Thorns and Crowns

Свет просачивался сквозь тяжёлые занавеси лениво, будто не решался потревожить тишину. В комнате ещё держалось плотное тепло камина, плед сполз на пол. Тишина стояла особенная — не та, что тянет назад, а с терпким привкусом покоя. Кларк открыла глаза медленно. Просто пришла в себя. Внутри что-то выровнялось за ночь. Не до конца, но достаточно, чтобы не шарахаться от собственного дыхания. Одеяло было мягким, запах — знакомым: чай, старое дерево, Лекса. Она повернула голову на подушке. Комната всё ещё здесь. Она всё ещё здесь. Села в кровати без внутреннего протеста. Волосы сбились, футболка скомкалась, но тело впервые не казалось враждебным. Не было рвущей тревоги, боли под рёбрами. Только пустота — уже не агрессивная. Скорее как поле, на котором можно что-то вырастить, если захочешь. Ноги коснулись тёплого деревянного пола. Она подошла к зеркалу. В отражении была она — с чуть опухшими глазами, сухими губами. Простой человек в серой футболке. Не девочка с тех фотографий, не та, что стояла под чужими руками. И впервые за долгое время — живое лицо. Кларк провела пальцами по скуле, потом по губам, привычным движением поправила волосы. На секунду представила, как бы это выглядело на снимке: боковой свет, мягкая текстура кожи. И впервые не вздрогнула. На тумбочке лежала книга, которой вчера не было. «Под стеклянным колпаком» Сильвии Плат. Без закладки. Лекса, наверное. Или знак. Или просто совпадение. С кухни донёсся негромкий звон. Кларк на миг напряглась, но звук был мирным — кружка или ложка. Она встала и пошла. Лекса стояла у плиты в свободной чёрной футболке и брюках для выездки. Волосы собраны в небрежный хвост, один носок съехал. На столе — апельсины, открытая банка варенья, два тоста. Один она машинально жевала, глядя в окно. — Я сделала чай. Не была уверена, встанешь ли, но… вдруг, — сказала она, обернувшись. — Доброе утро. Голос мягкий. Улыбка настоящая, хоть и осторожная. Кларк чуть приподняла брови. — Я могла бы быть зомби. — Даже так ты бы критиковала мою подачу чая. Лекса протянула кружку. — Без сахара. Но если нужно, я умею изображать заботу. Добавить мёд или лимон? Кларк взяла чашку, сделала глоток. Губы дрогнули. — Это работает. — Спасибо. Я жила с Имоджен в одной квартире — у нас были настоящие утренние войны за идеальную крепость. Кларк качнула головой, и на её лице промелькнула тень улыбки. — Значит, ты всё-таки умеешь в быт. — Только если есть стимул. Фраза повисла неслучайно. Лекса вернулась к плите, поджарила второй тост, бросила на него сыр. Без показухи. Просто завтрак. — Я отвезла Астрею на манеж утром, — продолжила она спокойно. — Неплохо себя чувствует. Хватает ногу влево, но скорее оттого, что соскучилась по работе. — Она теперь у тебя? — Пока да. Август всё ещё в Париже, его привезут только на следующей неделе. Кларк молчала. — Не скучаешь по седлу? — спросила Лекса после паузы. — Хотя бы по запаху конюшни? — Скучаю. Но там слишком много прошлого. — Оно всё равно внутри тебя. Не ушло. — Я знаю. Просто… не знаю, как снова там оказаться. Лекса не стала настаивать. Поставила кружку и подошла ближе, слегка склонив голову. — Я подумала… может, съездим сегодня в город? В Сент-Джеймсе выставка. Современное искусство и несколько старых работ, которые, скорее всего, криво повесили. Хаос с этикетками, но красиво. Кларк вскинула взгляд, почти скептически. — Ты пытаешься вытащить меня в свет? — Предлагаю. Если не хочешь — останемся. Я даже готова пересмотреть с тобой твою ужасную подростковую драму, если уговоришь. — Я не смотрела ничего подросткового. — Значит, это была я. Исправим. Кларк села на край стола, обхватив чашку ладонями. Волосы всё ещё спутаны, рукава закатаны. Но в ней уже было что-то новое. — Думаешь, я справлюсь? Лекса задержала на ней взгляд. — Думаю, ты уже справляешься. — Тогда… — Кларк провела пальцем по краю чашки. — Почему бы и нет. Это было не согласие с вызовом. Просто первый шаг в воздух. После долгой неподвижности. Лекса кивнула. Без лишней радости — просто приняла. Словно знала: в этом «почему бы и нет» уже больше, чем во вчерашнем «да».

