Thorns and Crowns

На кухне пахло поджаренным хлебом и чем-то пряным — корицей, может быть, или гвоздикой, Лекса не разбиралась. Она стояла у плиты, босиком, в тёплом свитере и с собранными назад волосами. Лопаткой аккуратно переворачивала омлет, будто от точности её движения зависел исход чего-то гораздо большего. Свет через большое окно падал на пол серыми полосами. Было рано — настолько, что даже тишина в доме казалась неестественной. Лекса тихо напевала что-то себе под нос. Даже не пела — просто фоном шептала строчку из песни, которую она, вероятно, даже не осознавала. Хлопнула входная дверь. — …Ты меня пугаешь, — сказала Аня, появляясь в проёме, с пакетом в одной руке и шарфом в другой. Она замерла. — Верните мою настоящую Лексу. Лекса вздрогнула. Спина напряглась. На секунду она замерла, пойманная с поличным, потом резко выключила плиту. — Что? — переспросила она, не совсем уверенная, что именно услышала. Аня прищурилась, потом засмеялась: — Нет, серьёзно. Кто ты и что ты сделала с Лексой Ашборн? Улыбаешься. Подпеваешь. Омлет? — Не подпевала я, — буркнула Лекса, чуть более резко, чем хотела. — Просто… говорила себе под нос. — Ага. С мелодией, да? Лекса раздражённо выключила плиту. — Завтрак будешь? Аня только хмыкнула, разуваясь. Несколько мгновений — и она уже сидела за столом, разглядывая Лексу с тем видом, каким смотрят на кошку, внезапно начавшую приносить тапки. — Что? — Лекса села напротив, избегая взгляда. — Просто пытаюсь понять, кто ты. Потому что либо ты под кайфом, либо произошло что-то настолько важное, что ты даже не можешь этого скрыть. Аня откусила кусок хлеба, потом осторожно: — Это… как-то связано с той девушкой? С той, что я видела в кафе после турнира? Лекса подняла взгляд. — Ты её помнишь? — Не слепая же. Высокая, в чёрном пальто. Смотрела на тебя так, будто знала что-то, чего не знала я. Лекса опустила глаза в кружку. — Это Эванджелина. Она тоже была на турнире, занимается конкуром. Она из Нью-Йорка, после турнира ей предложили тренироваться здесь, в нашем центре. Тогда она осталась на пару дней — ты, кажется, видела её ещё и после одной из моих тренировок. Она немного замялась и продолжила: — Мы немного общались после этого. Аня кивнула. — Я её давно не видела, она вернулась обратно? — Да. Уехала почти на три месяца. Должна была вернуться в конце января к началу тренировок перед турниром. Я… не ждала её. Но вчера, когда поехала в город, встретила её. Она… подошла ко мне в кафе. Как будто специально искала. Сказала, что приехала и хотела сделать сюрприз. — Для тебя? Лекса пожала плечами, с тем напряжённым жестом, в котором скрывалась неуверенность. Редкая эмоция для неё. — Да. Для меня. Аня молчала. Затем: — Ну и? Вы провели вечер вместе? Лекса кивнула, не добавляя ничего. — И? — И всё. Мы вернулись. Я показала ей конюшню и познакомила с Августом. — Что ты сделала? — Аня чуть не подавилась чаем. — Не знаю, что меня больше удивляет — ты, готовящая завтрак под «говорю себе под нос», или ты, впускающая кого-то в конюшню. — Я не впустила. Я… пригласила. Эта фраза повисла в воздухе. Аня снова откусила хлеб. Некоторое время они молчали — на кухне слышалось только слабое тиканье настенных часов. Лекса сидела неподвижно. Руки обхватывали кружку, будто от тепла керамики можно было защититься от чего-то гораздо холоднее. — А она останется здесь на праздники? — спросила Аня невзначай, будто бы между прочим. Лекса чуть вздрогнула. — Да. Сказала, что не хочет встречать Рождество в