почувствовав свободу, неторопливо, — будто распоряжаться своими конечностями было для неё непривычно тяжело, — приподняла ноги одну за другой и уложила их Кейго на плечи.       Он совсем не был против, даже наоборот — придерживал их теперь, но не чтобы усмирить, а только чтобы чувствовать как можно больше касающейся его лица кожи Нэму. Движения, бывшие до этого умеренно-сдержанными, стали теперь жадными, будто Кейго снял какой-то ограничитель и с себя. Оставаясь любящими, ласки стали требовательными — Кейго то с нажимом проходил по клитору, то дотрагивался только кончиком языка, — пока после одного широкого движения языком Кейго не ощутил, как мышцы Нэму сдавливают его, а всё её тело изгибается и застывает, будто каменея. Кейго отстранился сразу же настолько, насколько ему позволяли обнимавшие шею ляжки Нэму. Его сдержанное дыхание всё ещё доставало до её эрогенных зон, а потому оргазм длился чуть дольше и получил нотки мучительного наслаждения. Кейго старался не двигаться лишний раз, пока Нэму приходит в себя, и позволил себе нормально выдохнуть только тогда, когда ощутил, что кандалы её бёдер стали мягким воротником.       Нэму дышала громко и глубоко. Она до сих пор всхлипывала. Её связанные согнутые в локтях руки дрожали от потребности закрыть заплаканное красное лицо, и Кейго, получив возможность выбраться, тут же поспешил развязать их.       — Как ты? — спросил он тихо.       Как только пояс от халата был развязан, Нэму тут же прикрыла рот и тихонько, сдавленно запищала, будто вот-вот разрыдается.       — Всё хорошо? — с толикой испуга Кейго наклонился к ней. Он уже встречался с такой реакцией, но каждый раз она разрывала ему сердце.       Нэму кивнула несколько раз.       — Мгм, — добавила она.       Лицо Кейго украсила маленькая уверенная улыбка. Он лёг рядом с Нэму, позволяя ей лечь на свой живот и обнимая её, и накрыл одеялом, понимая, что ей нужно время, прежде чем она сможет снова управлять своими конечностями.       Ещё немного они оба пролежали в тишине — Нэму потряхивало, но её дыхание более-менее выровнялось. Кейго решил, что может немного разрядить обстановку:       — Ты… — начал он со смущённой ухмылкой, — довольно вкусная, знаешь?       Нэму нахмурилась, краснея, как рак, и пинком мигом заставила Кейго пожалеть о сказанном. ***       — Могу ли я…       Нэму сидела перед Кейго, закутанная в одеяло. Рядом — снеки и чай; Кейго выяснил, что Нэму на удивление любит перекусить после вот таких «нагрузок».       — Ну, я ведь… Я ведь пришла, чтобы помочь тебе, а в итоге… — Нэму уставилась на свои покрытые одеялом коленки.       — Всё хорошо, мы не должны торопиться, — успокоил её Кейго. Он только что вышел из душа, где принимал нестандартные водные процедуры.       «Особенность» Кейго была совсем иного характера, нежели у Нэму, и заключалась в принципе существования фамильяров как таковых. Кейго замечал, что остальные сталкиваются с этой проблемой как будто в несравнимо меньшей степени, и списывал всё на свою волчью (читай: собачью) природу. Если объяснять простыми словами, из-за многовекового смешения фамильяров с людьми, может, и были утрачены некоторые внешние и даже внутренние признаки, парочка атавизмов всё-таки осталась. Одним из них оказалось непомерно высокое, буквально мешающее жить либидо.       Справляться приходилось всеми правдами и неправдами: занимать душ по несколько раз за день, торчать в комнате, искать, как умалишённый, общественные туалеты, уборные в торговых центрах или ресторанах, и всё — ради нескольких часов спокойствия. Спать по-человечески в таких условиях тоже едва ли получалось: Кейго просыпался от слишком хороших снов, плакал в подушку минут десять, шёл в ванную минуты на три и плакал ещё полчаса в попытках уснуть. Повторялось до тех пор, пока Кейго вместе с мужской силой не терял какую-либо в принципе и не вырубался окончательно, впадая в состояние, близкое к кататонии.       Жить хомячком в этом колесе из попыток перестать желать оплодотворить всё подряд на протяжении недели и полного душевного умиротворения весь остальной месяц казалось невозможным ровно до тех пор, пока в его жизни не появилась Нэму. Вернее будет сказать, пока Нэму не появилась в его постели и не предложила, видя болезненное желание в Кейго, помочь друг другу. Кейго получал нормальную разрядку — ту, которую ни одна его рука не была способна ему дать, — а Нэму взамен досталась единственная и неповторимая, самая лучшая в мире игрушка для эротических утех, которую в полной мере устраивал статус пробника всех её потаённых грязных мыслишек, даже тех, что она боялась озвучить себе в своих же мыслях.       — Получается, я просто… — Нэму закрыла лицо руками, — зря пришла? — выдала она сиплым шёпотом, и Кейго чуть воздухом не поперхнулся.       — Нет, ни в коем случае, — поспешил разубедить он. — Я не воспринимаю эти встречи исключительно как повод, ну, ты знаешь. — Кейго подсел ближе к Нэму, чтобы разглядеть её стыдливо прикрытое лицо. — Я люблю тебя.       Нэму подняла на него такой взгляд, будто слышит это впервые, и едва различимо для человеческих ушей запищала. Её голова была заполнена всевозможными вариантами ответов, но ни один из них она не могла произнести вслух. От бессилия она только кивнула. Кейго усмехнулся:       — Да брось, мы же встречаемся, — Кейго пожал плечами, делая вид, будто ему самому не волнительно каждый раз говорить это. Для него сама возможность сказать это Нэму в глаза лишь недавно стала чем-то достижимым, а потому он собирался пользоваться этим так часто, как на это хватало смелости. — Хотя я, если честно, сам до сих пор к этому не привык.       Нэму вытащила из одеяла руку и протянула её к Кейго. Заметив это, он позволил ей снова упасть на него и прикрыть глаза, лёжа на его плече. У них было ещё немного времени, чтобы полежать в тишине, и Нэму тоже решила, что собирается пользоваться всеми шансами, что даёт ей судьба:       — Я тоже люблю тебя.       Ей очень не хотелось идти домой.