Thorns and Crowns

Кларк стояла на коврике, сжимая пальцы ног в попытке уравновесить себя. В комнате пахло сосной и травяным чаем — Теа уже поставила его на столик у окна. Свет из больших стеклянных дверей забегал по полу, растягивая тени от пальм на террасе. — Не так резко, — голос Теа был ровным, но твёрдым. — Расслабь плечи. Ты снова держишься за них, как за спасательный круг. Кларк скривилась. Плечи подёргивались, словно протестовали. — Спасательный круг? — выдохнула она. — Скорее, якорь. Меня это всё тянет вниз. — Тогда отпусти. Я знаю, тебе сложно. Но ты не утонешь. Пока что. Она не смотрела на Теа. Глаза были усталыми и мокрыми от бессонной ночи. Лицо — чуть бледнее, чем обычно. — Не знаю, сколько у меня осталось «пока что», — прошептала Кларк. Теа сделала глубокий вдох, потом села на пол, скрестив ноги. — Слушай, Кларк, ты же знаешь — я не из тех, кто будет жалеть тебя или держать за ручку. Мне проще — прямо и без обмана. Ты не в курсе, как часто я видела, как люди падают, и им уже нет возврата. — Это именно то, что мне и нужно — апокалипсис в приватной версии, — саркастично ответила Кларк, пытаясь перевести взгляд на неё. — Спасибо за заботу. — Тебе не нужна забота. Тебе нужна правда. И дисциплина. — Ты думаешь, йога дисциплинирует меня? — усмехнулась она, вставая из позы. Теа поднялась вместе с ней. — Не йога. Ты. Твоё тело. Пока ты его слушаешь, оно ещё с тобой. Кларк резко отступила к окну. Взгляд заскользил по улице, где загуляли ветви оливковых деревьев. — А душа? — хрипло спросила она. — Что с ней? — Душа — это слово, которое тяжело лечится. Мы с ней пока не разговариваем, — Теа сделала паузу. — Я тут, чтобы вернуть тебя к жизни. Не к душе. Сначала тело. Кларк молчала. — Ты вчера опять ночевала у Софи? — Да. Опять. — Сухо ответила она. — И как? Почувствовала себя свободной? — Свободной — не знаю. Временами проще. Я забываю о своих правилах. Пусть на время. — Это не свобода. Это бегство. Третий месяц ты почти не появляешься дома, Кларк. — Бегство — это всё, что у меня осталось, — сдавленно сказала Кларк. — И знаешь что? Я не хочу спасаться. Я хочу забыть. Теа молчала. Потом сделала шаг к ней, положила руку на плечо. — Но ты не можешь. Не так. Ты не выйдешь из этого без шрамов. — Может, я и хочу шрамов, — сказала Кларк тихо. — Тогда ты в опасной игре, — Теа отпустила плечо, посмотрела прямо в глаза. — И я боюсь, что не смогу тебе помочь. — Ты же обещала стоять, — насмешливо сказала Кларк. — Я стою. Просто смотрю, как ты падаешь. Кларк отвернулась, подойдя к столу. Руки судорожно сжали кружку с остывшим чаем. — Я устала от себя, — сказала она. — Я устала от ожиданий, от постоянного самообмана. Я устала от того, что всё время должна быть «хорошей», «сильной», «непробиваемой». — И Софи? — Теа подошла ближе. — Ты думаешь, она даст тебе то, чего нет у тебя самой? — Она — взрыв, которого я боялась всю жизнь. Я знаю, что это опасно, но... — Кларк сделала глубокий вдох. — Иногда это единственное, что заставляет меня чувствовать. — Твои «чувства» — это яд, — коротко бросила Теа. — Может, но я уже научилась с ним жить. — Не учись. Спроси меня, как это кончается. Кларк молчала. Потом, с лёгкой горечью, усмехнулась. — Ты врач и бывший спортсмен. В твоём мире всё сводится к фактам и силам. — А в твоём? К чему сводится? — К тому, чтобы не сдаваться. Или хотя бы не сразу. — Тогда у нас есть общий минимум. — Может быть. В комнате снова воцарилась тишина. Солнце медленно поднималось, мягко разливая свет и тепло. Но у Кларк внутри всё ещё гудело, словно шторм. — Сегодня вечером я иду к Софи, — неожиданно сказала она. — Ты уверена, что хочешь идти туда, где ты рискуешь исчезнуть? — спросила Теа. — Не уверена. Но не идти — значит оставаться в этом вакууме. В этом болоте. — Тогда будь осторожна. Кларк улыбнулась, беззвучно, без надежды. — Это уже почти привычка.