Нью-Йорке. Там слишком громко и слишком... показательно. — А здесь не слишком? — Аня хмыкнула. — По мне, так Колорадо в это время — идеальное место для бегства от чего угодно. Ответа не последовало. — Ты думаешь о ней, — сказала Аня спокойно. Без укора. Без издёвки. Просто констатация. Лекса опустила взгляд. — Думаю. — Тогда позови её. Лекса подняла голову. — Куда? — На Рождество. Сюда. К нам. Аня добавила, чуть тише, с привычной прямотой: — Ты всё равно не собираешься ехать к родителям. Я — тем более. Неужели хочешь провести вечер в тишине, снова глядя в стену? Лекса сжала пальцы на кружке чуть сильнее. Было видно, что она не ожидала этого — не того, что Аня догадалась, а того, как легко и спокойно она это произнесла. — Ты её не знаешь. — Зато знаю тебя. А это иногда даже опаснее. Тень усмешки прошла по губам Лексы, еле уловимая. — Я не уверена, что она согласится. — А ты уверена, что хочешь, чтобы она отказалась? Ответа у Лексы не было. — Лекс, ты можешь делать вид, что это просто совпадение. Что она просто приехала раньше. Просто нашла тебя в кафе. Аня встала, подошла к кофемашине и налила себе ещё. — Но, если бы ты сама в это не верила — ты бы не стояла сегодня утром на кухне босиком, в свитере, и не подпевала себе под нос. Лекса ничего не ответила. Только посмотрела в окно — куда-то в серое небо над соснами. — Я подумаю, — сказала она наконец. Аня повернулась к ней через плечо: — Только недолго. У нас даже свечей нормальных нет. Если ужин — значит ужин. — И свечи. — И свечи.

***

Плотный снег ложился на землю медленно и размеренно, как будто кто-то наверху терпеливо расставлял детали декорации. Лекса накинула пальто и спустилась вниз по ступенькам крыльца — Эванджелина уже ждала у ограды, прислонившись к столбу с ленивой грацией хищницы, которая знает себе цену. — Привет, — бросила она, не двигаясь. Только приподняла бровь, чуть усмехнувшись. — Я решила, что ты всё-таки передумаешь. Или убежишь через заднюю дверь, как вчера. — Не все умеют драматично появляться в нужный момент, — отозвалась Лекса, останавливаясь рядом. — Правда? А ты выглядишь как человек, который тренировал это годами. Они пошли по тропинке, ведущей к западному загону. Под ногами хрустел снег. Лёгкий ветер пробегал по шее, но Лекса будто не замечала холода. Эванджелина шла впритык, плечом почти касаясь её, будто нарочно сокращая дистанцию. — Здесь красиво, — произнесла Эванджелина после паузы. — Даже слишком. Возникает желание взять бутылку вина, одеяло и замёрзнуть насмерть на этом живописном фоне. — Драматично. Ты точно не училась в Лондоне? — Почти. Меня воспитала престарелая гувернантка с проблемами привязанности. Это считается? Лекса фыркнула. Уголки губ дрогнули, и Эванджелина это заметила. Конечно заметила. — Вчера ты была… другой, — продолжила Эванджелина уже мягче. — Тихой. Осторожной. Сейчас — снова Лекса Ашборн: гранит, лёд, ирония. Значит, возвращаемся к привычному ролевому распределению? — А тебе так некомфортно? — Мне… интересно. Но ты не обязана играть, если не хочешь. Лекса шла молча, глядя вперёд. Мимо проглядывали силуэты конюшен и свет фонарей на дальнем краю тренировочного манежа. Снег скрипел под подошвами. А потом она вдруг остановилась. — Мы с Аней готовим праздничный ужин завтра. Я подумала… Может, ты присоединишься? Эванджелина моргнула, будто не сразу осознала сказанное. Затем усмехнулась: — Ты сейчас серьезно? — Разумеется. Или у тебя другие планы? — Я уже думала, что ты меня никогда не