***

Они собирались неторопливо. Лекса переоделась первой: чёрные брюки, свитер с высоким воротом, волосы убраны аккуратнее. В её движениях появилась редкая лёгкость — будто сегодня она позволила себе просто быть. Кларк вышла позже — в сером пальто, кашемировом свитере и тёмных джинсах. Волосы расчёсаны, низкий хвост, на лице лёгкий румянец. Уставшая, но настоящая. — Всё ещё можно передумать, — напомнила Лекса, держа ключи. — Я уже надела пальто, — коротко ответила Кларк. Она взяла телефон, немного помедлила и нажала вызов. — Им, привет… Да, это я. Не паникуй. Всё в порядке. Ну… почти. Слушай, я тут с Лексой. Мы собираемся в галерею, новая выставка… Хотела спросить, может, поедешь с нами? Будет не так тяжело, если ты рядом. Кларк чуть улыбнулась. — Понимаю. Тогда потом расскажу. Да, правда, всё спокойно. Обещаю. Спасибо. Она убрала телефон и посмотрела на Лексу. — У неё семейный ужин. Но сказала, что я уже звучу как человек. — Тогда стоит отпраздновать, — мягко ответила Лекса. — Выезжаем?

***

Солнце медленно пробивалось сквозь тучи, когда они выехали на трассу. Сначала потянулись поля, потом пригород, а дальше — привычная лондонская серая плотность: светофоры, стекло, отражения. Радио тихо играло джаз, ненавязчивый саксофон заполнял паузы, не нарушая тишины. Кларк смотрела в окно, подбородок на ладони, иногда что-то печатала в заметках — будто ловила мысли, чтобы не потерять связь с собой. — Будешь готова, скажи, — тихо произнесла Лекса, когда они свернули к Сент-Джеймсу. — Уже, — так же тихо ответила Кларк. Машина остановилась у обочины. Лекса вышла первой, обошла капот и открыла ей дверь. Это уже стало их ритуалом: не принуждение и не галантность — просто признание. «Ты можешь сама, но я рядом». Галерея сочетала классику с модерном: стеклянный фасад, белый мрамор, тонкие буквы. Внутри — прохладный свет, отражения, запах краски, металла и старого дерева. Всё дышало искусством и одновременно стерильностью. Кларк остановилась в вестибюле, будто проверяла, как отреагирует тело. Не сожмётся ли в панике, не захлебнётся ли воспоминаниями. Оно не сжалось. — Я в порядке, — шепнула она. — Пока что. Лекса не стала переспрашивать. Просто подала ей брошюру и направилась в первый зал. Они вошли. Не как раньше — две героини на ножах, не как тени вчерашних воспоминаний. А как две фигуры, которые всё ещё учатся двигаться рядом. Первый зал встретил их приглушённым гулом голосов и редкими шагами по мрамору. Пространство будто затаило дыхание — белый свет, холодная архитектура, тени, отсекающие лишнее. Кларк шла чуть позади. Не отстала, просто двигалась медленнее внутри. Проверяла: не сработает ли старый триггер — белые стены, экспозиция, разрозненные образы. Но тело слушалось, сердце билось ровно, только в ладонях остался лёгкий холод. — Здесь временная выставка, — негромко рассказывала Лекса. — Европейские художники последних десяти лет. Молодые. Местами амбициозные, местами совсем сырые. Она не выдавала эмоций, просто шла вперёд. Но теперь в её взгляде появилось новое — осторожное внимание. Она смотрела не только на картины, но и на то, как смотрит Кларк. — Эта мне нравится, — вдруг сказала Кларк, остановившись перед большим полотном. Чернильные разводы на тускло-розовом фоне, резкие мазки — будто порезы и одновременно танец. Лекса обернулась: — Агрессия, укрощённая фактурой. Тебе подходит. — Это комплимент? — Это правда. Они замолчали. Кларк