Начало и конец

Притворство не приносило утешения, только тихое подтверждение. И Харуки. Харуки, твердая, непоколебимая доброта, которую Акихико наконец-то обрел. Угэцу надеялся, что Акихико не разрушит и его. Он действительно надеялся. Его пальцы, слегка дрожащие, потянулись к футляру скрипки. Его знакомая прохлада давала ощущение стабильности. Это был его настоящий памятник, а не квартира, не преследующие воспоминания. Музыка. Он осторожно открыл футляр, из которого доносился слабый запах канифоли и старых секретов. Он будет играть. Не для того, чтобы утопить свои печали, не для того, чтобы сбежать, а для того, чтобы пережить. Чтобы найти красоту в последствиях, чтобы превратить хаос в нечто упорядоченное, нечто чистое. Он выжил. И, возможно, теперь он наконец-то сможет начать по-настоящему жить. Точка зрения Акихико: Спускаясь по трем лестничным пролетам, с тяжелым рюкзаком, впивающимся в плечо, Акихико чувствовал странную смесь легкости и печали. Воздух за пределами здания Угэцу был прохладнее, а суета города резко контрастировала с удушающей тишиной квартиры. Он сделал глубокий, дрожащий вдох. Все было кончено. Разговор, которого он боялся годами, который гнил в его сознании, как хроническая боль, наконец закончился. Он не ожидал прощения и не получил его. Но он наконец-то по-настоящему признал свои ошибки. Перед Угэцу. Перед самим собой. Он достал телефон, его палец завис над контактом Харуки. Харуки. Мысль о нем была теплым, устойчивым светом в животе Акихико, светом, противостоящим теням, которые все еще олицетворял Угэцу. С Угэцу всегда была буря, прекрасная и разрушительная. С Харуки это был тихий рассвет, нежный и многообещающий. Он знал, что путь с Харуки потребует от него других сил, другого вида мужества, чем то, которое он когда-либо проявлял. Общение. Последовательность. Приверженность. Все то, от чего он уклонялся с Угэцу. Он должен был научиться этому ради Харуки и ради человека, которым он отчаянно хотел стать. Он начал идти, и звуки города окутали его. Прошлое осталось позади, сложная, болезненная симфония. Да, он ранил Угэцу, но Угэцу также сформировал его, сделал его музыкантом и человеком, которым он был сегодня, каким бы несовершенным он ни был. Это было не последнее выступление, а прелюдия. Следующая часть, новая жизнь, ждала его. И он должен был быть достаточно смелым, чтобы сыграть ее.