пригласишь, — сказала она, оборачиваясь к Лексе лицом. — Но… подожди. Это же практически знакомство с родителями. Тогда я не приду. Я, между прочим, специально сбежала из Нью-Йорка, чтобы не встречать Рождество с родителями. Лекса посмотрела на неё прямо, без привычной оборонительной насмешки. — Аня не родители. Хотя, думаю, с неё начнётся допрос. — Прекрасно, — хмыкнула Эванджелина. — Я надену лучший жемчуг и принесу вино. А что обычно подают на светский британский ужин с моральными авторитетами? — Ирландию, желательно целиком. — Я запомню, — протянула Эванджелина, взгляд её чуть прищурился. — Значит, ты предпочитаешь радикальные меры. Мне начинает казаться, что ты куда менее сдержанная, чем прикидываешься. — Ошибаешься, — отозвалась Лекса. — Я просто умею ждать. — Это угроза? — Это комплимент. Они миновали заснеженную изгородь, ведущую к старому амбару, ныне используемому под хранение инвентаря. Эванджелина слегка задела плечо Лексы — будто случайно, но в этом было слишком много намерения, чтобы поверить в случайность. — Ну вот, — сказала она, качнувшись ближе. — Теперь у меня, кажется, обморожение левого плеча. В следующий раз оденусь в меховую накидку и буду выглядеть как злая мачеха из рождественской сказки. — Тебе пойдёт, — бросила Лекса не глядя. — Твоя проблема в том, что ты не умеешь шутить, когда тебе нравится человек. Лекса наконец посмотрела на неё и прищурилась, как от света, но скорее от фразы. Не опровергла и не подтвердила. Просто пошла дальше. Они обогнули амбар, и в тот момент, когда Эванджелина шагнула вперёд, её нога соскользнула на тонком льду, спрятанном под слоем снега. — Чёрт! Резкое движение, неуверенный взмах рукой — и Лекса успела перехватить её за талию прежде, чем та упала. Они замерли: Эванджелина почти повисла на ней, вцепившись пальцами в плечо Лексы. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Дыхание Эванджелины касалось кожи Лексы. Запах духов — тонкий, чуть пыльный, с примесью жасмина — обжигал. На губах Эванджелины играла крошечная, почти лукавая улыбка. Но она не отстранилась. — Ну вот, — прошептала. — Теперь ты точно должна будешь пригласить меня. Ради моральной компенсации. Лекса молчала. И слишком долго смотрела на её губы. На то, как они дрогнули в усмешке. Как чуть разошлись — не то от холода, не то в ожидании чего-то. Она почувствовала, как в животе что-то сжалось. — Я подумаю, — тихо, почти шепотом, ответила она наконец. — Что ж, — выдохнула Эванджелина, не отступая. — Надеюсь, недолго. Я ведь могу и не удержаться. И случайно упасть ещё раз. — Тогда, боюсь, мне придётся носить тебя на спине. В конной упряжке. — Сначала ужин, потом — твои фетиши. Всё по порядку. Лекса хмыкнула, но это было уже ближе к смеху, чем к обычной её иронии. И когда Эванджелина наконец выпрямилась, Лекса не сразу отпустила её талию. Снег снова начал падать тонкими иголками. Где-то вдали проехал всадник, конь фыркнул в сумерках, но здесь, между ними, пространство словно замерло: натянутое, трепетное, зыбкое. Эванджелина провела пальцами по вороту пальто, будто бы невзначай, но взгляд её всё ещё цеплялся за Лексу. Уже без вызова. — Ты хочешь, чтобы я пришла на ужин, или просто не хочешь быть там одна? — спросила она, теперь тише. Почти серьёзно. Лекса ответила не сразу. — Это разные вещи? — Иногда — нет. И снова тишина. Скрип снега под ногами. И слишком тёплый воздух между двумя людьми, которым давно пора что-то сделать — но они обе, по разным причинам, всё ещё стоят на месте.

