Ангел, отвергнувший подаяние

— Имей космический взгляд на вещи, не божественный, — говорит некто так далеко, но совсем близко. — Пока ты со звёздами, никому с земли тебя не достать. Не бойся, если они очернят твоё имя, ты честен перед самим собой, этого будет достаточно. Бойся тех, кто скажет правду всем, кроме самих себя. В чём твоя суть? — Не знаю, — ответил никто. — И это нормально, когда-нибудь ты и её познаешь. Оно может озарить тебя, словно второе пришествие Христа, а может прокрасться совсем бесшумно, подобно леопарду, и ты успеешь заметить одно лишь пятнышко перед осознанием. — Я точно пойму, что это моё? — спросил никто. — Абсолютно, потому что это единственное, что будет тебе принадлежать. Материальным ценностям присуще становиться прахом, и только у алчных людей есть эта память о пыли, — не лукавит некто. — Что есть Бог? — не унимается никто. — Бог — это ты.

***

Аргентина, Буэнос-Айрес. Он стоит на коленях перед самим Богом. Тело скованно, неподвижно, лишь слегка трясутся руки, сложенные в ладонях и направленные к Господу. Глаза устремлены вверх, но он ничего не видит. Его органы чувств в порядке, но он ничего не слышит. Воздух пронзён приевшимся духом ладана. На алтаре догорают свечи, за деревянным ограждением завывает церковный хор. Колени неприятно саднят, кисти ноют, а взгляд держится, ищет, за что зацепиться, как протянуть и во что верить. Вокруг него целый зал прихожан, но верующих лишь единицы. Джонхан ни во что не верит, находясь в сердце храма. Бог его забыл. Он вышел из церкви спустя час, нервно потоптался на ступенях и взглянул на небо — серое, как и он сам. Юноша вдохнул тяжёлый воздух и украдкой опустил взгляд, снова ожидая и надеясь, что сегодня будет по-другому. Прохожие стали косо поглядывать на него, и Джонхан спустился обратно на землю. Затем он взглянул на часы и побежал, понимая, что не может позволить себе опоздать. Его жизнь была подчинена строгим правилам, и ему не разрешали жить свободно. Мальчишка обогнул улицу, случайно окатив людей весенней грязью, за что спешно извинился на испанском. Добежав до остановки, он услышал писк справа. С водосточной трубы на него смотрел котёнок, настолько грязный и беспомощный, что сердце в трубочку заворачивалось. Мендес огляделся сначала на подъезжающий автобус, затем на котёнка, после снова на автобус и понял, что если не уедет сейчас, то не успеет вовремя домой, а с животным в транспорт не пустят. Тяжело вздохнув и нахмурив брови, Джонхан аккуратно взял несчастного на руки и прижал к своей груди, а тот забавно запищал и как мог замурчал. Но время продолжало беспощадно уходить, и Джонхан вновь сорвался на бег, молясь теперь не за себя, а за судьбу бедствующего животного. Устало добежав до дома, он аккуратно приоткрыл скрипучую дверь и, стараясь не выдать себя, проскользнул в ванную комнату. Котёнка опустили на дно ванны на что он плаксиво замяукал и стал неуклюже переваливаться с лапки на лапку. Джонхан включил тёплую воду, затем одной рукой зацепил пластиковый таз, а другой посадил в него напуганное животное. — Не бойся, крохотный, не плачь, не привлекай внимание, — нежно поцеловал его в розовый нос мальчик и приподнял за передние лапы. — Наша жизнь и без того испещрена страданиями, если нас раскроют — их будет в два раза больше, переживи за нас двоих, mi nino. Вода, стекающая в водосток, чернее ночи, и только после длительного мытья Джонхан узнал, что котёнок песочного цвета. Его большие карие глаза смотрели с такой благодарностью, какую парень никогда не видел после исповеди у прихожан. Котёнок, весь мокрый и дрожащий, прильнул к Мендесу и замурчал. — Ты такой маленький и сильный. Сколько же ты просидел на этой трубе? — юноша наклонил голову вбок и начал пристально рассматривать приглаженную светлую шерсть. — Может, назвать тебя Гонзалес или Карлос? Джонхан провёл пальцами по рыжеватым ушкам и положил свою голову на изгиб локтя другой руки. — Или дать тебе моё первое имя? Будешь Хосе? — просиявши спросил мальчик, но коту были безразличны хлопоты хозяина, он продолжал вылизываться после ванны. — Не нравится? Хорошо, потом придумаю имя, где же тебя прятать? — вполголоса проговорил Джонхан и ощутимо вздрогнул из-за громко хлопнувшей входной двери. Сердце на миг