шагнула ближе, вглядываясь в подпись. Имя было размытым, но в росчерке чувствовалось что-то знакомое. Они пошли дальше. Свет менялся от зала к залу: где-то холодный, где-то теплее, почти случайно. В третьем зале стояла инсталляция — куски металла, распиленные книги, обугленные страницы и одна жёлтая лампа, висящая с потолка. Кларк остановилась, склонив голову. — Что думаешь? — спросила Лекса. — Слишком нарочито. — А может, слишком честно. — Или слишком знакомо. Лекса повернулась, но Кларк уже не смотрела на лампу. Пятый зал. Больше живописи. Грубая текстура, чёрный, белый, всплески тёмно-бордового. И вдруг — оно. Кларк замерла ещё до картины. Взгляд зацепился за мазок, за то, как краска ложится на холст. Каждый жест был до боли знаком. Интимен. Как кожа, которую знала наизусть. Как голос сквозь стены. Вдох сбился. Она медленно подошла ближе, уже зная, что увидит. «S. Cale» — Всё в порядке? — голос Лексы был рядом. Не давящий, но резкий. Кларк не ответила. Смотрела на картину, будто в зеркало, которое вдруг показало не её. «Ты уже справляешься», — вспомнилось. Но сейчас всё было иначе. Внутри дрогнуло. Позвоночник перестал быть осью. Всё, что она строила последние дни, будто сорвали. Плечи свело, в висках застучало. Паника не обрушилась волной — подступила плотная, тёплая, липкая, но не растопила изнутри. Рука Лексы оказалась рядом. Кларк схватилась за неё — не за спасение, за точку опоры. Лекса слегка сжала её пальцы в ответ. — Это она, — выдохнула Кларк. — Это её работа. Я знаю. — Кто? — Софи. Лекса чуть повернула голову. Брови едва дрогнули. Ни гнева, ни удивления — только тонкое напряжение в челюсти. — Та самая? Кларк кивнула. Голос звучал будто через вату. — Она где-то здесь. Я чувствую. И в тот же момент за спиной раздался голос — холодный, как вспышка на коже: — Я надеялась, ты придёшь. Кларк замерла. Медленно повернулась. Софи стояла в проёме между залами. Свет падал на неё сверху слишком точно. Как будто она была частью экспозиции. — А я надеялась, ты не посмеешь. Голос Кларк не дрожал, но внутри уже что-то крошилось. Софи сделала шаг вперёд не спеша, но с той плавностью, которая всегда казалась Кларк театральной. Плечи прямые, губы растянуты в безупречной полуулыбке. Она выглядела так, будто это её галерея, её вечер, её триумф. — Ты не изменилась, — сказала она. — Всё так же драматично входишь в чужое пространство, как будто кто-то звал. Кларк замерла. Всё внутри напряглось, как перед прыжком: мышцы, дыхание, взгляд. Только пальцы всё ещё цеплялись за руку Лексы, пока она сама это не заметила. Она отдёрнула их резко, словно обожглась. — Не сейчас, — пробормотала она. — Лекса, не надо. Уйди. Но Лекса не двинулась. Стояла рядом. Чуть ближе, чем позволительно. Глаза на Софи, взгляд спокойный, как перед выстрелом. — Очаровательно, — проговорила Софи, наклоняя голову. — Ты даже нашла себе телохранителя. Или это… искупление? Кларк чуть качнулась — не от слов, от тона. В нём было слишком много прошлого. Того, что не проговорено. Того, что лежит под ногтями, как грязь после падения. Софи знала, куда нажимать. И делала это легко. — Хватит, — прошептала Кларк, но неуверенно. Она и сама не знала, кому это адресовано — Софи или себе. — Ты всё ещё так же любишь страдать на публике, — продолжила та. — Это всегда было твоей сильной стороной. Никогда не просто боль. Всегда… спектакль. Ты бы не пришла сюда иначе. — Я не знала, что ты