***

— Серьёзно, Лекс. Ты собираешься встретить гостью в этом? — Аня, стоя у камина, оценивающе оглядела Лексу с ног до головы, приподняв бровь. — А что тебя не устраивает? — сухо отозвалась Лекса, оглядывая себя в отражении стекла: тонкие бретели, вырез почти до лопаток, плавный силуэт изумрудного цвета, шёлк ложился по телу с пугающей откровенностью. — И, на всякий случай, мне не пятнадцать. — Да? А волнуешься как будто тебе пятнадцать и это твой первый бал. Лекса закатила глаза, прошла к столу что-то спешно поправляя, чтобы занять руки. — Я просто не хочу, чтобы она подумала, будто я ждала этого визита, — пробормотала она, будто бы самой себе. Аня усмехнулась. Легко, с ноткой нежности — такой, какой Лекса от неё почти никогда не слышала. — Ты так тщательно выставляешь безразличие, что это уже похоже на панику. — Ты слишком хорошо меня знаешь, — сухо сказала Лекса. — Именно поэтому ты меня и держишь в доме. — Я держу тебя в доме, потому что ты умеешь готовить что-то кроме овсянки, — парировала Лекса. — И потому что ты не задаёшь лишних вопросов. Аня поставила на стол бутылку вина и достала три бокала. — Сегодня — исключение, уж прости. Рождество. Настроение у меня… сентиментальное. В этот момент в доме раздался звонок. Обе замерли. Лекса медленно выпрямилась, будто на неё навесили пятикилограммовую гирю. Аня повернула голову к двери и хмыкнула: — Ну, давай. Покажи мне свою лучшую «совершенно случайно выгляжу как с обложки Vogue» походку. Лекса метнула на неё взгляд, но промолчала. Сделала вдох, выдох — и пошла к двери. На крыльце стояла Эванджелина. Высокая. Потрясающе собранная. На ней было короткое платье цвета шампанского с едва заметным сиянием, подчёркивающее линию ключиц и длину ног. Поверх — светлое пальто, распахнутое на груди. Волны густых волос спускались на плечи и ловили уличный свет. В руках — пакеты, аккуратно перевязанные лентами. — С Рождеством, — произнесла она чуть тише обычного, с медленной, почти ленивой улыбкой. Лекса на мгновение просто смотрела. Воздух будто вытянуло из комнаты. Всё вокруг смазалось — гирлянды, свечи, лёгкий аромат хвои. Осталась только Эванджелина. И она, несомненно, это почувствовала. Медленно скользнула взглядом вниз — от лица Лексы к её платью, потом обратно, уголки губ чуть дрогнули. Почти невидимая усмешка. — Надеюсь, я не нарушаю дресс-код, — добавила она. — Всё в порядке, — выговорила Лекса, чуть ниже голосом, чем хотела. — Мы с Аней не слишком… формальны. Аня подошла ближе и, окинув Эванджелину взглядом, в котором легко читались как уважение, так и тихое удивление, кивнула: — Добрый вечер. Я — Аня. Тренер Лексы. Кулинар-любитель. Без меня она бы питалась овсянкой и гордостью. — Эванджелина. Восточное побережье. Беглянка от семейных ужинов. — Она протянула руку. — Очень приятно. — Заходи, — наконец сказала Лекса, чуть в сторону отступая. — Ты как раз вовремя. Эванджелина переступила порог, и, снимая пальто, повернулась к Лексе боком — так, что открылась линия спины, изгиб талии, и чуть дрожащие в свете гирлянд плечи. Лекса не сдержалась: задержала взгляд дольше, чем собиралась. Аня, проходя мимо с подносом, тихо шепнула: — Попробуй не уронить бокал… или челюсть, когда она улыбнётся тебе за столом. В гостиной пахло цитрусом и вином. Свечи на столе тихо потрескивали, отбрасывая мягкие колеблющиеся тени на хрусталь и бокалы. На фоне играла приглушённая инструментальная версия Joni Mitchell  «River» — что-то лёгкое, тающее, почти грустное, как эхо давно прошедших зим. Ткань скатерти была цвета сливок, фарфор — с золотым кантом. Всё выглядело так, словно его готовили не ради гостей, а ради самой тишины. Лекса сидела напротив Эванджелины, чуть сдвинув кресло вбок, чтобы не смотреть прямо. Но всё равно смотрела. Через стол, через узкие тени и стеклянный блеск посуды — украдкой, но пристально. Аня нарезала сыр. Уверенными, чёткими движениями, как будто это был какой-то тренировочный элемент. — Ну, расскажи, Эванджелина, — сказала она