заморозилось вместе с дыханием. По ту сторону двери может быть кто угодно, но видеть сейчас Джонхан не хочет именно его. Мальчик не успел выбежать и спрятаться, он даже не подумал просто подстраховаться и закрыться. Вместо того, чтобы действовать быстро, он в ступоре осел на коврик в ванной, забыв, наверное, собственное имя, потому что за этой дверью глушь, ни единого движения. Спустя минуту едкая тишина прекратилась, и по шагам испуганный узнал мать. Нервно выдохнув, он прижал к себе котёнка как своё самое важное сокровище. Раздумав лишь секунду, он вынес его на из ванной в хлопковом полотенце. В гостиной повис грозовой тучей полумрак, и лишь из кухни доносились копошения. — Мама, ты тут? — Джонхан осторожно зашёл в комнату и увидел усталую мать. Женщина обернулась на голос сына и заметила шевелящееся полотенце в его руках. Она тихо подошла к нему, аккуратно отодвигая края, откуда само вылезло на свет песочное чудо. Счастливо улыбающаяся мать взяла кроху на руки, пригревая на груди. — Такой маленький, ему от силы месяц всего. Я в детстве так мечтала о котёнке, думала, что заведу, когда уеду из родительского дома, а потом появился твой отец, — улыбка медленно и горько сошла с её лица при упоминании сожителя. — Он не оставит его в покое, если увидит здесь. Обустрой котёнка на чердаке, но не смей днём таскать в свою комнату или запираться. Ты знаешь правила отца: «Все двери в доме должны быть открыты». — Я защищу котёнка. Я же теперь в ответе за него. Но как его можно назвать? — Он будто светится, — тепло улыбнулась женщина. — Давай назовём его Диасом. Джонхан достал куриную грудку из холодильника, затем отрезал от неё небольшие кусочки и закинул в микроволновку. Та в миг залилась треском и наполнила комнату запахом запечённого мяса, — Откуда у нас мясо? Сейчас же пост, — удивился мальчик, посмотрев на христианский календарь. — Сын, — мама поёжилась будто от холода, а взгляд её молил о понимании, — я сходила к врачу в тайне от отца, — женщина в успокаивающем жесте взяла сына за плечи, когда заметила нескрываемый страх в его лице. — Я забеспокоилась, когда обмороки участились, и решила сдать хотя бы минимальные анализы. — Тебе очень плохо, мама? — с опаской спросил Джонхан, готовый на низком старте ловить её в обмороке. — Что сказали врачи? — Не переживай, милый, ничего страшного для здоровья, но не для нашей семьи, — женщина пригладила заснувшего на коленях котёнка и слезящимися глазами посмотрела на сына. — Это анемия, которая вызвана многочисленными постами, ведь мы не едим пищи животного происхождения ровно полгода, а без мяса мы никто. Если я не буду его есть вне зависимости от поста, дальше будет совсем худо. — Отец будет чудовищем, если ограничит тебя, мы попробуем его уговорить. Мальчик забрал животное и отнёс его наверх, но на последних ступенях его пронзила пулемётная очередь от голоса отца, вошедшего в дом: «Почему в моём доме пахнет мясом?» Джонхан молниеносно уложил котёнка на вельветовое кресло и беззвучно спустился обратно. За кухонным столом, как диктатор, восседал разъярённый отец, на котором можно было различить все этюды ярости. Он взглядом, подобно Зевсу, метал в сына копья молний, пока жилистые руки сильно сжимали тарелку с остывающей курицей. Матери от его ауры подурнело, она жутко побледнела и прикрыла костлявыми пальцами рот, чтобы не случайно не издать лишнего звука, не поднести зажжённую спичку к концентрированной угрозе. «Опасность!» — кричало всё, вплоть до мебели. Но Джонхан стал мужаться и смотрел в глаза отцу, накладывая на собственный страх запреты. Из раза в раз он мысленно оборачивал стальные цепи вокруг своей шеи, но ключ от оков оставлял не себе, а хрупкой матери. Деспот продолжал молчать, сверля сына беспощадным взглядом. Затем он с раздражением отбросил тарелку в сторону. Та со звоном разбилась на острые куски под испуганный визг бедной матери. — Мы католики! Христиане! Какое римское право ты имеешь держать мясо в этом доме во время поста? — отец кричал до першения в горле, затем схватил сына за воротник и с усилием приложил его головой о стену, где секунды назад разлетелась в прах посуда. Джонхан болезненно застонал, но больше отбиваться и сопротивляться не стал. Он потерпит. Ради своей, пусть и