***

Когда Кларк спустилась по склону к пляжу, небо уже проваливалось в густой янтарный закат. Волны лениво гладили берег, ветер цеплял за подол рубашки, словно просил остаться. Софи сидела на пледе, вытянув ноги вперёд, облокотившись на одну руку. В другой — бутылка красного. Без бокалов, без закуски, без драмы. Только вино и её кривоватая, чертовски уверенная улыбка. — Ну надо же, ты пришла. Я уже думала, ты променяешь меня на чай с этой твоей жуткой амазонкой, — бросила она, не поднимаясь. — Теа не пьёт вино. И не улыбается, когда несёт очередную терапевтическую херню, — ответила Кларк, подходя ближе. — А я, значит, улыбаюсь? — Ты делаешь это даже, когда разрушаешь людей. — Комплимент принят, — Софи протянула ей бутылку. — Пей. Сегодня ты выглядишь так, будто тебя похоронили вчера, но не договорились — по-настоящему или временно. Кларк села рядом. Песок был тёплым, вином пахло приторно. Она сделала глоток — горло обожгло. — Это ужасно. — Это дёшево. А значит — честно, — пожала плечами Софи. — Не как ваши английские вина с оттенком «я подавляю эмоции третий год подряд». Кларк усмехнулась. Губы оставили бордовое пятно на горлышке. — Ты умеешь упрощать сложные вещи до уровня детского конструктора. — Жизнь — это конструктор. Вопрос в том, как быстро ты соберёшь гильотину. Они сидели в тишине. Море разбивается о камни. Вино начинало бить в виски. Ветер спутывал волосы Кларк, она их не поправляла. — Ты часто приходишь сюда? — спросила она, не глядя на Софи. — Только когда хочу быть с кем-то, кто не выдержит до рассвета. — Подбадриваешь? — Реализм — моё второе имя, — Софи откинулась на спину. — Хотя... иногда я мечтаю. Например, о том, как мы с тобой пьем на крыше отеля в Марракеше. Или сбегаем на мотоцикле через Пиренеи, за нами гонится скука, мы от неё уходим. Или... — Или ты просто любишь сбегать, — тихо вставила Кларк. — А ты — зависать. Смотри, какие мы несовместимые. Значит, идеально подходим друг другу. Кларк смотрела на небо. Всё внутри неё было тихим и усталым, как город после бури. — Я не знаю, чего хочу, Софи. — Это и делает тебя интересной. — Ты же ненавидишь неопределённых людей. — Я их коллекционирую. Ты — особый экземпляр. Потрёпанный, с повреждённой коробкой, но с редкой внутренней конструкцией. Один из ста. Кларк засмеялась. Грубо, коротко. — Я просто сломана, не надо романтизировать. — Да брось. Ты не сломана. Ты… калиброванная на другую частоту. Проблема в том, что мир — тупой приёмник. Он тебя не ловит. — А ты, конечно, ловишь? — Иногда. Между сигаретой и шестым бокалом. Особенно если ты в чёрной рубашке и смотришь, как будто хочешь умереть, но не решаешься. — Звучит очень здорово. — Зато честно. Софи резко поднялась. — Пойдём, тут рядом есть бар. С вонючим ромом, неоновыми вывесками и мальчиком-барменом, который влюблён в меня с прошлой весны. — Очаровательно. Всё, что я мечтала увидеть. — У тебя есть выбор: или бар, или сидеть тут и слушать, как море поедает берег. — Оно делает это красивее, чем большинство людей. — Но не я. Я делаю это с фейерверками. Кларк встала. Вино ударило в голову, но не сильно. Она пошла следом за Софи — босиком, по песку, который теперь уже начинал остывать. Бар оказался почти пустым — несколько местных у стойки, глухой бит из колонок и запах тропического освежителя, за которым прятался табак. За стойкой действительно стоял мальчик лет двадцати, с глазами, которые мгновенно вспыхнули при виде Софи. — Кларк, знакомься. Это Алехо. Он делает лучший дайкири и хуже всех понимает слово «нет». Алехо заулыбался и начал миксовать что-то без лишних вопросов. Софи уселась на высокий табурет, закинув ногу на ногу. Кларк осталась стоять, опираясь на край стойки, как на что-то единственно устойчивое в