здесь, — резко бросила Кларк. Софи усмехнулась. — Правда? А картины повесили сами собой? Кларк чуть попятилась. В груди снова начало колоть знакомое ощущение, как перед криком. Но Лекса сделала полшага вперёд, не касаясь, просто закрывая часть взгляда Софи своим телом. — Кажется, тебе стоит отойти, — сказала она холодно. Софи рассмеялась мягко, звонко. Как будто услышала не угрозу, а комплимент. — А ты, видимо, та самая знаменитая Лекса, о которой она бредила во сне, когда была не в себе. Ты прости, я, конечно, была рядом, но не ревную. У всех свои призраки. Лекса не отреагировала. Даже не моргнула. — И всё же ты осталась этим призраком, — ровно произнесла она. — Только теперь пугаешь не её, а себя. Софи прищурилась. — Ты думаешь, ты её спасла? — голос стал тише, но в нём прорезалась сталь. — Ты понятия не имеешь, кто она теперь. Я видела это ближе, чем ты когда-либо сможешь. — Ты видела то, что сама же сломала, — ответила Лекса. — Но теперь это не твоё. — Это никогда не было твоим, — отрезала Софи. Кларк зажмурилась. Всё это было слишком. Удар за ударом, без пауз. Воздух вокруг сгустился до вязкости. Галерея исчезла — остались только эти голоса, их лица и всё, что она хотела забыть. — Прекратите, — выдохнула она. — Обе. Они замолчали только на секунду. Софи шагнула ближе. — Ты сама пришла, Кларк. Значит, часть тебя всё ещё здесь. Внутри всего этого. Во мне. Кларк дрогнула, и Лекса сразу это почувствовала. Хотела положить руку ей на плечо, спокойно. Но Кларк резко отшатнулась. — Не трогай меня. Я… не могу. Она не смотрела на них. Просто развернулась и пошла. Сначала медленно, потом быстрее. Сквозь зал. Мимо людей. Не разбирая лиц. Софи смотрела ей вслед. Усмешка не исчезла. — Всё ещё умеет красиво уходить. Лекса осталась стоять. Пальцы сжались, но она не бросилась сразу. Сначала посмотрела на Софи. — Если ты хоть раз ещё подойдёшь к ней — я найду способ, чтобы ты забыла, как произносится её имя. Софи чуть качнула головой — не то удивлённо, не то насмешливо. — Какая угроза. Ты всегда говоришь как в театре? Или это просто бремя британского воспитания? — Нет, — Лекса сделала шаг ближе. — Это бремя выбора. Я привыкла защищать то, что имеет значение. Софи прищурилась. Улыбка стала тонкой, почти змеиным шрамом. — И ты решила, что знаешь, что для неё значит? Как мило. Ты знаешь её в рамках приличий, в рамках закона, в рамках трезвого утра. А я — когда она ползла по полу, рыдала, царапала ногтями обои. Я видела её такой, какой ты бы не выдержала. Лекса не отвела взгляда. — Ты не видела её. Ты видела то, что было рядом с тобой. А это не одно и то же. Софи на мгновение замерла. Чуть дрогнули губы — почти незаметно. Потом выдохнула. — И всё же, знаешь, что самое смешное? — голос стал мягче, но опаснее. — Она всегда возвращалась. Сколько бы ни бежала, сколько бы ни пыталась сбежать от прошлого. Потому что оно в ней. Я в ней. — Тогда тебе стоит бояться того, к чему она теперь идёт, — отрезала Лекса. Софи смеялась недолго. В её лице не осталось веселья. — Знаешь, что мне нравится в вас, правильных девочках? Вы всегда думаете, что любовь — это спасение. Что быть рядом достаточно. А иногда рядом быть хуже, чем оставить. Потому что вы смотрите на неё как на хрупкое что-то. А она — нет. Она яд. И она разольётся снова, рано или поздно. На тебя. А у меня иммунитет. Лекса медленно вдохнула, подошла вплотную. Их разделяли сантиметры. — Может, она и яд. Но