окошко в тонкий мир

Кухонный свет мигал, как аритмичное сердце, будто и он задыхался в спёртом воздухе между нами. Грязные тарелки в раковине покрывались жирной плёнкой, крошки на столе слипались с каплями незакрытого варенья, запах вчерашней перловки вонзался в ноздри – сладковато-затхлый, как запах больницы. Все как всегда. Только теперь пространство резало невидимой леской, натянутой от его взгляда до моего горла. В руках у меня дрожала последняя тарелка – та самая, с синими васильками и подобием позолоты по канту, из которой мама когда-то кормила нас обоих манной кашей, смешной, с комочками. Её края были отбиты, фарфор просвечивал. Я чувствовал её вес, холодный и немой укор. — Бей, — прошептал Дима. Его голос был плоским, но в глазах, в этих тёмных, всегда всё поглощающих глазах, читалось странное, почти жаждущее ожидание. Как будто он ждал финального штриха в картине, которую писал годами. Я размахнулся. Не от злости уже, а от полной, всепоглощающей пустоты. От бессилия, которое разъедало изнутри, как кислота. Тарелка со звонким, высоким, почти музыкальным звуком разбилась о кафельную стену, оставив после себя не просто осколки, а целую россыпь, звезду с синим эпицентром. Кусочек с васильком отлетел и закатился под холодильник. — Доволен? — мой голос сорвался на крик, хриплый, рвущий горло. — Э-этого х… хотел? Дима молчал. Его лицо было каменной маской, но в уголке глаза дергался мелкий, неконтролируемый нерв. Он смотрел на осколки, на эту материализованную хрупкость, которую уже нельзя собрать. Тогда я потянулся к столу. Рука двигалась сама, будто её вели по рельсам. Мои пальцы обхватили рукоять ножа – того самого, туповатого, что всегда лежал возле хлебницы и пах луком и ржаным хлебом. — С-сережа… — впервые за все годы, за все крики, угрозы и шёпоты, его голос дрогнул. В нём прорвалась трещина. Не страх за меня. Страх за свою вселенную, которая давала сбой. И стало как-то даже забавно. — Ты говорил, это лекарство, — я прижал холодное лезвие к животу, к тонкой ткани футболки. Боль была тупой, давящей. — Но я не хочу больше лечиться. Он бросился ко мне, опрокидывая стул. Лицо его, наконец, исказилось не гневом, а чистым, животным ужасом. Но было поздно. Я не сильно нажал – просто позволил весу тела и остроте сделать свою работу. Тонкая, острая боль. Горячая струйка, побежавшая по коже, согревая холод металла. И первые алые капли, упавшие на белый, в трещинах, кафель. Они растеклись, смешавшись с пылью и осколками фарфора, затекали в борозочки затирки между плиткой, превращаясь в ручейки и создавая абстрактный, ужасающий узор. Последнее, что я увидел – его лицо, это искажённое маской ужаса лицо моего брата, моего палача, моего единственного бога. И за его плечом – окно. И в нём – снег. Белый. Безмолвный. Всегда равнодушный.