этом пространстве. — Ты хочешь, чтобы я разбилась, да? — спросила она тихо. — Я хочу, чтобы ты жила как хочешь. Даже если это значит — через край. — Через край — это уже было. Там пусто. Софи чуть наклонилась вперёд, вглядываясь в неё. — Нет, там просто темно, но ты привыкнешь. Там хотя бы никто не просит быть лучше. — А ты просишь? — Я прошу быть настоящей. Даже если это версия «я раздавлена и хочу исчезнуть». — Это ты называешь честностью? — А как по-другому? Пилюля? Терапия? Ретрит на Майорке? — Теа бы сказала, что лучше медленно собирать себя, чем быстро уничтожить. — Теа говорит скучные вещи. Ты не рождена для скуки, Кларк. Они замолкли. Бар продолжал жить своей дешёвой, пульсирующей жизнью. За окнами — темнота и пляж, где начинались другие ошибки. Кларк сделала глоток коктейля. Вкус резал язык, как будто шептал: «ну же, дальше». Она не сопротивлялась. Кларк не дошла до опьянения, но была на том пограничном уровне, когда всё будто бы смягчается. Голоса звучат сквозь вату, огни расплываются, слова Софи — будто сказанные не ей, а ком-то другим, кому ещё не всё равно. — …он всё ещё пишет мне стихи. Ты представляешь? — Софи говорила о каком-то поэте из Барселоны. — На испанском. Я ни хрена не понимаю, но подозреваю, что половина про мои ноги, а вторая — про ад. — Ты всегда была музой сомнительных решений, — Кларк отпила ещё. — Удивительно, что ты не ушла в секту. — Я и так в ней, детка. Только это секта свободных. Мы не молимся, мы прожигаем. — Звучит, как прямая дорога в клинику. — Иногда клиника — это место, где тебя наконец оставляют в покое. Софи встала. Не резко, просто — будто стала тенью, выросшей из стула. — Пошли, тут душно. Я хочу видеть, как луна тонет в воде. — Это физически невозможно. — Ты тоже. И всё ещё жива. Они вышли. Улицы возле пляжа были пусты, если не считать влюблённых подростков и одного уличного музыканта с разбитой гитарой. Софи шла впереди, волосы в беспорядке, босиком, с пятнами песка на икрах. Кларк догнала её только у самой воды. Платье Софи липло к телу — влажное, тёмное, как ночная река. Кларк смотрела на неё, и в какой-то момент ей показалось, что всё это — мираж. Что она снова в Лондоне. Что сейчас проснётся, а на телефоне будет сообщение от матери: ты снова подвела фамилию. — Тебе когда-нибудь было стыдно? — вдруг спросила она. Софи повернулась. — Конечно. Но я научилась в этом жить, как в новой коже. Сначала чешется. Потом — в кайф. — А боль? — Её можно перенаправить. Она сделала шаг ближе. Между ними не было касания — только та странная химия, когда слова становятся слишком громкими, а дыхание — считывается без усилий. — И куда ты её перенаправляешь? — В тебя, например. Когда ты позволяешь. Кларк молчала. Она знала, что здесь, на этом этапе, у неё есть выбор. Уйти — и остаться в своей надломленной, но всё ещё контролируемой тьме. Или сделать шаг. Туда, где можно утонуть, но где хоть на секунду перестаёт болеть. Софи дышала слишком близко. Губы её были чуть приоткрыты, будто ждали не поцелуя, а сигнала к атаке. — Скажи мне, — прошептала она, — зачем ты действительно пришла? Кларк опустила глаза. Море шумело. Сердце — тоже. — Потому что я не могу вернуться туда. — Куда? — В голову. В одиночество. В правду. Софи коснулась её руки. Лёгкое, почти случайное прикосновение. Но Кларк замерла. — Я не обещаю, что будет лучше. Я могу обещать только то, что не будет скучно. — Мне давно плевать на «лучше», — выдохнула Кларк. Софи улыбнулась почти нежно. Почти. — Тогда пойдем. Там дальше есть дом,  с крыши вид на бухту, кровать, и никаких обязательств. — Ты описываешь это, как экскурсию по аду. — Иногда ад — единственное место, где тепло. И Кларк пошла. Не потому что хотела, а потому что не хотела больше ничего.

