Thorns and Crowns

Лондон. Слоун-стрит. Утро.

Комната тонула в янтарном сумраке — лампа на столике у стены давала дрожащий свет, пульсирующий, как сердце на грани срыва. Пол — холодный, отполированный временем паркет. Воздух — тяжёлый, сладковатый, как дыхание перегретого тела. На полу, босая, в одной футболке, с застывшим в пальцах телефоном, — Кларк. Её спина облокотилась на ноги сидящей в кресле Незнакомки. Та неспешно курила, опираясь подбородком на костлявую руку, и что-то бормотала — голос у неё мягкий, из тех, что в голове звучит, как дым. Низкий и вкрадчивый. У Кларк на груди лежала пустая бутылка из-под виски — уже не в счёт, уже не первая, может быть, даже не сегодняшняя. Музыка тихо лилась по комнате, электронный ритм, будто сдавленный подушкой, убаюкивает, делает время вязким. Слова трека не разобрать, да и не нужно — всё равно ничего не значат. Как и всё сейчас. Телефон погас в её руке, на экране — 23 пропущенных от Имоджен, 14 от матери, несколько от отца. Не открывала ни одно. Не читала. Не собиралась. — Если они так переживают, пусть найдут меня через спутник, — выдохнула Кларк, и Незнакомка засмеялась. Смех у неё — как царапина на виниле: резкий, но почему-то притягательный. — А ты уверена, что они не следят? — Ну, тогда пусть посмотрят хорошее шоу. Губы Кларк потрескались от сухости, язык вязало. Где-то на задворках сознания просачивалась мысль: вода. Она уже не помнила, когда последний раз пила что-то, что не было крепче её желание жить. — Старушка у входа точно следит за нами. Как шпионка в отставке, — продолжала Незнакомка. — Ага. Ещё скажи, она работает на мою мать. — Кто знает? В этом районе все что-то скрывают. — Ага. Особенно я. Непонятно, шутит ли она. Скорее всего — нет. Она смеялась вновь и вновь, и никак не могла остановиться. Это истерика? Или освобождение? Пальцы Незнакомки сплелись в волосах Кларк — механически, как будто перебирали страницы старой книги. — Ты ведь знаешь, что они этого не поймут. Ни одна из них. — И слава богу. — Ты могла бы быть кем-то... другим. — Я и так «кто-то другой». Смотри. Она подняяла голову, повернулась — губы разбиты, под глазами фиолетовые тени. Но улыбка всё равно осталась. Неприличная. Пьяная. Пугающе живая. Незнакомка склонилась и поцеловала её в лоб. Как мать — только это неправда. На полу валяются джинсы, чьи-то туфли на каблуках, чёрный кружевной лифчик. У стены — зеркало, наклонённое под углом, отражает всё вверх ногами: Кларк, Незнакомку, этот свет, этот беспорядок. Как будто всё происходит где-то под водой. — Ты ведь не хочешь, чтобы тебя нашли? — вдруг спрашивает Незнакомка. Голос тихий, как сквозняк. Кларк моргает медленно, словно это мимолетное движение требует больших усилий. — Я думаю… я хочу, чтобы они попытались. — Ты жестокая. — Я просто устала быть удобной. Незнакомка улвбнулась, снова этимсвоим оскалом, в котором нет ни тепла, ни участия. Но Кларк не замечала, или не хотела замечать. Или не могла. Она снова откинула голову на её колени. Музыка дошла до финального аккорда. Тишина в комнате стала слишком густой. Где-то с улицы был слышен шум проезжающих машин. Голоса. Шаги? Кларк зажмурила глаза. — Знаешь… Иногда мне кажется, что за нами следят. Один и тот же мужчина. Высокий, в сером пальто. Вечно где-то с краю зрения. — Ну так это же весело. Можем пригласить его в гости. — Очень смешно. — Ты уверена, что его вообще видела? — Нет. — Вот и всё. Снова тишина. Снова алкоголь. Снова темнота. Мир Кларк — это теперь не даты, не расписания, не звонки. Это растворённое в чужих пальцах тепло, непонятная тревога в груди, и тающая грань между удовольствием и болью. Она закрыла глаза. На секунду ей показалось, что ей снова шестнадцать. Что рядом Валькирия, Имоджен не плачет в машине скорой. И что голос матери не полон паники. А потом — провал.