никчёмной, затворнической жизни, ради трясущейся в углу матери. Он ведь физической боли не чувствует, уже привык. Есть только та, что на сердце выцарапывает слова безнадёги, а после заливает их кислотой, чтобы наверняка не зажило. Он живёт в той самой боли, которая заставляет его всю ночь волком выть, а утром зализывать раны. Его тело на удары и битьё не реагирует, чтобы не чувствовать эту муку, рассыпаясь от болевого шока в своей же комнате. Отец грубо опрокинул сына на пол, прямо на острые осколки, отчего Джонхан с вскриком глубоко поцарапал бедро, но всё ещё продолжал терпеть. Отец выплюнул, что сын сегодня легко отделался, и вернулся за стол. Жена вскочила с места и начала носиться по кухне, разогревая ужин, даже как-то пыталась незаметно обработать рану Джонхана, но сын лежал, словно мертвец. — Давид, дорогой, как день прошёл? — мама пыталась разрядить обстановку разговорами о работе, попутно накладывая чудовищу салат, трясущимися от страха руками. — Ужасно. Пришёл сегодня один бродяга на пострижение, но стал отказываться от обета безбрачия, говорит: «Как же так без семьи? У вас же есть семья», — протягивал слова отец в попытке передразнить постриженца. — Я указал на его неграмотность в области церковных законов и прогнал вон. И ведь хватает у таких совести, а потом у них ещё и семьи неблагополучные, да дети в обносках бегают, стыд! Давид замолчал, стуча вилкой, а мать заводить разговор не решалась. Пока отец дома, воздуха никому, кроме него самого, хватать не будет. Тишину прервал громкий надрывный кашель Джонхана. Мальчик сел на корточки, отчего перед глазами запестрили чёрные пятна. У отца незаурядные физические качества и завидная точность в прикладывании сына затылком о стену. После приступа он, продышавшись, подал голос, который звучал совсем глухо и почти каждое слово отдавалось спазмом в горле и тошнотой, — Ты не прав. Иисус ел мясо. Он никогда не отказывался от него на пирах, пил вина и ел хлеб. Шестая заповедь «Не убий» была переведена неправильно. Там было написано: «Не убий без нужды». Без животной плоти мы умрём. Жизнь и смерть — нормальный, привычный круговорот, и у нас нет выбора. Иисус говорил, что нужно есть в меру, чтобы насытиться и набраться сил. Он признавал мясо. Человеческая сущность строится на умеренности, а не на слепых ограничениях, — юноша не осмелился сказать о болезни матери, потому что отец вполне может обвинить её в порочности и предательстве, а сейчас Мендес слаб и защитить её не сможет. — Он принимал и животную пищу. Родившись, он, как и все младенцы, пил материнское молоко. Было трудно не заметить, как побагровело лицо отца, как выступили и вздулись его крепкие вены на лице и шее. Джонхан сам с собой мысленно попрощался в момент, когда уже не выдерживающая мама в истерике побежала наверх. Отец схватил лежащий рядом нож и со всей дури вонзил его в дубовый стол. Сын от одного этого звука уже был готов забиться под одеяло и дрожать в кошмарах до утра. Тиран, царапая ногтями поверхность стола и не поворачивая головы, начал говорить тихо, но очень вразумительно: — Пищей Петра были хлеб, оливы и травы. Иаков, брат Господа, был свят от рождения. Он не пил вина и не ел плоти животных. Матфей жил на семенах и орехах, фруктах и овощах, не принимая мяса. Иуда из Бетсаиды следовал аскетической диете. Эти люди для тебя не имеют ценности? Как ты можешь волочить свой язык в сторону принятия животной плоти? Я уважаемый всей Аргентиной кардинал, а мой сын — предатель веры! — в приступе гнева он вонзил нож ещё сильнее, а Джонхан вместо стола своё сердце видел. — Для тебя не должно быть больше идолов, кроме самого Иисуса. Апостолы — другие люди, они по-своему святы. Как ты можешь говорить мне о морали, собственноручно выжимая золото из своей веры? Ты держишь в страхе собственную семью, обсыпан деньгами и роскошью. Ты не имеешь ничего общего со святостью. Ты не представитель Бога, ты плут, который повёлся на деньги и статус. Ты добился своего места лестью и обманом. Не говори мне ничего о ценностях — из твоего рта это вытекает ядом, и я больше не могу об этом молчать, — Джонхан не успел договорить, потому что ему позорно закрыли рот и бросили в его комнату, закрыв на ключ. Он, лёжа на ковре, так и уснул до утра.