***

Квартира оказалась на третьем этаже старого здания с облупившейся лепниной, занавесками вместо дверей и галереей, покрытой тёплой керамической плиткой. С потолка свисали гирлянды, не включенные, но Софи зажгла их одним движением — и в помещении вспыхнули медовые огоньки, как будто кто-то рассыпал звёзды под потолком. — Это не мой, — сказала она, расстёгивая сандалию ногой. — Парень уехал в Берлин на пару месяцев. Оставил мне ключи и свою старую теорию, что я не способна на верность. — Ты только что привела меня сюда. Думаю, он был прав, — мрачно заметила Кларк, всё ещё стоя в проходе. Софи откинулась на диван — на ней остались только майка и короткие чёрные шорты, поцарапанные солью и песком. — Верность — это то, что придумали те, кто боится одиночества. А я, как ты заметила, — не боюсь. — Ты боишься только скуки. — И того, что трезвость делает с моим мозгом. — Софи достала ещё одну бутылку. Вино было холодным, бутылка влажной от конденсата. — Пей. Ты сегодня очень мрачная. Даже для тебя. Кларк села рядом, не касаясь. Откинулась назад. Потолок вращался. Или это гирлянды, или вечернее вино, или то, что в ней всё дрожало — под кожей, под рёбрами, под взглядами Софи. — Мне сегодня снилась моя лошадь, — вдруг вырвалось у неё. — Валькирия. Мы были в загоне, я гладила ей шею. Она дрожала — будто от страха. Я знала, что её больше нет, но она стояла там и смотрела, как будто всё время знала, что я её предала. Софи не ответила сразу. Прислушивалась. Смотрела. — Это был сон или исповедь? — Я уже не различаю. Софи наклонилась ближе. Ладонь легла на внутреннюю сторону бедра Кларк. — Тебе нужно выключиться, Кларк. Не на час. На неделю. На месяц. На всё, что было до. Ты всё ещё держишься за прошлое, как за поводья. Но лошади нет. Кларк с трудом сглотнула. Голова кружилась. — А если я отпущу, то, что останется? — Мы. Здесь. Сейчас. Они молчали. Долго. Музыка доносилась с улицы, глухо, гитарно, по-испански. Кто-то на крыше курил траву. Где-то лаяла собака. Море за стенами дышало. Софи встала, подошла к двери, ведущей на крышу. — Пошли. Я покажу тебе город сверху. И как он выглядит, когда ты впервые позволяешь себе быть потерянной. Кларк пошла. Ступая босыми ступнями по плитке, с пульсом в висках, и опустевшим внутри «я». Наверх. На крыше стояли два лежака, стол с бутылками, плед, разметанный по полу. Воздух — горячий, влажный, пахнущий солью и лимоном. Софи закурила и протянула ей сигарету. На этот раз не табак. — Ты когда-нибудь думала, что не обязана быть спасённой? — Я думала, что обязана страдать. — Это почти то же самое, — усмехнулась Софи. Кларк затянулась. Дым был резким, с горчинкой. Где-то внутри что-то отпустило. Не боль — нет. Боль всё ещё сидела, как собака, у ног. Но стало… легче. Притупленно. Замедленно. Софи подошла ближе и присела рядом. В глаза не смотрела, но её голос был везде. — Ты можешь остаться сегодня здесь. Никто не будет звонить. Никто не скажет, кем ты должна быть. Только ночь. Только тело. Только выбор. Кларк смотрела на город. Огни. Башни. Розоватый туман. Пальмы, качающиеся в такт ветру. Всё было слишком красиво для мира, где ей больше нечего терять. — Я не знаю, чего хочу, — прошептала она. Софи улыбнулась. Провела пальцами по ключице Кларк. — Тогда доверься тем, кто умеет не хотеть. И Кларк позволила. Она не хотела, но всё остальное уже не работало. Они вернулись внутрь около