***

Неплотные занавески расползались от ветра, открывая мутный свет Лондона — всё серое, всё влажное, всё как в бреду. Стекло в оконной раме дрожало под струями воздуха — мерно, навязчиво, будто бы весь город хочет напомнить, что он всё ещё здесь. Что реальность всё-таки существует. Кларк проснулась не сразу. Сначала был звук, потом — вкус. Во рту пепел, в горле саднило, на языке был привкус чего-то металлического. Тело ломило. Поза неудобная: она свернулась на ковре, как ребёнок, а голова лежит на сброшенном пиджаке Незнакомки. Футболка задралась, ноги зябнут. Она открыла глаза. Сначала увидела потолок. Потом — мягкие очертания кресла. Потом — её. Незнакомка сидела напротив. Одна нога поджата, вторая болтается. В руке — чашка кофе, из которой, кажется, уже не идёт пар. Она смотрела на Кларк с тем ленивым выражением, в котором может быть всё — и скука, и интерес, и лёгкое сожаление, и желание. Или ничего. — Ты выглядишь как обложка журнала о смерти, — говорит она. — Ты говоришь это каждое утро? — Нет. Только тем, кого нельзя испугать правдой. Кларк приподнялась на локтях, слегка поморщившись. Телефон валялся где-то под диваном, пульсируя тревогой, но она не потянулась к нему. Не сейчас. Может, никогда. Незнакомка продолжала смотреть, чуть наклонив голову. Кларк смотрела на неё в ответ, щурясь, как от яркого света. Улыбка медленно ползла по губам — криво, почти издевательски. Губы Незнакомки дрожали. Улыбка — медленная, беззвучная, как трещина на стекле. Кларк встала на колени, подтянулась, приблизилась и неспешно поцеловала её. В этом поцелуе нет ни настойчивости, ни страсти. Только пустота, которую они обе временно согласились не заполнять. Губы сухие. Дыхание спутанное. Поцелуй похож на глоток кислорода после долгого пребывания под водой. Когда Кларк отстранилась, ни одна из них ничего не сказала. Снаружи, за стеклом, мимо проходил человек в сером пальто. Он остановился, будто на секунду заглядывая внутрь. Кларк замерла. Мираж? Случайность? Воспоминание? Или всё-таки реальность, наконец, настигла её? Она отвела взгляд, заслонив лицо прядью волос. А потом прошептала — уже не Незнакомке, а себе: — Я знала, что ты придёшь, папочка.

Западный Лондон. Около поместья Гриффинов.

Припаркованная машина стояла у обочины. Тонированные стёкла, мягкий кожаный салон. Запах кожи, дорогого табака и контролируемого гнева. На заднем сиденье сидел Томас Гриффин. Ровная осанка, пальцы сцеплены, пальцем постукивает по браслету часов с ювелирной точностью. Глаза — на экране планшета. На нём — фотографии. Размытые, зернистые, ночные. Снятые издалека, но достаточные, чтобы распознать дочь. И ту женщину, рядом с ней. — Она не отвечает. Ни на один вызов, — холодно произнёс он, не поднимая взгляда. — Я знаю, где она была вчера. Клуб на Грик-стрит, потом — квартира на Слоун. — На Слоун? — бровь дрогнула. — Какого чёрта она делает на Слоун? Частный детектив рядом на переднем сиденье только повёл плечом. — Девушка, с которой она, — не из простых. Личность пока не установлена. Она не даёт себя снимать вблизи. Но у неё связи, возможно — клубный бизнес, возможно — нечто более... гибкое. Я навёл справки. — Наводи глубже, — отрезал Томас. — Узнай, с кем она живёт, кто ей платит, кому она платит, кто её хозяева. — И Кларк? Томас наконец холодно посмотрел на него. — За ней — круглосуточно. Никаких контактов с полицией. Никаких контактов с матерью. Он чуть прищурился, пальцы снова начали постукивать. — Если она решит сорваться — ты узнаешь первым. Он помолчал. — Если кто-то рядом с ней опасен... ты тоже узнаешь. И разберёшься. Тихо. Машина завелась и медленно двинулась прочь от родового дома. Семья Гриффин умела заботиться. По-своему.