***

Проснувшись на рассвете, он в одиночестве молился, отгоняя мысль о том, что Бог ему уже не поможет. Где же он был, когда его отец по стенке размазывал? Мальчишка оглянулся вокруг и понял, что лежит распластанный на полу в собственной комнате. Всё тело болело, как от наркотической ломки, а мозг молчал. На бедре зияла ноющая рана, а тело пестрело гематомами. Каждые побои мальчик терпел и унижался лишь потому, что представлял своего брата рядом. Своего главного героя детства, защитника и самого близкого человека, который отрёкся от семьи после поступления в университет в Бразилии. Джонхан видел во снах, как Докём врывается в дом и мстит отцу за годы страха и боли, и каждый раз месть была абсолютно разной, неповторимой, но не менее заслуженной. Джонхан и жил лишь для того, чтобы когда-то услышать заветный голос и звуки ломающихся костей. Насколько бы не был религиозен парень, как бы не принадлежал Богу — держится на ногах он только из-за одного человека. Брат обещал вернуться, забрать, оставить под своим крылом и научить свободной жизни. Той, которую Джонхан перестал видеть после получения отцом статуса кардинала. Давид настолько горел желанием обрести неограниченную власть, что отказался от собственной семьи, развелся с их матерью Габриеллой ради обета безбрачия, но запретил сожительнице с сыновьями уезжать, шантажируя тем, что жить им негде, предварительно рассорив бывшую супругу с близкими родственниками. Габриелла Мендес — мать Джонхана и Докёма, незаконнорождённая в уважаемой семье испаноязычной знати. Ей было всего восемнадцать лет, когда к ним в дом приехал недавно состоявшийся в жизни священник из ещё более почитаемой семьи — Давид Кабальеро. Молодой человек обещал золотые горы и безбедное будущее. Родители были только рады отдать «бракованную» дочь и не бояться позора и осуждения, но Габриелле был противен как жених, который был на пятнадцать лет старше, так и факт фиктивного брака. Она верила в любовь, в своего где-то ждущего возлюбленного, путь к которому отрезал набожный богач. Спустя несколько лет муж своё обещание выполнил. Создал счёт, обеспечивающий средствами на несколько поколений, огромный дом, положение в обществе, двух сыновей. Габриелла могла позволить себе жить так, как не могла жить львиная доля Аргентины, но единственное, что девушка искала в жизни, — это любовь и свободу. Кабальеро выбрал Габриеллу, прежде всего, не из-за девичьей красоты и нежной кротости, а из-за статуса. В семье дамы мать — аргентинка, а отец, переехавший ещё в детстве в Латинскую Америку из-за бизнеса отца, — кореец. Иметь семью с девушкой другого происхождения означало привлечь к себе внимание и получить одобрение в сотрудничестве со стороны азиатских коллег, но нелюбовь дала о себе знать. Когда Докёму исполнилось десять лет, Габриелла, спланировав всё до мельчайшей детали, устроила побег. Собрав всё необходимое для детей, девушка села на поезд до города, где проживала её семья. Дорога была невыносимо нервной. Габриелла постоянно оглядывалась в страхе погони и срывалась на бег при малейших подозрениях. Единственной её отрадой были дети, совершенно не похожие на отца. Джонхан, будучи пятилетним ребёнком, заваливал вопросами, а чувствовавший себя взрослым Докём помогал матери следить за братом. По приезде в Кордову девушка облегчённо вздохнула и, обняв сыновей, повела в дом их бабушки, но долгожданного спасения не осуществилось, потому что Давид соврал матери Габриеллы об измене, что было непозволительно в католичестве, и набожные родители, во избежание потери титула, отказались от дочери и внуков. Сильно оскорблённая пожилая дама не остановилась на отречении. Она лишила дочь наследства и права на обладание фамилии Мендес, но сохранила это право внукам. Выбора на дальнейшее существование у девушки не осталось, и она вместе с детьми вернулась в Буэнос-Айрес к нелюбимому мужу. В тот день он впервые поднял руку на собственную жену, а через пару лет переключился на подросших детей. Докём отбивался как мог, сопротивлялся до последнего, получал травмы и ссадины и был единственным оплотом Джонхана. Младший брат цеплялся за него как за спасательный круг и был спасён до тех пор, пока брат его не бросил, а следом на пол осыпался пепел обожания, любви и жизни вместе с Габриеллой Кабальеро. Так и осталось, что для всех Джонхан — Хосе-Мануэль Кабальеро Мендес, а для себя просто Джонхан Мендес. Он ведь даже права на собственное имя не имеет. «Джонхан» и «Докём» придумала мать на свой родной манер, но линия Кабальеро надавила на шею и настояла на испанских именах. Джонхан повернулся к окну и задумался. Как бы он сам себе не врал — он всё ещё ждёт и верит. Мальчик осторожно опёрся на локти и, превозмогая клокочущую боль, сел. Его взгляд стал скользить по комнате, пока не остановился на телефоне, лежащем на письменном столе. Джонхан пару минут сверлил его взглядом, но взять не решался. Все эти годы избегания правды снова приводили к брату. Джонхан порывался позвонить ему два раза, но после каждой попытки брал лезвие и проводил по пальцам, думая, что таким образом отпугнёт себя и вместе с кожей вырежет мысли о том, что вся его дальнейшая жизнь может зависеть от одного звонка. Джонхан в третий раз взял лезвие, спрятанное под матрацем, не отрывая взгляда от загоревшегося экрана. Мальчик трясущимися пальцами открыл контакты и нашёл номер, подписанный как «месть самому себе». За пять лет он выучил его наизусть, но ни разу не нажал на кнопку вызова. Джонхан думал о том, что Докём мог сменить номер, заблокировать его или просто выйти из мировой сети, но он всё равно продолжал лелеять в себе эту надежду, и вместо того, чтобы сжигать её на корню и беспощадно стаптывать корешки, Джонхан только сильнее взращивал её. Ему так хотелось забыться, но он боялся, что, стоит ему это сделать, как весь мир схлопнется. Мальчик вновь посмотрел на лезвие и со всей силы сломал его пополам, отправляя затем в открытое окно. Времени до пробуждения отца совсем немного, у Джонхана едва один шанс, больше он не осмелится даже открыть номер. На том конце идут мучительные гудки. Джонхан уверен, что навсегда запомнит каждый из них. За секунду до сброса вызова ему ответили: — Мануэль?