ты забыла, что некоторые из нас умеют его пить. И оставаться живыми. Софи не ответила сразу. Просто смотрела. Долго. Почти изучающе. — Интересно, — наконец сказала она. — Сможешь ли ты всё ещё так говорить, когда узнаешь, сколько всего в ней я оставила. — Если в ней что-то и осталось от тебя… — Лекса чуть склонилась вперёд, почти не шевеля губами, — я это выжгу. Она отвернулась, не дожидаясь ответа. Плечи прямые, шаг быстрый, но не бегущий. Она пробиралась сквозь людей, глаза выхватывали только цель — открытую дверь. След Кларк. Софи осталась стоять посреди зала. Всё такая же — статуя на пьедестале из собственной самоуверенности. Только в глубине взгляда, на одно дыхание, отразилось то, что она никогда бы не назвала вслух.

***

Кларк не знала, куда бежит. Только бы прочь. Только бы на воздух. Под каблуками гулко стучал пол, глянцевый, скользкий, залитый светом. Люди расступались, будто чувствовали напряжение в теле, искры во взгляде. Она свернула резко налево, потом ещё раз, минуя зал с мраморной скульптурой и полотнами в духе постмодерна. Лица на картинах расплывались в пятна. Голоса сливались в шум. Где-то звякнул бокал. Кто-то засмеялся. А внутри будто клокотало. Звук сердцебиения и рвущегося изнутри крика. Она вбежала в узкий проход, ведущий к гардеробу пустому, в этот час без персонала. Там пахло пылью и духами. Холод от стеклянной стены резал кожу. Кларк остановилась, упёрлась руками в зеркало и просто… дышала. Глубоко. Судорожно. Сквозь зубы. Зрачки расширены. Лоб мокрый. Горло сжато. В животе холодная воронка. «Софи. Это была Софи. Это была она». Как будто прошлое пришло за ней в самый момент, когда она впервые попыталась выбраться. Как будто кто-то решил: нет, ты не заслужила выход. Не так просто. Она разжала пальцы, вгляделась в отражение и в первый миг не узнала себя. Затем… За её спиной, в стекле — движение. Миг, искажённый, неуловимый. Тень. Профиль. Волосы, собранные в пучок. Улыбка. Холодная, знакомая до дрожи. Из клубов. Из квартиры. Из памяти, которая слишком долго была туманом. Эви. Её не могло быть здесь. Не должно было быть. Но тело отреагировало раньше сознания. Сердце сжалось, дыхание оборвалось. Она обернулась — никого. Пусто. Но след остался. В зеркале, в памяти, в мышцах, которые тут же напряглись. «Это не может быть. Это глюк. Этого не было. Этого не было.» Но... «А если было?» Она шагнула назад, голова закружилась. Неужели она, правда, здесь? Неужели она… следила? Или это просто память. Призрак. Невроз. Паническая проекция. Но запах духов остался. Тот, что она никогда не могла забыть. Шлейф терпкий, густой, как горькое вино. И тогда всё смешалось. Софи. Эви. Те руки, которые держали. Голоса, которые вбивали слова в плоть. Те сцены, что теперь остались в кадрах. Всё вернулось. Всё в один момент. И изнутри поднялось только одно желание: исчезнуть. Она вылетела из гардероба, схватив пальто. Сквозь коридор. Мимо людей. Сквозь толпу. Её кто-то окликнул, она не разобрала. Кто-то тянул руку, она вывернулась. Только бы к воздуху. К холоду. К небу. Дверь в галерею распахнулась со скрипом. На улице пахло бензином, сырой травой и свободой. Вечер был серо-синий, ветер сильнее, чем хотелось. Она споткнулась на ступеньке, ухватилась за перила, и, не остановившись, пошла дальше. Сквозь двор. К парковке. К чёрту, хоть к реке. Лишь бы дальше. Плечи дрожали, но слёз не было. Ни одной. Только пустота, не добрая, как