с лёгким русским акцентом, который особенно проскальзывал в гласных. — Чем ты занималась, пока была в Нью-Йорке, кроме того, что не хотела встречаться с родителями? — Считала дни до возвращения в Колорадо, — с кривой усмешкой отозвалась Эванджелина. — И спорила с тётей о том, можно ли подавать устрицы на Рождество, если в семье никто их не ест. Она аккуратно поправила край салфетки на коленях, не глядя ни на кого. — А ты? — спросила она вдруг, подняв глаза на Лексу. — Ты всё ещё начинаешь утро в манеже, как монах? — В шесть утра. Ветер в лицо. Страдание. Смысл жизни. — Голос Лексы прозвучал иронично, но сдержанно. Она пригубила вино. — Как ты любишь. Эванджелина чуть склонила голову, её губы медленно растянулись в улыбке, как будто она только этого и ждала. — Мне казалось, ты про меня совсем не думала, — мягко сказала она. Лекса не ответила сразу, но встретила взгляд. В нём не было вызова. Только тепло — опасное, зыбкое. — Я умею делать несколько вещей одновременно, — тихо произнесла она. — Можешь считать это талантом. Наступила пауза, слишком долгая, чтобы быть нейтральной. Аня усмехнулась себе под нос, но не комментировала. Она как будто вдруг стала двигаться сдержаннее, с особой деликатностью, как будто не хотела мешать ни словам, ни взглядам. — Мм. Ужин, кажется, удался, — произнесла она спустя минуту. — Не зря я готовила три часа и угрожала Лексе, что уйду, если она снова закажет доставку. — Это было одноразово, — пробормотала Лекса. — Это было восемь «одноразов». Аня налила вино, разливая по бокалам густой рубиновый блеск. — Ну что. Тост. Она подняла бокал. — За… спокойные зимние вечера, на которые не было никаких планов. И за тех, кто умеет их превращать в нечто большее. Они чокнулись. Стекло коснулось стекла — тихо, почти осторожно. Эванджелина пила медленно, взглядом не отпуская Лексу. Когда поставила бокал, сказала: — Тогда я тоже. Тост. Она немного наклонилась вперёд, локти на край стола, плечи слегка подались вперёд, так что в свете свечей ткань её платья заискрилась, как тонкое шампанское. — За спонтанные приглашения. За то, что иногда ожидание стоит того. Лекса будто не дышала, пока та говорила. А потом, без лишних слов, не отрывая взгляда, подняла бокал в ответ и сделала глоток. — Прошу прощения, но мне придется вас покинуть, — вмешалась Аня, отвлекаясь от чего-то, что отвлекло ее в телефоне, с видом человека, который многое видел и слишком опытен, чтобы придавать лицу выражение наивности. — Меня зовут к другим тренерам. Они там собрались без меня — как будто могут обсуждать своих чудесных, упрямых, молчаливых подопечных без профессионального сопровождения. Лекса бросила на неё взгляд: — Что? Сейчас? — Очень срочно. — Аня уже накидывала пальто, хватая ключи. — Почти как пожар. — Аня… — Лекса. — Она подошла к двери, и, не оборачиваясь, добавила: — Не забудь поставить вино в холодильник. Или не ставь. Посмотрим, кто из вас дольше продержится. И ушла, оставив за собой только запах духов, тихий щелчок двери и удивительную, почти осязаемую тишину. Лекса осталась стоять с бокалом в руке. Спина прямая, плечи чуть напряжены. — Это было… тонко, — наконец сказала Эванджелина, склонив голову набок. — Я уволю её. Лекса повернулась, встретила взгляд. — Не удивляйся. У неё довольно быстрое чувство ситуаций. — А у тебя? — Эванджелина встала. Медленно, не отрывая взгляда. — Насколько быстрое чувство ситуаций у тебя, Лекса? Лекса пару минут молчала, отставила бокал, и подошла ближе, но не слишком. — Зависит от ситуации. — А если ситуация вот такая? Эванджелина стояла напротив, немного в тени, но глаза светились — то ли отражением свечи, то ли чем-то иным. Она почти касалась Лексы плечом. — Что ты тогда сделаешь? Лекса смотрела на неё. На губы, и перевела внимание на взгляд — уверенный, немного насмешливый, и всё же уязвимый в самых едва заметных деталях. Пауза затянулась. Воздух стал гуще, тише, теплее. — Не знаю, — прошептала она. — Может, в этот раз… не убегу. Эванджелина