***

Докём сидел на деревянном ящике и натирал свой любимый Colt Cobra, блестящий на льющемся из окна луче. Парень прилетел в Испанию пару часов назад, совсем не спал и не ел, в отличие от Амадея, который уже пять лет прикрывает его спину. Напарник соответствует кольту Докёма. Он — кобра, быстрая, непредсказуемая, местами безжалостная и изредка плюющаяся ядом. В нём невозможно сомневаться, потому что Амадей и жизнь ради благой цели отдаст, и на колени перед врагом не встанет. У мафии есть своя мораль, несмотря на то, что методы нечеловечные. — Ты обеспокоен, — Амадей даже не смотрел в его сторону, он чувствовал напряжение друга на расстоянии в целый амбар и говорил тихо, больше бормотал, накрывая низким голосом пространство вплоть до стен. — Рейд через три часа, — Докём прокрутил в руке оружие, не отрываясь взглядом от пола. — Разве не повод для волнения? — соврал, притом очевидно, нагло соврал. Напарник уже давно все оттенки его лжи выучил. Мендес просто не умеет, да и не хочет. Амадей лёг на спину на похожий ящик, напичканный чем-то запрещенным, и посмотрел куда-то в потолок. Думает громко, теперь Докём его мысли слышит. — Что произошло? — Рейд. — Прям вот так? — Да, отстань, ты не можешь судить. — Могу, да ещё как, я слишком много раз видел тебя при смерти. Никогда ты не боялся никаких рейдов, даже если ставка была повышена, а тут тебя вдруг Кортесы напугали, и я прям поверил, — Амадей отобрал у него кольт, чтобы не поддерживать вспыхнувшую в воздухе нервозность. Докём, последовав его примеру, также прилёг на ящик, не сводя взгляда с потолка. — Меня что-то гнетёт. Как будто скоро произойдёт что-то для меня непосильное, а я к этому совсем не готов. Тяжело ровно держать кольт, пока все мысли направляют его на тебя. — Наша жизнь спонтанна. Мы живём ровно до того момента, пока кому-то не надоест. Чем больше ты думаешь о том, что будет, тем сильнее надоедаешь. Даже если произойдёт что-то настолько серьёзное, то ты всё равно плюнешь на это, начистишь оружие рубашкой врага и пойдёшь дальше, потому что ты сам диктуешь эти правила. Докём вновь поднял голову наверх, смотря на пробивающийся из ветхой крыши свет, затем, тяжело вздыхая, приложил ладонь ко лбу, и с максимально драматичным видом выдал, едва сдерживая рвущийся наружу смех: — Где моё сомбреро? — Пошёл в задницу, Эль-Фрескуэло! — захохотал Амадей, а Мендес вдобавок начал издевательски крутить на пальцах украденный обратно пистолет. — Хочу, чтобы мой день начинался с кофе из коленной чашечки Эрнесто де Кортеса!

***

Испания, Арагон, город Сарагоса. Всю страну и границы окатила новость о новой преступной организации. Правительство привыкло к волнениям и бунтам, оно успешно подавляло их по старым схемам, но не в этом случае. Группировка проезжала по регионам и наносила удары по главным финансовым центрам. Было совершено три глобальных нападения на el mercado de valores. Bolsa de Valencia — самое первое. Банда ворвалась в фонд к полуночи и забрала около четверти средств, включая купюры и слитки золота. Верхушка сравнила преступление с часто происходящими и рассчитывала на быструю поимку и закрытие дела, но группировка сделала всё настолько чисто, что полиция не смогла выйти на их личности. Чтобы не возбудить страх у населения власть закрыла финансовый пробел небольшим повышением налогов, после сильнее затянула верёвку на шее СМИ, и дело прикрыли. Спустя два месяца на Bolsa de Bilbao был совершён набег в виде показательной стрельбы с крыши здания, но злоумышленники скрылись до того, как на место преступления приехала небольшая вереница машин полиции. Верхи снова поступили опрометчиво, недооценив приобретающую свой стиль банду. Отстрелявшись, те с огромной скоростью рванули на восток, оставив в замешательстве уже два района. Полностью контролировать средства массовой информации не удалось, и в регионы поползли слухи о новых убийцах, не убивших ни души. В знак о себе группировка вывела чёрными готическими буквами надпись на одной из стен фонда: Desesperado. Целых три месяца неизвестные держали всю Кастилью в страхе лишь мелкими набегами на заведения. Они могли вломиться на правительственную базу на окраине, обчистить её за три минуты и скрыться на закате в сторону восточных земель. Небольшие