утром, а та, в которой нечему зацепиться. Как будто под ногами лёд. И он уже трещит. Холод бил в лицо, обжигал руки. Улица пульсировала вокруг, как чужой организм: машины, шум, люди. Кларк шла на автопилоте, не глядя, куда ступает. Как будто тело двигалось отдельно от сознания, отдельно от боли. Ноги несли её прочь. Как будто если уйти достаточно далеко, можно выскользнуть из всего этого: из прошлого, из паники, из себя. Но улица не кончалась. Только растягивалась. Длиннее. Шире. Она свернула за угол, упёрлась в каменную стену боком. Досчитала до десяти не дыша. Потом вдохнула резко, будто захлёбываясь. Подбородок дрожал, зубы стиснуты так сильно, что скулы болели. Никто не шёл за ней. Никто не окликал. И всё равно она знала, чувствовала. Кожа чесалась от взгляда, которого не было. Спина будто пылала. Беспокойство скапливалось в теле, как яд, и некуда было деть. Кларк сунула руки в карманы пальто. И в следующий миг застыла. Пальцы нащупали что-то мягкое. Не её. Не должно быть здесь. Не могло быть. Она медленно достала, и сердце заколотилось так сильно, что звук ударов эхом пошёл по груди. Синяя бархатная коробочка. Та самая. Она помнила, как Эви держала её на ладони в клубе, в тот вечер, когда смех был звонче страха. Когда всё ещё казалось выбором. Когда она смеялась, потому что не знала, что это будет цепью. Кольцо. Серебристый обод с тёмным камнем. Слова, шепнувшиеся в ухо: «Я тебя подчинила. И ты даже не заметила». Она не брала его с собой, она даже не знала, куда оно пропало. И теперь снова здесь. В кармане. Она была здесь. Не мираж. Не глюк. Была. Подошла близко. Ближе, чем следовало. Ближе, чем допустимо. Кларк замерла, как животное, учуявшее хищника. Пальцы сжали бархат. Ей показалось, что воздух стал плотным, как вода, а город исчез, как в немом сне. Мысли побежали вразнобой. Галерея. Картины. Софи. Эви. Лекса. Воспоминания, обрывки, боль, аромат духов, кольцо, руки, дыхание, руки, дыхание. Кларк резко вывернула коробочку из руки и бросила. Но она не полетела далеко, упала рядом, ударившись о плитку и отскочив. Крышка раскрылась. Кольцо на месте. Нечто внутри неё сорвалось с цепи. Она схватилась за виски. Зашаталась. Вдохнула. Вторая. Третья попытка. Не упасть. Не свернуться. Не крикнуть. Не крикнуть. Если закричит — всё прорвётся. «Она тронула меня. Пока я не смотрела. Пока я… была открыта». Она пыталась дышать через нос, считая вдохи по технике, которую давала Теа в Валенсии. Она хорошо помнила её фразу: «вернись в тело». Но тело не хотело. Пальцы дрожали. Ноги уже не слушались. Она опёрлась о стену, но даже камень казался зыбким. И тогда услышала шаги. Сначала, как будто придумала, но они были. Были ровные, уверенные. Не шумные, но настойчивые. Приближающиеся. Один за другим. Пауза. Потом снова. Её сердце уже билось где-то в горле, и в глазах темнело от напряжения. Она не знала, кто это. Она не могла обернуться. Если это Эви — я не выдержу. Если это Лекса — я всё равно не знаю, как дышать. Она прижалась к стене, как к спасению. Тело дрожало, но взгляд остался цепким. Направленным на кольцо, которое лежало на камне как вызов. Осталось только выбрать: поднять или отвернуться. Шаги приближались, и с каждым шагом всё сильнее звучал вопрос: Где заканчивается страх и начинается реальность? Шаги стали чётче, ближе. Уже не просто звук, тяжесть в воздухе, ритм в груди. И, прежде чем Кларк успела что-либо решить, кольцо или