сделала шаг вперёд, а Лекса отступила на полшага — рефлекторно, по инерции. Но спина тут же упёрлась в комод. Эванджелина не двигалась сразу. Только стояла перед ней, спокойно, молчаливо, изучая её взглядом — почти с научным интересом, как будто проверяла каждый миллиметр её реакции. От макушки до сцепленных на бокале пальцев. — Ты всё ещё такая же, — произнесла она наконец, тихо, почти задумчиво. — Вся из железа снаружи, а под ним — хаос. Лекса не ответила. Только напрягла челюсть, как будто хотела что-то сказать, и передумала. Её плечи были выпрямлены, но дыхание сбилось, грудная клетка поднималась чуть быстрее, чем ей бы хотелось. И Эванджелина это увидела. Она сделал ещё шаг, почти вплотную прижимаясь к Лексе. Пространство, в котором пахло вином, свечами и терпкостью духов. Пространство, где каждое движение стало почти интимным. — Помнишь, — произнесла она, — как ты однажды мне сказала: я не играю в игры, я выигрываю их? Лекса резко моргнула. Взгляд стал жёстче, но губы остались напряжённо сжаты. Она всё ещё молчала. — Ты солгала. — Эванджелина улыбнулась. — Ты любишь, когда тобой играют. Особенно когда не можешь это остановить. И прежде, чем Лекса успела хоть что-либо предпринять, тонкие пальцы коснулись её руки — сначала легко, как бы случайно, а потом медленно соскользнули по внутренней стороне предплечья, прочертив невидимую дорожку до запястья. Лекса дёрнулась. Неотчётливо, но достаточно, чтобы выдать себя. Она подняла глаза — и встретила взгляд, полный дерзости и злого веселья. — Ты дрожишь, — заметила Эванджелина мягко. — Ты этого хотела? — Нет. Слово прозвучало низко, резко, почти хрипло. — Ты перегибаешь. — Конечно. Теперь её голос звучал у самого уха. — И ты позволишь мне это. Потому что ты скучаешь не по порядку, а по себе — той, что могла терять контроль. Пальцы коснулись края выреза платья на груди Лексы. Скользнули выше — по линии ключиц, к шее. Она делала это неторопливо, каждое движение было продумано. Провокация в чистом виде. Лекса стояла, прижавшись к комоду. Не сопротивлялась, но и не двигалась. Дыхание уже стало едва слышимым, прерывистым, рваным. — Я не твоя… — выдавила она наконец, — …игрушка. — Голос предательски дрогнул. — Конечно, нет. — Эванджелина улыбнулась, почти ласково. Она убрала руку, словно давая Лексе передышку. На секунду. На вдох. — Ты — ничья. И именно поэтому тебя так хочется заполучить. Потом — пауза. Потом — лёгкое прикосновение пальцев к её щеке. Подушечки — тёплые, мягкие, обидно уверенные. Она смотрела в глаза без вызова, но с обещанием. — Ты можешь остановить меня прямо сейчас. Слова повисли между ними, как свисающий с потолка дым. — Одно слово — и я уйду. Лекса не двигалась. Она даже не моргала. Вся её воля сосредоточилась в скуловых мышцах, в напряжённых пальцах, в затылке, прижатом к дереву. Эванджелина молча кивнула и медленно склонилась к ней. Губы коснулись кожи чуть ниже уха. Легчайшее касание. Почти воздушное. Потом — ниже. Челюсть. Скуловая дуга. Контур губ. — Всё ещё не остановила, — шепнула она. И в следующий миг поцеловала. Целуя Лексу, Эванджелина вложила в это всё, что сдерживала. Все месяцы. Все намёки. Всё презрение к её холодности и одновременно все воспоминания о том, как это было — когда она таяла. Поцелуй был тёплым, властным, почти злым. И Лекса ответила. Не сразу, но ответила. Пальцы вцепились в талию Эванджелины. Губы дрожали, но не отстранялись. На мгновение она отдалась ему полностью — без плана, без защиты, без привычной маски. А потом — резко отстранилась. Дыхание сбивалось, взгляд был размытым. Лекса смотрела на неё, как будто заново. — Это была ошибка, — сказала она. Но голос предал её. — А говорила, что в этот раз не убежишь, — усмехнулась Эванджелина. Лекса не ответила. Она стояла, тяжело дыша, с разметавшимися волосами, словно её только что вытащили из-под воды. Губы покраснели, глаза были темнее обычного — затуманенные, хищные. И всё равно молчала. Но Эванджелина уже знала, как читать её сигналы. Она