цели, но банда делала это с такой тонкостью, что вместо страха у населения появлялось чистое восхищение их незаурядной стратегией. Внимание полиции привлекло то, что преступники всегда уезжали на восток, но, проведя тщательные поиски на восточной территории, власть снова осталась обдурена отчаянными. Вместо желанной организации полиция обличала лишь мелких преступников, таким образом отчаянные косвенно избавлялись от конкурентов. Bolsa de Barcelona была на слуху ещё полгода. Отчаянные, вопреки своему почерку, действовали тихо. Ближе к 3:45 трое мужчин взломали дверь чёрного входа, покрыли датчики движения в главном холле лаком для волос и обернули в полиэтилен датчики тепла, затем разбили главную систему сигнализации. Пока двое наёмников вычищали банковские ячейки и набивали сумки слитками золота, один из них по оговорённому плану прорвался к окнам заднего двора и помог влезть оставшимся трём. Главный, проконтролировав процесс и оценив обстановку, направился к нужной стене фонда с перманентной краской, чтобы оставить их уже знаменитый след. Преступление шло так же спланировано, как и все остальные, но до того момента, пока итальянец, примкнувший к банде три месяца назад, не начал возмущение прямо перед выходом из здания. — Почему вы взяли так мало? — вполголоса возмутился Луиджи. — Мы действуем по регламенту. Сколько Fiera сказал, столько и забрали, наша цель — не украсть, а поднять волнение, — толкнул его крепкий мужчина, взваливший на плечи тяжёлую сумку. — Когда мы поделим это, — на такую сумму даже не проживёшь и пару месяцев. Мы находимся в одном из самых больших банков во всей Испании и забираем гроши? В чём тогда смысл? Какие вы отчаянные, если идёте на такой рискованный шаг, а после обесцениваете свой же труд? Вы идиоты! — итальянец перешёл на крик, а главный заткнул его пощёчиной и толкнул к стене. — Не поднимай шум раньше времени. Мы просто не успеем уехать отсюда, — судорожно оглянулся по сторонам мужчина. Помимо итальянца начали возмущаться и два нанятых помощника, поняв всю суть конфликта. Трое оставшихся попытались утихомирить их, но в итоге всё перешло в перестрелку. Вдруг из окон засиял свет фар, а звуки выстрелов стали чаще. Луиджи дал заднюю и проскользнул через окно внутреннего двора, где его перехватили правоохранительные службы. Молодой полицейский скрутил его и повёл к машине, пока сам итальянец вопил на всю улицу: «Это Эрнесто де Кортес! Он глава, он предатель, задержите Кортеса! Он чудовище». — Предателем стал ты. Государство, может, тебе за раскаяние срок и снизит, но мафия предателей не прощает, считай, ты мёртв уже, — тихо сказал ему коп, а у задержанного от нахлынувшего понимания сознание отказало. Это он сейчас сдал того, кто его из грязи вытащил, того, кто в его жалкое существование принёс достойный заработок и тёплый кров. Луиджи бросил не единственных своих друзей и напарников, а самого себя. И сам себя он за это убьёт и похоронит в неизвестной могиле, а Fiera лишь оставит последнюю горсть земли на его пристанище. Шум в здании прекратился, и из-под двери главного входа вытекла вязкая лужа крови. Все присутствующие на улице резко замолкли и перевели взгляд на внешний корпус, откуда раздался громкий стук. Никто из экспертов не мог предположить, что происходило за дверьми, и отдался приказ перевести главные силы на внешний двор. Звук становился всё быстрее и громче, а свидетели понимали, что ничего хорошего это предвещать не может. Кто-то молился, а кто-то перезаряжал автомат. Спустя полминуты стук резко прекратился, и все, замерев, ожидали кару. Но спустя минуту ничего не произошло, и за дверью кто-то басисто закричал: «Помогите, тут раненые!» Помощь сорвалась ко входу, но добежать не успела, потому что всех снесло несмертельным взрывом бомбы, заложенной с той стороны дверей. Откат несильный, пострадавших нет, лишь напуганные ударной волной люди теряли сознание. Полицейские забежали в здание, но кроме теперь уже привычной надписи «отчаянные», ничего нет. Банда скрылась за тридцать секунд до взрыва, и никто не смог понять даже приблизительное направление их пути. В тот день во всех заголовках газет и табло крупными чёрными буквами было выделено только одно имя, передававшееся устами испанцев, словно ветер.

