Дурман

Под деревьями вспыхивали грибы смутными пятнами. В воздухе мелькало что-то белое двукрылое. Было тихо и шумно: ни единого человеческого голоса, но шелест качающихся деревьев и хор разномастной растительности. Иногда получалось бессознательно почувствовать, как наступаешь на что-то склизкое и живое. Миг глубокого омерзения, но нет времени прочувствовать до конца. Иногда воздушные паучки на своих паутинках летели в лицо, в волосы, скользили по рукам, вселяя ужас глупого страха; не было времени отряхнуться и дать волю визгливой трусости; не было времени на беспричинный страх. Пробираясь так, почти вслепую и не разбирая дороги (промежутков между деревьями и жуткими высокими кустарниками), удалось выйти из леса. Бег продолжался. Набиралось расстояние. Лес должен был остаться далеко, позади и вне поля зрения. Было боязно оглянуться. Неуютное жилище. Четыре стены в двух комнатах, небо скрыто, значит, потолок; ноги не проваливаются и не мокнут, значит, внизу не болото. Остальные подробности незначительны. Периферией зрения заметно наличие мебели без чётких очертаний. Её никто никогда не рассматривал, и она не имела значения. В комнате человек. Это по-настоящему важно. Были ли мы когда-то знакомы? Я не помню ничего. Я не помню лес. Я не помню пройденный путь к этому жилищу. Я не помню своё имя. Человек сидит в кресле. Не могу сказать, в каком и как; я вижу только пару глаз. Человек делает какой-то жест. Я подхожу ближе. Слежу только за глазами, жадно меня оглядывающими. Испытываю прилив нежности. Проведя много времени в одиночестве, однажды поймаешь себя на грубо нерациональном желании уткнуться в шею первой встречной душе. Это и делаю. Человек не сопротивляется. Мы долго сидим в молчании. Закрываю глаза, давая отдых зрению. Запах увядших хризантем. В памяти вспыхивают какие-то мутные отрывки прожитых лет. Я не люблю вспоминать и видеть сны. —Забери мою волю. Остатки моей памяти. Всё, что у меня не смог забрать лес. Я отдаюсь в твои объятья целиком. Глаза принимают жертву.