полуночи. Воздух в квартире был густым, как сироп, свет — мягким, растекающимся по углам. Где-то капала вода из крана. Музыка из чужих колонок доносилась приглушённо — одни биты, без слов. Софи шла впереди, раздеваясь медленно — не с вызовом, скорее, как будто ей было жарко. Майка упала на стул, потом — шорты. Она не обернулась, не спросила, не позвала. Просто исчезла в пространстве комнаты, освещённой только гирляндами. Кларк стояла у двери, будто не уверена, вошла ли она в квартиру… или в кого-то другого. Её рубашка прилипла к спине. Сердце билось как в прыжке — не от желания, от… падения. — Ты всегда такая вежливая? — раздался голос из темноты. Софи снова закурила. — Можешь перестать думать. Здесь никто не считает. Кларк шагнула внутрь. Сбросила рубашку. Потом — шорты. Под ногами — прохладный ковёр. Под пальцами — легкое дрожание в воздухе, как будто сама ночь вибрировала. Софи лежала на диване, на боку, на половину накрытая пледом. Без лишнего эротизма — просто тело, живое, дышащее, ожидающее. Но глаза — внимательные. Почти изучающие. Когда Кларк опустилась рядом, Софи коснулась её бедра. Скользнула пальцами вниз… и остановилась. — Откуда шрам? Тон был негромким. Ни осуждения, ни жалости. Просто вопрос. Кларк моргнула. На секунду всё внутри застыло. Воздух. Кровь. Мысли. — Турнир. — Какой? — Неважно. Я упала. Потом… была операция. Потом усыпили Валькирию. Софи не задала больше вопросов. Молча провела пальцами вдоль шрама — как будто зачитывала вслух, только кожей. — Он красивый, — сказала она, почти шепотом. — Как память. Как доказательство. Кларк отвернулась. Слова царапали. Нежность — больнее всего. Но Софи не останавливалась. Она поднималась вверх — губами, ладонями, запястьями — к плечам, к ключицам, к шее. Легко, как будто касалась пепла. Кларк сжала зубы. Позволила. Но внутри — не было возбуждения. Было… облегчение. Что хоть кто-то хочет касаться. Что хоть что-то чувствуется. — Ты — как старый дом, — прошептала Софи у самого уха. — Никто не решается войти, потому что всё кажется проклятым. Но внутри — такие залы… такие портреты… такие трещины. Кларк горько усмехнулась. — Спасибо. Ты только что назвала меня заброшенной недвижимостью. — Заброшенное — не значит неценное. — Иногда именно значит. Они замерли лежа рядом. Голые плечи. Густой воздух. Полузакрытые глаза. Пульс в горле. Тонкая плёнка вина, дыма, жара между телами. Мир сузился до этого пространства, этого дивана, этой ночи. И в этом сжатом, затопленном времени Кларк сделала то, что не делала давно: позволила себе быть использованной. Не как жертва — как средство исчезнуть. Раствориться. Хотя бы на несколько часов. Пока не наступит утро. Пока не нужно будет снова быть собой. Дальше всё было медленно. Без спешки, без нарочитой страсти. Словно их тела — не ради удовольствия, а ради забвения. Чтобы забыть, что это тела. Что это люди. Кларк позволяла. И двигалась — не с влечением, а с тем измождённым послушанием, с каким после долгого бега опускаешься на колени под душем. Она отвечала на прикосновения, целовала в ответ, касалась, но внутри — оставалась где-то в стороне. Не в теле. Не в комнате. Софи была излишне внимательной. Как будто ловила каждый вздох Кларк не потому, что хотела её, а потому что хотела понять. Уловить ритм её боли, считывать язык её молчания. — Ты всё ещё где-то там, — прошептала Софи, когда они остановились. Кларк