***

— Приготовься марать руки. Сегодня особенное дело и рейд тоже особенный, — Амадей протирал суконной тряпкой нож, сидя в Dodge RAM вместе с Докёмом, который не сводил взгляда с плана здания. — Ты уверен, что вся информация достоверна? Не может ли это быть западнёй? Все испанские службы безопасности ищут «отчаянных» уже год, они не могут даже догадаться о том, кто они, не то чтобы предсказать их пути, а тут целая раскладка по их маршруту и цели. Тебе не кажется это чем-то слишком доступным? Мы буквально можем поменять ход истории. А ещё меня интересует, что такого Кортесы сделали нашему боссу. Мы базируемся в Бразилии, экспортируем товар оттуда же, к чему ему Испания, а тем более какая-то банда преступников? — Мендес сидел так же неподвижно, но на его лице играло беспокойство, и Амадея оно не брало. — Если так нужно, значит, во благо бизнесу, а может, и личная прихоть. Во всяком случае нам дали приказ обчистить фонд раньше и оставить Кортесов ни с чем, а не нападать на них. Может, дело в соперничестве? Если бы верхи хотели их смерти, то вряд ли бы мы играли в догонялки. Тут дело в ком-то, а не в чём-то. Старайся не думать об этом, — напарник достал из сумки бутылку воды и выпил её наполовину. — Начинаем через пятнадцать минут. Кортесы должны приехать где-то через час, два, а может, и пять. — Серьёзно? Вы даже не знаете точное время? А если что-то пойдёт не так? Ты хотя бы знаешь, откуда можно выпрыгнуть и где укрыться от ударной волны? — лицо Мендеса покраснело от возмущения, он всегда быстро воспламенялся. — Сообразим по ситуации. Когда я пришел в фонд днём, я приблизительно всё понял. Радуйся, что мы вообще знаем, что это будет сегодня и здесь, другие за подобную информацию жертвуют жизнями и далеко не своими, — Амадей попытался перевести тему и успокоить друга. — Я слышал, один из их банды на стене нарисовал огромный член, а сотрудники его полотном завесили и три дня закрашивали, — Докём от услышанного поменял гнев на милость и начал гаденько улыбаться. — Что ты задумал? — Я сегодня опережу Кортесов и подпишу его именем их главаря. Парни обсудили оставшиеся тонкости дела, затем вооружились и вылезли из машины, кивая их водителю Генри, чтобы тот отъезжал и был на связи. Фонд Мадрида был куда массивнее предыдущих. Напарникам пришлось обойти гектар кустов, чтобы подойти к заднему двору здания. Вокруг ни души, они перешли через все преграды так легко и беззвучно, что перед глазами уже появились порожки нужного входа. Докём рылся в своих инструментах, чтобы убрать цилиндровые замки, висящие на двери, пока Амадей осматривался вокруг на наличие помех. Мендес почти нашёл нужные инструменты, когда услышал яростное копошение позади себя. Обернувшись, он не смог сдержать лыбу. Амадей, проходя через кусты, зацепил пару вьюнков винограда джинсами, и теперь за этим побегом носится серый кот. Напарник убегал от беспощадного зверя по кустам, цепляя ещё больше вьюнков и раззадоривая хищника. Докём же от одной картины был готов на земле от смеха валяться, однако он быстро опомнился и схватил заигравшегося друга вместе с котом, притягивая к себе. Так они создавали силуэт целующейся пары. Мимо них скептично прошёл пожилой охранник и, выругавшись о том, что слишком много людей по ночам на дворе мадридского банка целуется, ушёл дальше. Фонд имел перед собой прогулочную территорию и такие случаи не были редкостью. Сердце обоих парней стучало как набат, одно другое заглушало, а пальцы цеплялись то за чужую одежду, то за мягкую шерсть. Они смогли спокойно выдохнуть, лишь когда охранник ушёл из виду. Только тогда Докём отпустил его. Амадей от перенапряжения уселся на землю и, поглаживая надоедливого кота, осознал, что произошло: — Никогда не любил кошек. — У нас немного времени, — Докём взломал замок, и тот побеждённо упал в траву. Они вошли в здание. Помещение было отделано с изыском, даже чрезмерным. Повсюду были расставлены инсталляции и арт-объекты. Будто не в банк попал, а в галерею. На нижних этажах базировалось шесть лифтов и огромное количество портретов основателей фонда и правительства Испании. Всё настолько отливало безвкусной роскошью, что Докёма начало подташнивать. Он взглянул на золотые перила и мысленно спел оду минимализму. — Дай дураку денег и он всё золотом обошьёт, — повторил его мысли Амадей. — Согласен, — скептически ответил Докём, заглядывая в проект здания. — Нам нужно на цокольный этаж. Там должно быть хранилище. Ты снаружи смотри, а я зайду внутрь. Амадей кивнул и последовал за напарником, озираясь по сторонам. Они почти перепрыгивали целые пролеты, потому что время поджимало, к тому же Докём возился ещё минут двадцать с сигнализацией. Покончив с ненавистным устройством, он вбежал в комнату с тихим «вау». Столько денег он не видел за всю свою жизнь, будучи сыном одного из самых богатых людей Аргентины. В одной секции находились бумажные купюры, в другой — слитки золота. Амадей бросил сумку на пол и стал собирать столько, сколько они смогут унести вдвоём. Вроде должно звенеть золото, но слышно было только сердце Мендеса. Настигшее днём чувство ушло после разговора