from enemies to lovers

Испепеляющая жара стояла с самого утра, не на шутку испытывая по-своему каждого жителя Сумеру на прочность — особенно не везло бедолагам, трудящимся на стройках или в хозяйстве, ибо словить перегрев, будучи на самом пекле из-за неотлогаемой работы было более, чем возможно. Ещё хуже, если во время пика жары приходилось бегать словно ненормальному за глупыми людьми и сверять готовые чертежи и заказы с тем, что они себе там понапридумывали своими смешными маленьким мозгами, да мне наговорили, в жалких надеждах, что если я архитектор и дизайнер разом, то смогу совместить несовместимое. Особняк с подвесной террасой на втором этаже ещё и за дёшево, ещё и на местности с наклонном, вы издеваетесь? И меня после подобного кто-то смеет называть мечтателем, боже, смех!    Но вопрос — почему с такими дурацкими заказами идут именно ко мне — остаётся открытым. Остальные люди моей профессии просто отказывают столь недалёким клиентам, не в силах донести, что их пустые идеи воплотить невозможно, а даже если и возможно, то либо за огромные деньги, либо с привлечением невообразимого количества строительных материалов также за приличную цену и попытками добиться разрешения у властей на постройку буквально опасных и непрактичных построек в неоднозначных местах. Так вышло и в этот раз — очередного фантазёра в невыносимую жару приходилось, пытаясь сохранять истлевающие под прямыми лучами солнца крупицы терпения, убеждать в том, что план проекта нужно кардинально менять или начинать заново вовсе, тыкая намазоленным пальцем в каждый элемент на подробном чертеже. Благими намерениями реально выстлана дорога в ад, иначе как объяснить, что на попытки сделать как можно лучше люди проявляют верх наглости и тупого эгоизма? — Господин Кавех, ну я же знаю, что вы можете воплотить эту задумку в реальность и без всяких там правок! Зачем все усложнять?! , — разводил в очередной раз руками заказчик, даже не удосуживаясь взглянуть на изрисованный вдоль и поперек чертёжный лист, —  Я считаю, схема просто шикарная получилась, прямо таки как я и задумывал! Осталось только воплотить в жизнь, а потом и оплату получите...   Тут терпение лопнуло окончательно, хотя не сказать, что его было предостаточно с самого начала, ибо день выходил крайне неудачным с самого начала — то пролил свежесваренный кофе на только выстиранные любимейшие штаны, обварившись к чертовой матери, то пару раз по пути споткнулся об собственные же ноги, ибо голова из-за духоты тупо болела и мерзко кружилась, мотая уставшее тело из стороны в сторону. В моменты упадка сил резко вспоминаешь, что и не спал уже несколько суток, и не ел толком нормально, да и в целом не давал себе толковых передышек, заряжаясь то алкоголем, то кофе. Какой отврат. За стрессовыми буднями и не заметил, как соскучился по прохладной постели, по спокойному сну, по нравоучительным речам, которые хоть как-то отвлекали от бренности бытия... Жаль, что денег на оплату аренды нет вообще, а с такими заказчиками и подавно не будет и через сто лет! И заявляться снова к нему на порог с мольбами или угрозами пустить переночевать уже просто не хватает совести, что ж за жизнь то такая пошла, мамочки! Никогда не поздно просто убить себя, правильно? Избавить всех от проблем... Но всегда легче выместить злость на кого-то, кто это реально заслужил, вот и повод есть! — Слушайте, идите вы к черту! , — мигом свернув чертёж да закатив рукава, я повышал голос с каждым словом неосознанно, не в состоянии перенести нравственное издевательство над своим трудом спокойно, — Может вам ещё и беседку к дому бесплатно бонусом пристроить?! А в лес да куда подальше пойти не хотите?! Вон с глаз моих, я не Мать Тереза и благотворительностью заниматься не собираюсь, особенно в случае такого кретина как вы!!! , — чертеж с разрывающим тишину треском был разорван со злости моими же руками на глазах ошарашенного мужчины. Сказать, что он стоял в полном шоке и испуге — слабо выразиться, его буквально встряхнула эта перепалка, поставив разжизженные от наглости мозги, или то, что от них осталось, на место.     — Господи, и чего ты разорался на весь город, совсем с ума сошел? , — послышался сзади чужой преспокойный тембр голоса. Злость испарилась мгновенно, сменившись раздражением вперемешку со стыдом за несдержанный озлобленный вопль, который мог помешать и невинным людям. Щеки от собравшихся в вышибающий ком эмоций залило румянцем, а зубы заскрипели пуще прежнего. Резкий поворот в сторону собеседника, и я уже причитаю с новой силой, хотя и чувствую, как ноги по-глупому подкашиваются в самый неподходящий момент — устало берусь за голову, придерживая ее одной рукой. — Аль-Хайтам, ты сейчас со своими замечаниями вообще не во время! , — искоса поглядываю на в страхе и торопях собирающего вещи ещё недавнего заказчика, что спешил поскорее скрыться прочь от моего праведного гнева. Ну и вали, боже, не велика потеря, — видишь, спугнул мне потенциального клиента! Не стыдно, а?!      — Мда, ты как всегда в своем духе... Лишь бы не признавать собственного поражения, — тяжко вздыхает, скрещивая руки на груди. Слышу знакомые нотки упрека в голосе, но вот вижу уже изрядно плохо — мутно и практически не различая вроде бы до боли знакомое лицо, в горле конкретно застревают слова из-за недостатка сил — съязвить или в целом ответить что-то "умное" не выходит, хоть остатки гордости и пытаются ударить в мозг, призывая держать вид перед столь неоднозначным человеком. Но сознание работать отказывается. Подождите, у меня солнечный удар что-ли? Да ладно вам!     — Если ты пришел поязвить... , — тяжело вздыхаю, выдавливая кривую, вроде как полную уверенности улыбку, интересно, насколько жалко я выгляжу на самом деле?, — то советую убираться прочь, ибо мне некогда! Да и не в состоянии я на болтовню пустую с тобой время тратить, всё, потерялся!, — хмурюсь и быстро отмахиваюсь от приставшего нежелательного собеседника, стараясь из последних сил самовольно смыться с глаз долой и с сердца вон куда-нибудь в прохладу подсобки бара например — а там и выпью холодного вина как следует (снова в долг и до отупения), посплю (с кошмарами, превозмогая неудобство и боль в мышцах), даааа, шикарно же! Дойти бы только... — Я снова слышал, что ты околачиваешься где попало... Да у тебя же ноги еле волокутся, сколько ты не спал в этот раз? , — вопрос о личной жизни ещё и в лоб затормозил неосознанно. Шокировал. Хоть я и успел отойти на приличное количество шагов прочь от Аль-Хайтама, давить на совесть он не прекращал, продолжая оперировать болезненными фактами, констатирующими мерзкую реальность моей скатывающейся под откос жизни, — Судя по ужасным синякам под глазами, то больше двух суток точно... А не ел нормально сколько и представить страшно, когда ты начнёшь заботиться о себе, Кавех? Ни о ком-то там где-то там, кто не стоит и  сантиметра твоего волоса, а именно о себе? Нельзя же настолько себя не уважать... , – невообразимой степени упрек с удивительной и внезапной примесью заботы, плюс с посыпкой из убивающей правды. Он всегда был таким переживающим, или мне солнце в голову напекло до той страшной степени, что расплавило и мозг тоже, лишив возможности критически мыслить? Приятно конечно, но ответить вне зависимости от желания или нежелания я уже ничего не смог – яркая картинка шумного города резко потеряла всякие краски, потемнела, а звонкие голоса людей и гул притупился, уступив место опасной невесомости. Последним, о чем я успел подумать, было — Боже, как долго я ждал этого бормочущего себе под нос заумника, и как во время он смог оказаться рядом.      Рядом он оказался и после моего тяжёлого пробуждения. Голова, несмотря на самые страшные мои ожидания, не болела вовсе — значит Аль-Хайтам успел поймать меня, когда я падал? Вот это реакция... хотя чего я удивляюсь вообще! Ради всего святого, я искренне надеюсь, этого позора никто не видел, иначе от слухов не оберусь потом... Но среди приятно приевшихся стен, в практически ставшей со временем родной постели и с охлаждающе мокрым полотенцем на лбу улыбка долгожданного расслабления и душевного спокойствия сама заползала на уста, а лишние мысли ушли далеко-далеко на второй план. Но те слова о самоуважении... Они проникли не просто в голову или подсознание, нет, они без пощады