лежала на спине, глядя в потолок. — Что бы я ни делала, ты не здесь. — А ты всё ещё думаешь, что я хочу быть? Тон у Кларк был ровный, будто бы пустой. Даже не злой — просто уставший. Софи подтянула простыню на бедра, села, закурила. Открыла окно — внутри сразу стало прохладнее. — Хочешь вина? Кларк покачала головой. — Удивительно, но нет. Кларк приподнялась, натянула на себя футболку. Отошла к окну. За ним — чёрная вода, отражающая огни города. Волны мягко слизывали берег. — Я не умею в это, — наконец сказала она. — Во всё это. Секс, люди, лёгкость. Софи отхлебнула вино прямо из горлышка. — Это потому, что ты привыкла быть хорошей девочкой? Кларк усмехнулась — хрипло, безрадостно. — Нет. Я просто больше не понимаю, зачем. Всё это. Для чего, если на утро всё равно всё возвращается. То же одиночество, та же пустота. Только теперь ещё и запах чужого тела на простынях. Софи подошла ближе, встала за спиной, но не прикасалась. — У тебя всё болит, — прошептала. — В каждом слове. В каждом взгляде. — Добро пожаловать в мой дом, — откликнулась Кларк. — Прости, не убрала. Они снова замолчали. Может, это и была интимность. Такая, как она есть у сломанных: когда молчание — значит больше прикосновений. Когда прикосновения — это просто способ не дать себе вскрыться. — Хочешь остаться? — тихо спросила Софи. — Без продолжения. Просто остаться. Кларк покачала головой. — Мне лучше одной. — Ты врёшь. — Я знаю. Она оделась медленно, будто надевая броню. Софи не остановила её. Не держала. Только смотрела — с чем-то почти нежным во взгляде, но не в том смысле, в каком нужно. Софи была не про спасение. Скорее — про совместное тонкое медленное падение, только без страховки. На пороге Кларк остановилась. — Спасибо, — сказала она, не глядя. — За то, что не делала вид, будто мы что-то значим друг для друга. Софи усмехнулась, склонив голову: — Ещё не вечер, Кларк. В этом городе все притворяются чуть позже.

***

Утро пришло, как пощёчина. Без предупреждения, без мягкости. Холодное, липкое, неуютное. В комнате было душно, несмотря на открытое окно. Где-то на кухне гудела кофеварка — или это был холодильник, работающий на последнем издыхании. Кларк сидела на краю кровати, босыми ногами касаясь холодного пола. Простыня свалялась на другом конце матраса. В голове гудело. Она не помнила, во сколько вернулась. Или как дошла домой. Может, Софи вызвала такси. Может, она шла пешком, шлёпая по пустым улицам в майке и шортах, с расстёгнутой курткой. Ветер, прохладный для южного побережья, всё ещё стоял в лёгких. Соли во рту больше не было. Только металлический привкус сигарет и вины. На лодыжке — след от зубов. Она даже не помнила, в какой момент это случилось. На внутренней стороне бедра — фиолетовая полоса. Софи была грубая, не злая, но уверенная. Целовала, как будто искала в ней что-то своё. Как будто хотела оставить метки. «Как пометки на карте. Чтобы знать, где искать остатки себя», — сказала бы Софи. Или уже сказала. Кларк не была уверена, что это не сон. Она выпила чёрный кофе, стоя на кухне. Кофе был старый, горький. Пах пепельницей. Никакой еды. Есть совершенно не хотелось.. Тело ощущалось как неподходящая одежда: слишком тесная, слишком мокрая. Растянуться, выйти, сбросить. Она села у окна. Задрала ноги на подоконник, прикурила. Уже четвёртая сигарета за утро. Впервые она не чувствовала вкуса табака. Пальцы дрожали, но не от