видела это по мельчайшим проблескам эмоций на лице, чувствовала, как чуть сжались пальцы на её талии. По тому, как Лекса не сделала ни шагу назад. И как безоружно на неё смотрела. — Лекса, — прошептала она. И поцеловала снова. На этот раз — без пауз, без вопросов, без вызова. Только действие. Прямое, напористое, требовательное. Она вжалась в неё всем телом, как будто хотела стереть ту границу, которую Лекса годами держала между собой и остальным миром. И Лекса ответила сразу. Неосознанно. Рефлекторно. Пальцы зарылись в волосы Эванджелины, дернули. Поцелуй стал глубоким, неаккуратным, острым, как лезвие по внутренней стороне запястья. Лекса целовала с яростью, с отчаянием. Как будто в ней что-то треснуло. Как будто кто-то вскрыл замок, который она запирала на тройной щелчок. Платье зацепилось за комод. Пальцы пробежались по голой спине. Ткани сдвигались, трещали под властью рук, запах вина и парфюма смешивался с жаром разгорячённых тел. Они двигались сквозь гостиную, задевая стулья, врываясь в темноту. Где-то со стола упала ваза, но ни одна из них не обратила внимания. Лекса больше не сдерживалась. Никакой сдержанности, никакой королевской осанки, ни грамма привычного самоконтроля. Только дыхание — хриплое, громкое, резкое. Только руки, которые хватали, жали, царапали. Только поцелуи — жадные, рвущие, словно она голодала целую вечность. Эванджелина отступила спиной к дивану, и Лекса повалила её первой. Уже сверху, уже ведёт, уже прижимает, как будто хочет раствориться в ней, как будто ищет спасения не на тренировочном поле, а под кожей другого человека. — Вот ты где, — выдохнула Эванджелина между поцелуями, одной рукой обводя её линию позвоночника, другой цепляясь за бедро. — Настоящая. Лекса только опустила губы к её шее, к ключице, ниже. Язык, зубы, дыхание. Всё перемешалось. Свет от свечей дрожал на стенах. Комната наполнилась звуками — дыханием, шорохом ткани, тихими стонами. Это был не просто секс. Это было освобождение. Лекса двигалась, будто мстила кому-то за собственную уязвимость. Как будто вырывалась из панциря. Как будто хотела забыться. И наконец-то позволяла себе быть живой. Она была дикой. Настолько, что Эванджелина в какой-то момент выдохнула сквозь смех: — Ты вгрызаешься, будто хочешь меня сожрать. — Может, и хочу, — хрипло ответила Лекса. — Помолчи. Они лежали рядом, свет от свечей танцевал по стенам, отражаясь в их чуть влажных глазах. Дыхание медленно возвращалось в норму, но внутри всё ещё бурлило — тихий шторм из желаний, сомнений и надежд. Лекса не двигалась, просто смотрела в потолок, словно пытаясь понять, что только что произошло, и что это значит для неё. Рука Эванджелины была тёплой на её плече — простое прикосновение, а казалось, будто это самый надёжный якорь. — Ты знаешь, — прошептала Лекса, — мне кажется, я давно этого ждала. Просто боялась признаться. Наконец Эванджелина перевернулась к ней лицом. Их взгляды встретились, и мир сузился до этих глаз — глубоких, искрящихся и немножко грустных. Она не выдержала, наклонилась, и их губы снова встретились — мягко сначала, как признание, потом жарче, глубже, томно и жадно. Поцелуй растянулся, словно время перестало существовать, а между ними было только это — ощущение полного слияния, абсолютного доверия и дикой страсти. Пальцы Эванджелины скользнули по линии челюсти Лексы, касаясь щек и губ, играя, вызывая лёгкую дрожь. Лекса обняла её за шею, губы и язык отвечали на каждое прикосновение, каждый вздох. Паузы почти не было — только тёплый, жгучий обмен, в котором каждая часть тела говорила за себя. — Ты бесстыжая, — усмехнулась Лекса, когда их губы на секунду оторвались. — Ты ведь знаешь, — прошептала она, — что это только начало? Лекса улыбнулась, тихо, чуть насмешливо. — Да. И я готова. Свет свечей вокруг рассеивался, растворяясь в их страстных прикосновениях и жарком дыхании. В этот момент всё, что было раньше — сомнения, страхи, холод — отступило, уступив место свободе и живой искре между ними.