За двоих

      Элиот был пешкой, и как у всякой пешки у него не было собственных чувств и желаний. Кроме одного — следовать за своим Мастером. Он узнавал мир, узнавал людей, но желание оставалось неизменным. Вместе с Эмилией они прошли через многое. Вместе, до самого конца. И Элиоту не нужно было ничего другого: ни покоя, ни наград — достаточно было служить. Даже пустота зала и перспектива бесконечно долгой жизни его не пугала. А вот Эмилию — пугала. Он понял это не сразу: стоило слушать её молчание лучше, искать ответ между строк. День ото дня Эмилия становилась всё мрачнее, всё больше погружалась в собственные мысли. Она приходила домой бестелесным призраком и молча наблюдала, как Джером, задумчиво крутя кольцо на пальце, ждал её возвращения, как Селена прибиралась и сушила травы, поддерживая в доме порядок, как солнце тонуло в воде, разливалось огнём, чтобы утром взойти над Кассардисом.       Элиот кивнул, как кивал всякий раз получив приказ, когда Эмилия непривычно сдержанно, словно через боль, улыбнулась и сказала: «Проживи эту жизнь за нас двоих». Пронзив собственное тело клинком, она упала. Элиот подошёл медленно, молча, будто не верил своим глазам — всё случилось быстро. Слишком быстро. Слишком... больно? В висках шумело. Он подвёл её. Подвёл.       Туман, клубившийся под их ногами, разверзся. И тело Эмилии сорвалось вниз. Элиот не пытался удержаться за край или бежать. Он рухнул следом — без Мастера в его существовании было не больше смысла, чем в выеденном яйце жизни. Элиот пытался догнать, ухватить Эмилию за руку, увидеть, что она сделала ещё один вдох. Мастер не умер. Она очнётся, как и всегда. Просто он должен помочь. Быть рядом. Последнее, что Элиот запомнил, — погружение в воду.       Когда солнце заиграло на веках, он очнулся и закашлялся, сплевывая воду. Поднявшись на локтях, Элиот осмотрелся. Пляж Кассардиса. Эмилия любила это место. Она сама рассказывала, что прежде чем стать Воскресшим, она, будучи простой рыбачкой, часто бывала здесь, а вечерами сидела на берегу, любуясь закатами. Сейчас её не было рядом, даже тело не прибило к берегу, чтобы он мог достойно похоронить её. Внутри теплилась слабая надежда — может, всё-таки жива? Сердце в груди отзывалось какой-то новой тяжестью. Пляж пустовал. Лишь кружащие высоко в небе чайки нарушали тишину, разрывая её своими криками. Всё казалось другим. Слишком настоящим.       Элиот посмотрел на свои руки и замер. Они были не его, но и не чужие. Самые знакомые. Он видел их много раз прежде, когда Эмилия сжимала ими парные клинки, нападая на врагов, когда расплачивалась с торговцами, ела и делала десятки других дел. Элиот видел, как после победы над драконом, эти руки сжимали ладонь Джерома, словно боялись потерять, если отпустят. Особенно ярко Элиот помнил, как упав с лесного обрыва, он виновато сидел у костра, а Эмилия этими руками перебирала его длинные рыжие пряди, вытаскивая запутавшиеся ветки и прошлогоднюю листву. Теперь это были его руки. Элиот осмотрел себя. В душе нарастала паника. Нет-нет-нет. Он знал, про Дарование души. Они вместе выяснили это, но Эмилия не могла, не должна была... У него была цель — он должен следовать за ней.       Заслышав шаги, Элиот обернулся. Джером. На его лице беспокойство и радость, смешанная с облегчением. Он верил и ждал. Не его — Эмилию. Имел ли Элиот право в такой момент сказать, что Эмилия — их Эмилия — мертва? В груди у Элиота кольнуло. Казалось, он стал лучше понимать чувства людей, но пока не мог разобраться в своих. Джером стиснул его — её тело — в крепких, но бережных объятиях, и внутри растеклось странное, незнакомое прежде тепло. Элиот молчал. Просто не знал, что сказать, а даже если бы и знал, всё равно бы не смог. Эмилия велела прожить эту жизнь за них двоих, и он проживёт. Должен прожить.       Джером замечал перемены. Не мог не замечать. Но выжидал время, списывал все изменения на груз пережитого: нельзя было пройти через всё то, что свалилось на Эмилию, и не измениться. Селена, которая после спасения нашла убежище в доме Эмилии, понимала его лучше других. Она и сама когда-то была пешкой. Теперь же жила, приняв облик Софьи — своего Мастера. Дарение вдохнуло в неё жизнь, наполнило чувствами и собственной волей. Селена брала его за руку и молчала, просто напоминая, что он не один, что сдаться было всё равно что предать своего Мастера.       Элиот учился жить. Пытался понять, каково это — быть человеком. Его тело преобразилось, стало мягче, гибче; волосы, теперь собранные в высокий хвост, почернели, а цвет глаз из зелёного и голубого превратился в нежно-сиреневый. Элиот и раньше не часто смотрел в зеркала — было совсем неинтересно. Но теперь он начал их ненавидеть. Ведь из их глубины на него смотрело лицо, то единственное, которое он бы хотел видеть, — и теперь оно его.       Чем больше жизнь наполняла его разум и сердце, тем больше Элиот становился Эмилией, растворяясь, сливаясь с ней. Едва ли Мастер мог дать своей пешке что-то более дорогое, чем Дарение души. Стоило принять этот дар.       Элиот закрыл глаза.       Должен.       Прожить.       За двоих.       Лишь иногда, ловя собственное отражение, Эмилия смотрела на себя другими глазами, и в её душе рождалось необъяснимое чувство потери.