отточенной стрелой вонзились в самую глубину сердца, безжалостно проникая до души, которую я так тщательно берег от чужого внимания и воздействия, чтобы не быть никогда жертвой жестокого предательства или глупой, безнадежной влюбленности, но, кажется, я снова проиграл самому же себе. Эх, эти проницательные и полные мудрости глаза оттенка древней бирюзы, боюсь, смотреть на них как прежде я точно больше не смогу и явно не из-за раздражения. — О, уже очнулся?, — снова вздрагиваю от неожиданности и замечаю соседа в дверях с небольшой ёмкостью, наполненной водой. Чинно так прохаживается по комнате, садится рядом прямо на постель и в абсолютной, но при этом комфортной тишине, забирает уже нагревшуюся тряпку с моего ещё недавно разгорячённого лба, обновляя ее в прохладной воде. Пришел сменить полотенце, серьёзно? Господи, ну с чего бы быть столь нежной заботе, будто мы лет пять уже женаты? Смущающе и ужасно, или я реально подобного просто не замечал из-за вечной занятости и обозленности, или мой соседушка сам потерял голову. В худшем случае ему просто что-то от меня нужно. — Ага... Что, хочешь побыстрее меня на ноги поставить и выпроводить вон, да? Имей ввиду, у меня нет ни гроша за душой, чтобы тебе заплатить, и я не знаю, когда будет! И вообще!, — и вот, стоило личным мыслям завладеть мной вновь, как я уже начал заводить шарманку снова, не успев и на секунду окрепнуть после случившегося нервного срыва вперемешку с перегревом, но меня так же быстро меня и тормознули — ласковым, полным бережности поцелуем в щеку. Лицо моё загорелось жарким огнём смущения с новой силой, пока бесстыдно красивые глаза всматривались в мои всё с той же рациональностью и отрезвляющим холодком, но как будто с переживанием и чем-то большим, скрытым за нечитаемым лицом с еле заметным намеком на улыбку. — И вот это по-твоему рационально, да... Или как там ты меня упрекаешь всегда, стоит мне повестись на поводу эмоций?, — слабо улыбаюсь, но без язвительности, скорее смиренно и до безумного смущённого, а Аль-Хайтаму только, кажется, и в удовольствие наблюдать за каждым выражением моего, скорее всего снова ужасно красного, лица. — Вполне себе, — спокойной выдаёт наконец академик, заканчивая процедуру с полотенцем, — при лечении все средства хороши. Тем более после нервного переистощения тебе однозначно необходим покой и хорошие впечатления, которые смогут вызвать выработку определенных гормонов вроде окситоцина, дофамина, эндорфина и серотонина, за счет чего ты быстрее пойдешь на поправку... — Ааа, ну откуда в тебе столько стремления постоянно блистать своим умом, а?, — тихо вздыхаю, стыдливо отводя взгляд. — Хотя ладно, признаюсь, ты в подобные моменты выглядишь безумно привлекательно, я бы вечность тебя слушал, не будь твой тон настолько осуждающим... Так, ладно, всё, я уже чувствую себя замечательно, мне работать нужно, спасибо за заботу, правда!, — совершаю огромное усилие над собой, чтобы хотя бы подняться, но отсутствие сна и отвратительное питание давало знать о себе и сейчас, когда пора бы уже было отступить, так что встать оказалось непосильной задачей. — Привлекательно выгляжу, говоришь... Ты в целом тоже, но особенно когда злишься, таким искренним стаёшь сразу, аж на душе тепло... И когда волосы распущенные носишь, эх... Стой же, — мягкое давление на мое плечо и вот я уже снова валяюсь без сил, утопая в мягкости и свежести постельного белья. И в золоте комплиментах, безусловно, утопал тоже, теряя дар речи окончательно. В неловкой тишине зарождалось ощущение какой-то новой, крайне непонятной и неоднозначной ступени в наших безумно долгих, но особо никогда не менявшихся отношениях. Познакомившись ещё в академии по счастливой или не очень случайности мы сами себе подписали немой договор о том, что будем надоедать друг другу до конца наших дней из-за безумной разницы как в типах мышления, так и в мировоззрении с принципами на пару. Ничего общего — кроме, разве что, стремления быть лучшим в своем деле, отстаивая свою правоту до хрипа, и конечно одного помещения, снимаемого на двоих. Чисел не хватит сосчитать, сколько раз мы за это время успели поссориться и