страха. От пустоты. Как если бы изнутри всё выжгли, а теперь тело пыталось найти хоть что-то, за что можно зацепиться. Теа пришла к полудню. Без стука. Без вопросов. На ней были спортивные леггинсы и майка. Под мышкой — коврик для йоги. — Ты встала? — спросила она, глядя на Кларк. — Я в процессе, — хрипло ответила Кларк, не оборачиваясь. — Сигарета — не еда. — Это не сигарета. Это завтрак из разбитых надежд и дегтя. — Миленько. Идём, — Теа бросила коврик на пол. — Куда? — В зал. Я веду сеанс в одном из фитнес-клубов у побережья, решила записаться на досуге. Восстановительная йога, 45 минут. Без тебя не начну. Кларк затушила сигарету. — Интересные у тебя развлечения, на работе — работать. Могу просто полежать в шавасане? Молча. В углу. — Только если не будешь пялиться на меня с осуждением. — Я не осуждаю. Я завидую. У тебя, в отличие от меня, внутренности ещё держатся в куче. — А у тебя? — Как пакет молока, забытый в рюкзаке с прошлого месяца. Теа кивнула, как будто это было именно то, что она хотела услышать. Повернулась к двери: — Пошли. В зале было прохладно и тихо. Пространство пахло деревом, лавандой и немного потом — как любое место, где люди двигают телом, а не своим эго. Кларк не стала переодеваться. Просто села на коврик, закутавшись в худи. Теа поставила рядом бутылку воды, и ничего не сказала. Сеанс был медленный. Растяжка, дыхание, фиксация тела в пространстве. Теа говорила мягко, как будто не вела занятие, а нашёптывала заклинания. «Почувствуйте тяжесть своего тела... пусть мысли утекают, как вода...» Кларк слушала. И не слушала. Она старалась просто быть. Сидеть. Дышать. Прожить это утро, не рассыпавшись. Но тело было предателем. Оно ныло, оно протестовало. Оно хранило воспоминания, даже если разум хотел их выбросить. Шея болела. Бёдра — как будто сжаты в тисках. Лёгкая боль на внутренней стороне бедра снова напомнила о ночи. Софи. Шёпот. Кожа. Бездна. Кларк судорожно вдохнула. Теа взглянула на неё, не прерываясь. — Всё нормально, оставайся в теле. Ты здесь. Сейчас. Но Кларк не была ни здесь, ни сейчас. Она существовала как дым: на грани, между. Словно часть её осталась в баре. Или на пляже. Или — в чьих-то зубах. После занятия они молчали. Кларк села у стены, спиной к зеркалу, и уткнулась в бутылку с водой. — Ты выглядишь... как будто не спала, — сказала Теа. — А ты выглядишь как человек, который умеет закрывать двери за собой. Теа кивнула и уселась рядом. — Чего ты хочешь, Кларк? — Я спала, — уклонилась Кларк. — В какой-то момент. — Это не ответ. — Это максимум, что ты получишь. Теа посмотрела на неё долго. — Она не твоя терапия, Кларк. — Я знаю. — Тогда почему ты возвращаешься? — Потому что не могу не возвращаться. Это... как зуд под кожей. Ты знаешь, что расцарапаешь себя до крови, но всё равно чешешь. — Ты хочешь, чтобы я тебя остановила? — А ты хочешь быть тем человеком? Теа промолчала. Потом встала. — Тогда хотя бы поешь, я приготовила рис с овощами. Там есть витамины и всё такое. — Ты заботишься? — Я просто не хочу, чтобы ты умерла у меня на коврике. Уж слишком много бумаг потом. Кларк усмехнулась. — Меркантильная забота — моя любимая. Теа ушла. Кларк осталась сидеть. В горле стоял ком от усталости, и от странного, извращённого желания вернуться. К Софи. К запаху краски. К пальцам, которые оставляют следы, как будто подписываются на ней. К той пустоте, которая хотя бы знакома.