  ***

В казенном доме по-прежнему гасят свет в десять вечера, и тьма вползает в комнаты густая, как деготь. Иногда ночью он просыпается от того, что за окном, в свете фонаря, кто-то танцует. Босиком. На снегу. Тень отбрасывается длинная и тонкая. Дима не подходит к окну. Он знает, что никого не увидит. Только сугробы. На кухне, между плитками кафеля, так и не вывели пятно. Оно впиталось в затирку, превратилось из красного в ржаво-коричневое, будто старый след от пролитого лекарства. Дима ходит по дому тихо, как тень, отбрасываемая мерцающей лампой. В его тумбочке, под стопкой белья, всё так же лежит котовый ус, найденный когда-то на пороге «на счастье». Но счастья они не приносят. Это просто предметы. В тишине. Дверь в комнату Сережи теперь всегда закрыта. Не на ключ. Просто закрыта. Дима стоит перед ней каждую ночь, рука замирает в сантиметре от ручки. Ладонь помнит вес другого тела, сопротивление, тепло. Теперь за дверью – холод и пыль. Он больше не заходит. Не смеет. Но стоит  и говорит. Рассказывает, как прошёл день. О том, что купил в магазине. О том, что снег снова идёт. Голос за дверью молчал, и Дима сам за него придумывал ответы – короткие, односложные, какими они и были когда-то. «Угу». «Понял». «Неважно». Это был диалог глухого с немым, но он был. Он заполнял пустоту. Он создавал иллюзию связи, которая была теперь прочнее и неразрывнее, чем при жизни. Мёртвый Сережа был идеальным собеседником – он не спорил, не уходил, не предавал. Его можно было идеализировать, жалеть, каяться перед ним. И при этом – абсолютно контролировать. Его пальцы сами сжимались в кулак, судорожно, рефлекторно, будто всё ещё готовы ударить, прижать, удержать того, кого уже нет. Суставы белели от натуги. Ты же мой хороший мальчик, да? Голос Сережи теперь живёт у него в голове. Не громкий, не назидательный. Тихий, с той самой хрипотцой, что появлялась после долгого молчания или слёз. Будто звучит не в ушах, а где-то под черепом, изнутри. Дима срывается с места, бросается в ванную. Включает ледяную воду, сует голову под кран. Льдинки-струи бьют по затылку, стекают за воротник. Он давится, задыхается. Но даже когда вода оглушает, заливает уши, он всё равно слышит, чётко и ясно: Это же лечение? На кухне он наливает себе. Пасет сивушным маслом и тоской. Пьёт прямо из горла, большими, жгучими глотками, пока горло не сжимается спазмом и всё не поднимается обратно. Он наклоняется над раковиной, над той самой, и тело выворачивает. В рвотной, жёлтой жиже – тонкие алые нити. – Забавно, – думает он, вытирая рот тыльной стороной ладони. Во рту вкус меди и горечи. Теперь у них с Сережей есть что-то общее. Одна и та же грязь внутри. Он ловит своё отражение в тёмном окне – тени под глазами, глубокие, как провалы, осунувшиеся, впалые щеки, кожа серого оттенка. «Я становлюсь похож на него», – осознаёт Дима, и в этой мысли нет ужаса. Есть странное, извращённое удовлетворение. Ночью он просыпается от того, что кто-то дышит ему в затылок. Ровно, неглубоко, почти неслышно. Он замирает, не оборачиваясь. Знает, что никого нет. Но на подушке, рядом с его лицом, лежит белый, полупрозрачный лепесток. От тех самых синих цветов. От василька с разбитой тарелки. Он сжимает его в ладони – хрупкое, сухое – и вдруг понимает, что по его щеке, катится что-то горячее и солёное. Потом ещё. И ещё. Тело содрогается в немом рыдании. Он плачет.  – Ты сам виноват, – говорил Дима в тишину, и его собственный голос звучал хрипло и одиноко. Молчание в ответ. И тогда он добавлял, уже шепотом: – И я виноват. Но я же остался. Я здесь. Разве этого не достаточно? – Я не могу за тобой, – прошептал он. Это не было признанием вины. Это была констатация факта, почти обида.  – Я не могу. Понимаешь? В бреду от дешёвого алкоголя, Дима подошёл к окну. Снег кружился в свете фонаря. Белый. Безмолвный. Дима прижал лоб к холодному стеклу. В стекле отражалось его лицо – измождённое, неузнаваемое. И за этим отражением – снег. Он смотрел на себя и видел в своих глазах не решимость, не отчаяние, а лишь усталую, бесконечную слабость. Любовь к себе, жалкому и грешному, оказалась сильнее любви к нему. Сильнее даже раскаяния. Он отошёл от окна. Не сбрасывал себя вниз. Не резал вен. Он пошёл на кухню, поставил чайник. Рутинное, простое действие живого человека, который цепляется за жизнь, какой бы жалкой она ни была. Его наказание было не в конце, а в бесконечном продолжении. Не в катарсисе смерти, а в прозаичности каждого нового дня. В запахе вчерашней перловки, в мигающей лампочке, в пятне на кафеле, которое он теперь обходил взглядом, но не пытался скрыть. Оно было его клеймом. Напоминанием, которое он мог вынести, потому что выносил себя. Он ложился в холодную постель, прислушиваясь к тишине, которая была теперь наполнена эхом. Он засыпал и просыпался. И жизнь, серая, выцветшая, лишённая даже острых углов отчаяния, тянулась дальше. Он был в ловушке, но ловушка эта была обустроена его же руками, по его меркам, и выйти из неё он не решался. Потому что за её пределами ждало не прощение, не забвение, а пустота ещё более страшная – пустота, в которой не было бы даже его самого. Убитый не насмерть. Убит лекарством.