бег, — перед ней возникла фигура. Лекса. Она просто появилась как тень, как стена, как дыхание в упор. И в следующий миг обняла. Без слов. Без подготовки. Просто обняла. Руки сомкнулись крепко, как замок. Грудь к груди, подбородок в волосы. И дыхание спокойное, ровное, настоящее, окутало Кларк как якорь. Она попыталась отшатнуться, рефлекторно, но Лекса только крепче сжала её, будто телом, собой, хотела заглушить шторм. — Я здесь, — шепнула она. — Всё, я здесь. Кларк дёрнулась, но не вырвалась. Руки её остались по бокам, сжаты в кулаки, напряжённые, как струны. Губы дрожали, а дыхание рвалось с хрипом. — Уйди… не смотри… — прошептала она сквозь зубы, слабо пытаясь вырваться. — Поздно, — ответила Лекса, едва слышно. — Я уже здесь. Её голос не был нежным. Он был чётким, жёстким, сдержанным. Но именно это Кларк и удерживало. Не сочувствие, не жалость. Твёрдость. Она дрожала всем телом, и слёзы вдруг хлынули, почти бесшумно. Просто текли не прекращаясь. Из глаз, из горла, из груди, где всё до этого кипело. — Я не могу... — выдохнула она. — Это всё снова. Снова... они. Я не знаю, где я. Лекса, я… я сломалась. Она попыталась вывернуться, вырваться. Дёрнулась раз. Второй. — Не смотри. Не надо… видеть меня такой. Но Лекса не отпустила. Ни на миллиметр. — Я не смотрю на тебя как на «такую», — сказала она твёрдо. — Я просто держу. Она чувствовала, как бьётся сердце Кларк в бешеном, хищном ритме, как пуля, застрявшая в теле. И ей хотелось забрать это на себя. Все эти удары. Взять их, рассечь, рассыпать. Чтобы ей стало легче. Она не знала, как, но знала, что должна. «Ты не можешь снова отпустить её.» Эта мысль била по вискам. Она и так уже не пришла тогда, когда всё началось. Когда Кларк падала, исчезала, тонула в ком-то чужом. Когда всё только наклёвывалось в кадрах, которых не должно было быть. В словах, которые кто-то вложил ей в уши. В кольце, которое сейчас лежало у ног. Лекса увидела его. Кольцо. В открытой бархатной коробке, почти светящейся под уличным фонарём. Камень смотрел на неё, как глаз. Тёмный, стеклянный, взывающий. «Это она. Это она тронула её снова. Пока ты была рядом. Пока ты ничего не заподозрила.» Лекса почувствовала, как ярость пробежала под кожей, как нерв. Но сейчас не время. Она смотрела только на Кларк. Вся концентрация на ней. На её дыхании. На пальцах, которые дрожали. На её волосах, чуть спутанных, и коже, такой бледной, будто из стекла. — Я… я должна уехать, — пробормотала Кларк. — Домой. Одна. Мне… я вызову такси. Мне надо… — Нет, — перебила Лекса. Тихо, но безапелляционно. — Я отвезу тебя. — Лекса, нет… пожалуйста, не надо. Ты не обязана это видеть. — Я уже вижу. Уже давно. Кларк чуть осела, будто в ней что-то надломилось. Не сломалось, но перестало сопротивляться. — Это было кольцо… — выдохнула она. — Оно… она. Она тронула меня. Я даже не почувствовала. — Я знаю, — сказала Лекса. Кларк вздрогнула. — Ты не могла знать. — Нет, — она обняла крепче. — Но я чувствую. Они стояли так, как будто весь город исчез. Только две фигуры, прижатые к серой стене, в переулке, где никто не слышал, кроме ветра. Ветер подхватил волосы Кларк и бросил их на лицо Лексы. «Ты не можешь отпустить её одну. Ни сегодня. Ни завтра.» Она отстранилась на полшага, заглянула ей в глаза. Осторожно, медленно, но твёрдо. — Пойдём. Машина рядом. Ты просто сядешь и ничего не надо говорить. Кларк кивнула почти незаметно. Лекса взяла её за руку, и повела.