помириться, сколько успели выложить в порыве гнева личных секретов и тайн, которые останутся только между нами и дальше этих стен не выйдут уже никогда. Будучи обычными соседями, мы с каждым днём, хоть и неосознанно, превращались друг для друга то в закадычных врагов, то в самых близких товарищей, а со временем и в непризнанных членов семьи, за которыми хотелось идти словно за светом в время любой жизненной неурядицы, а теперь подошла очередь научиться любить?... — Не говори глупостей..., — пробормотал я. Плотской любви в наших отношениях места не было и быть не могло — то, насколько мы платонически привязались друг к другу чуть ли не до тошноты, являлось несравненным доказательством существования между нами крепкой, нерушимой духовной связи на всех существующих уровнях. Я знал все минусы моего соседа и мог их перечислить списком от А до Я — и то было взаимно — но совместная жизнь хуже не становилась, наоборот, когда не последний для тебя человек в лицо орёт о твоих откровенных косяках, то меняться реально хочется: ради похвалы, улыбки, мягкого взгляда, наполненного гордостью, да ради чего угодно, боже, лишь бы от него! Стараться расти личностно, творчески и морально, видя, как каждый день он старается, вопреки своей ужасной свободолюбивости и занятости, потратить немного личного времени на приготовление вкусного ужина или обеда, или пытается уделить внимание самым диким чертежам и проектам даже в чёртовых три часа ночи, жертвуя сном или интересной книгой, ах, а счастье всегда было в таких незаметных мелочах... может, любовь всё время просто бродила рядом, проходя испытание временем? Тогда она явно выдержала. — Пожалуйста, не нужно больше избегать меня, не появляясь в нашем доме только из-за невозможности финансово тянуть свое пребывание тут, мне больно и мысль допустить,  что ты где-то валяешься пьяный, не дай бог в ужасной компании... Мы столько пережили, ты думаешь, что я настолько черствый, что выгоню человека, знакомого мне с юношества, из-за подобной глупости? Тем более я знаю, что появись средства, ты вернёшь всё до копейки, ещё и с процентами... Ты правда слишком добросердечный и совестливый, а мне и мерзко представить, что кто-то может этим воспользоваться... Защищу, раз ты сам не можешь себя морально беречь и это не обсуждается, —  с равномерным спокойствием закончил признание седовласый, взявшись чуть влажными ладонями за мои не менее влажные щеки. Я правда расплакался как мальчишка, не в состоянии более сдерживать горьких слез счастья, услышав наконец-то то, чего так долго ждал в глубине души — искреннее понимание и готовность всеми силами практически помочь, не пренебрегая и дельным советом.   Так долго и страстно я не целовался ещё никогда — каждый последующий поцелуй превосходил по сладости предыдущий,  становясь всё чувственнее, нежнее, глубже и не оставляя от один сантиметр лица и в тела в целом без внимания. Начинались они робко, по-детски неуверенно и с боязнью причинить дорогому человеку вред, но после того, как я рефлекторным движением притянул Аль-Хайтама за плечи поближе к себе, всё стеснение улетучилось мгновенно, оставив место распаляющему удовольствию и человеческому желанию быть ближе, так близко, что полные любви поцелуи шаг за шагом спускались к открытой шее, не оставляя без внимания и слегка оголённые плечи, ещё секунду назад столь девственно чистые... Сдерживаться было легко лишь по началу, но после зацелованных до одури ключиц и припухших губ надобность в этом абсолютно пропала, а томные вздохи и тихие стоны вырывались из груди сами собой без капли стеснения. Конечно, дальше было ещё восхитительнее — переступив грань между тихими предварительными ласками и глубокой интимной близостью все имеющиеся до этого чувства обострились в разы, хоть и было по началу страшно, дико непривычно, закрадывалось ощущение, что все происходящее — неправильно и нужно прекращать, но с первым же глубоким толчком, смешанным с накатывающим экстазом и приятной болью, в голове не осталось более ничего кроме желания быть с этим прекрасным человеком, способным раскрыть весь существующий спектр ощущений и эмоций во мне, до конца своих дней.