в амбаре, но вернулось в тот момент, когда парни ступили на территорию банка. — Хватит, возвращаемся, — голос Докёма слишком нервный и взволнованный. — Nos vamos! — У нас есть ещё одна сумка, мы можем унести куда больше, — Амадей только втянулся в дело, беспокойство друга сейчас необоснованно, но он всё равно прислушался и взял сумку в руки. — Не уйдём сейчас — вообще не выйдем, — Мендес закинул пустую сумку на плечо и взял за одну ручку сумку напарника. Во время суматохи он даже успел взять телефон в руки. — Генри, выезжай. Срочно. Они добежали до главного холла, но их остановил рычащий шум мотора. Это не Генри. Амадей взглянул на провидца с неописуемым страхом. Мендес же аккуратно заглянул в окно и в тот же момент осознал, что они уже не выйдут, все пути отступления оцепили люди Кортеса. Докём отбросил сумку и достал свой кольт. Без колебаний он повернулся к дорогому напарнику. — Амадей, amigo mio! — он трогательно взял его за плечи. — Мы не будем ему сдаваться. Пусть подавится нашими жизнями, а мы к нему в кошмарах приходить будем, договорились? — Если надо — умрём ради чести! — одобряюще воскликнул друг, на глазах которого проблескнули слёзы гордости. — Жаль, я с любовью своей не смогу попрощаться, — осознание всей плачевности ситуации наступило, но мужчина всю свою мафиозную карьеру готовился к этому моменту. Час расплаты обязательно наступил бы, — Знаешь, Докём. Ты мой лучший друг. С тобой и умереть не жалко, — с вырвавшейся наружу искренней улыбкой сказал мужчина, со всей искренностью обнимая растрогавшегося напарника. — Я рад, что повстречал тебя, Амадей, — прощально обнял его Мендес и повернулся лицом к опасности. Момент ужаса и губительной кармы совсем близко. Пусть это будет последний момент их жизни, но они встретят его достойно. Двери главного входа хлопнули, и всё здание накрыла музыка. Девять человек разбежались по фонду, как муравьи, а Докём и Амадей даже с места не сдвинулись. Они так и стояли посередине холла, держа наготове кольты, горько понимая, что против автоматов ничего сделать не смогут. Но их оружие сильнее, за их спинами свобода и бесстрашие. Отчаянные тут не банда, а два человека, противостоящие целой группировке. Вокруг снова слышны выстрелы, но они всё ещё недвижимы. К ним подбежало уже восемь человек, пока в здание заходило ещё-ещё, но уже никто не стрелял. — На пол, — приказал один из противников и упёрся Докёму в плечо автоматом. — На пол и руки за голову. — Besa mi culo, cabron! — выплюнул ему в лицо Мендес, ни о чём не жалея. Разъярённый мужчина ударил его по ногам, сбивая с ног, второй зарядил заложнику в живот, но тот всё равно не желал умереть как скот. Они целились и в Амадея, но напарники просто вставали обратно, шатаясь и сплёвывая кровь, но вставали. — Подчинись, мать твою, — снова приказал мужчина, но в ответ слышал лишь отборный аргентинский мат. — Не трогай мою матушку, рогоносец! Сзади послышалось тихое «Fierra», и в комнату вошёл молодой красивый парень со смоляными волосами и тяжёлым взглядом. Его дорогой классический костюм был так же строг и складен, как и его хозяин. Его твёрдый уверенный голос растворялся в комнате, в которой всё ещё играла драматичная музыка. Именно так выглядит власть. Докём всё детство наблюдал за неограниченными полномочиями отца, подмечал, как его уважали и как он доминировал словами, статусом, Библией, но сам парень никогда его как власть не признавал, а этому мужчине подчиниться хотелось, настоящий прирождённый лидер. — Всегда хотел ограбить столичный банк под французскую классику, — победно провозгласил вошедший и перевёл взгляд на заложников. — Мне приятна ваша стойкость, но ничего кроме смерти она вам не даст. Докём, уже полуживой от избиений, собирался что-то возразить, но внутри завибрировал старый телефон, который он всегда брал на все дела и рейды, чтобы быть на связи. — Возьми, попрощайся. И передай привет от Эрнесто де Кортеса или же кратко — от Сынчоля Кортеса, — приказала ему сама смерть, наблюдая за зрелищем и не жалея о выданном имени. Этим людям жить минуты три от силы. Докём неверяще посмотрел на мужчину и понял, что увидел того, кого желает увидеть вся юго-западная Европа. — Гори в аду, Эрнесто де Кортес! — Я его на земле создам, и ты сгоришь первым. Ответь на звонок, — надавил сильнее лидер, взяв его за шею. Мендес дрожащими пальцами открыл внутренний карман и взглянул на экран. Ему звонил тот, кого он не надеялся когда-либо увидеть, но очень хотел. Брат, что пять лет назад умолял остаться, а Докём почти что самоуничтожился, даже весточки не оставил. Старший брат так боялся того, что Джонхану он больше не нужен, что тот отверг его и вычеркнул из своей жизни, как сделал однажды он сам, что даже не пытался выйти на связь. Но теперь ведь всё будет по-другому. Он всё ещё жив, его сердце бьётся, брат помнит о нём, осталось лишь выбраться отсюда. Докём с трудом попадает по кнопке ответа, и вызов принимается. — Мануэль? — всё, что успел спросить брат, потому что на его белой рубашке, в районе грудной клетки, с оглушительным выстрелом и криком Амадея стало растекаться кровавое пятно.