***

Кларк прошла внутрь медленно. Каждое движение давалось будто через сопротивление: снять пальто, поставить обувь, выключить свет в прихожей. Плечи опущены, тело будто пронизано усталостью, но внутри непокой, там всё ещё вибрировала улица, голос Софи, тень Эви. Лёгкое покалывание под кожей не проходило, как после ожога. Она прошла в кухню. Выпила. Опрокинула стакан в раковину. Кларк включила свет в гостиной. Пространство сразу показалось чужим. Стол. Книги. Свеча, не догоревшая с прошлого вечера. Подушка, смятая. Всё её. Но как будто уже не для неё. На диван она опустилась как на край чего-то зыбкого. Ноги под себя, руки в свитер. Челюсть сводит от напряжения. Она сжала пальцы в кулаки и закрыла глаза. Просто одна ночь. Одна ночь, чтобы пережить. Она старалась не думать о галерее. О кольце. О голосе Софи. О том, как в зеркале отразилось лицо, которое не могло быть там. О прикосновении. Или его иллюзии. О бархатной коробке, которую она выбросила, но не знает, осталась ли она лежать там, где упала. Она встала. Пошла в ванную. Умылась. Лицо было холодным, чужим. Лицо человека, который снова боится открывать глаза. Вернулась. Проверила замок. Потом ещё раз. Села на пол, облокотившись спиной к дивану, обняла колени. Телефон загудел. Одна короткая вибрация. Экран мигнул. Кларк не сразу посмотрела, будто что-то внутри заранее знало, но пальцы сами потянулись. (неизвестный номер) Сообщение. [+44...] Ты оставила подарок. Неужели забыла, как умоляла меня надеть его на тебя? Её сердце пропустило удар, а потом рухнуло. Как будто земля под ней отъехала на полметра вниз. Она прочитала сообщение снова и снова. «…умоляла меня надеть его на тебя». Каждое слово — скальпель. Плавный, точный. Прямо по шву. Кларк не помнила, как взяла телефон двумя руками. Экран дрожал. Или пальцы. Или всё. Это не был флирт. Не была провокация. Не было даже злобы. Сообщение было властью. Хищной, как будто Эви и не ушла вовсе. Как будто просто спряталась в темноте и ждала, когда Кларк повернёт голову. Чтобы напомнить: ты принадлежишь. Ты умоляла меня… Кларк закрыла глаза. Пальцы сжались. Пульс колотил в висках. Страх не как паника, страх как тихий яд. Без шума. Без слов. Просто всё тело перестало верить, что оно свободно. Она резко встала, как будто сама квартира теперь заражена. Телефон выпал на пол. Его экран всё ещё светился. Одна строка. Кларк дышала быстро. Вдох. Выдох. Но дыхание не помогало, всё вокруг стало сжимающимся кругом. Она знает, где я. Она была рядом. И что хуже всего, часть её поверила словам. Как будто да, она и правда умоляла. И правда позволила. И теперь кто она вообще? Кларк зажмурилась. Кожей ощущая: страх не пройдёт. Сегодня нет.