Лондон. Слоун-стрит.

Комната, некогда величественная, теперь дышала ленью, похмельем и остаточным декадансом. Плотные шторы отгораживали от реальности, пропуская только вымученный, запылённый свет. Он ложился полосами на разбросанную одежду, сбившиеся простыни, следы на зеркальном журнальном столике. Запах — сигареты, кожа, алкоголь, что-то ещё, неуловимо приторное и пустое, как последняя затяжка перед тошнотой. Кларк лежала поперёк кровати, с одеялом, которое больше напоминало ворох серебристой ткани, зацепившейся за её бедро. На ней была только футболка — чья-то чужая, слишком мягкая, слишком не её. Пальцы лениво сжимали край подушки, как будто цеплялись за воздух. Незнакомка стояла у кухни, топлес и открытом халате, с чашкой кофе в одной руке и свернутой купюрой в другой. На обеденном столе — белая дорожка. Прямая, как чужая судьба. — Поднимешься, принцесса? — голос у неё был бархатный, ленивый, чуть хриплый после ночи. — Я уже на вершине, — пробормотала Кларк в подушку и приподняла голову. Глаза опухшие, с недосыпом и безразличием. — Мне отсюда всё видно. Незнакомка усмехнулась. Вернулась к ней, села рядом, запах кофе обволакивал их, как воспоминание о чём-то, что почти было теплом. — Для бодрости? — она приподняла купюру. Кларк села, закинув ногу на ногу, будто это была пресс-конференция, а не следствие трёхдневной оргии. — Я бодра, как совесть католички. — То есть... полумёртва? — Незнакомка наклонилась к ней, её губы были всё ещё с привкусом текилы и ментола. — Ты очаровательна, когда язвишь, — Кларк потянулась, скривилась от боли в шее, и снова уселась, подперев голову рукой. — Я всё время очаровательна. Ты просто не всегда способна это оценить. Молчание. Щёлчок карты по зеркалу. Кларк делает вдох, резкий, обжигающий. Её голова запрокидывается, глаза закатываются, как будто за гранью этой комнаты — только сон и забвение. — А-а-а... вот теперь — доброе утро. Незнакомка смеётся. Кларк тянется за кофе, делает глоток — остыл, горчит. Становится даже приятно. — Почему у тебя всегда всё такое... отфильтрованное? — спрашивает она, глядя на чашку. — Потому что я знаю, как жить красиво. — Это не жизнь, — шепчет Кларк, глядя куда-то мимо неё. — Это некачественный монтаж. Сцена за сценой. Бесконечный трип. — И всё равно ты здесь. — Потому что быть здесь — легче, чем быть там. — Она мотает головой. — Где всё настоящее. Незнакомка садится на корточки перед ней. — Всё, что чувствуешь — настоящее. Всё, что ты делаешь — это ты. Ты просто наконец скинула маску. — Ага. Осталось только лицо найти, которое было под ней. — Кларк усмехается, но в голосе — хрип. Слишком остро. Слишком честно. Тишина тянулась как замедленная плёнка. Снова кофе. Снова дорожка. Снова поцелуй. — Знаешь, — сказала Незнакомка, перебирая пряди волос Кларк, — всё это время ты больше не спрашивала, как меня зовут. Кларк засмеялась. Грубо. Горько. — Я не собиралась. — Всё настолько неважно? Она кивнула. — Если хочешь, я могу тебя назвать. Ну… Элли, к примеру. — Ты… «назвала» меня? Как собаку? Кларк склонилась к ней ближе, почти касаясь губами. — Нет. Но, знаешь… ты та ещё сука. Она снова поцеловала её. Жадно, похмельно, со злостью — не за что-то, а вместо всего, что не может сказать. А где-то в телефоне, на границе реальности, мигает сообщение от Имоджен: «Пожалуйста. Просто скажи, что ты жива.» Но Кларк не слышит. Она тонет.