Игла

— Мне всё-таки жаль, что ты там не подох. К потолку грязной комнатушки их дешёвенькой квартиры поднимается белый дым, сгущается там в одно огромное мутное облако, медленно-медленно рассеивается (порой требовалась целая ночь, чтобы он пропал окончательно). Он редко говорил ему это: ещё, не дай бог, поругаются, и кто знает, к каким малоприятным последствиям могут привести эти неосторожные слова. И всё же, в те редкие (редкие ли?) моменты, когда наркота доводила Таноса почти до беспамятства, когда он начинал забывать, что происходит и где он находится, Нам Гю шёл на этот риск. Танос каждый раз беспечно смеялся в ответ — знал, что он шутит. Нам Гю каждый раз не шутил. Игры распустили после третьего раунда (чёрт бы побрал демократию и трусливое большинство), они съехались — бог знал, почему. Возможно, потому что вдвоём выживать легче. Возможно, потому что Танос знал, где достать препараты мощней подешевле. Не то что бы этого не знал Нам Гю — просто, типа, зачем страдать какой-то херней самому, если можно спокойно спихнуть её на чужие плечи? Примерно на этом, в целом, преимущества сожительства заканчивались. Они едва ли были друзьями. Даже толком не разговаривали почти — не о чем, незачем. Просто два торчка, разделявших зависимости. Курево. Наркота. Секс. …ладно, может быть, была третья причина жить вместе. Секс — такой же наркотик. Как цветы Мэри Джейн, как разноцветные сладкие таблеточки в крестике. Лёгкий дофамин — простой способ почувствовать себя хоть сколько-нибудь живым в этом убогом городе, убогом жилище. Нам Гю не признавал этого даже про себя, но люди ему нужны были больше воздуха. Может быть, даже чуть больше таблеток. С этим нельзя было ничего поделать. Он видел необычного человека, который как-то откликался в его душе — и шёл за ним, и тянулся к нему. Он видел, что на него обратили внимание, даже совсем ничтожное, такое, какое стыдно вниманием-то назвать — и старался остаться рядом, пустить корни, закрепиться. Нам Гю было плевать, кем его хотят видеть: другом, партнёром или (ну, это он, конечно, загнул) серьёзным романтическим интересом. Он был готов быть кем угодно. Если, конечно, в результате до него будет кому-нибудь дело. Людям нужны чёртовы люди. У Таноса были мягкие руки — настолько мягкие, что иногда даже задумаешься, как ему удаётся поддерживать их в таком состоянии. И при этом очень холодные, могильно холодные, мертвецки, будто из него вытекла душа и эмоции, но тело почему-то не умерло вместе с ними. У Таноса была бледная, не менее холодная, натянутая кожа. Она застревала в зубах Нам Гю и каждый раз оставляла какие-то липкие ощущения на собственном теле, иногда настолько мерзкие, что приходилось минут двадцать стоять под душем, смывать их с себя. Трахаться было приятно, в какой-то степени. Почти как сигареты — слабое опьянение, выталкивающее на время ненужные мысли. Вот и всё. Не так уж и много. Хотя, казалось бы. Глупо, конечно, назвать кого-то другом, а потом жалеть о том, что он жив. Нам Гю жалел. Иногда. Постоянно. По крайней мере пару раз в неделю, когда таблетки заканчивались или снова уже не давали желанного успокоения. Когда от жжения по всему телу, апатии и нарастающей паники оставалось только одно средство. Секс справлялся с ролью обезболивающего, секс снимал всё, что нужно, оставлял после себя лишь приятную пустоту в голове. И не давал ничего больше. Глупо было с самого начала соглашаться на эту авантюру. Нам Гю повёлся на огонь интереса в чужих глазах. На такую заманчивую возможность наконец приобрести хоть какую-то значимость, наконец стать кому-нибудь нужным. Может быть, всего, что он делал до этого, было недостаточно. Может быть, если пустить ближе, под мятую ткань футболки, под кожу, дать больше… Может быть, тогда можно получить тепло. Настоящее тепло. Нельзя вечно жить случайными моментами. Вечно ждать, когда Танос будет настолько под кайфом, что решит вспомнить, что где-то рядом с ним живёт ещё один торчок, с которым может быть весело. Но Нам Гю не угадал. От Таноса нельзя было получить тепла, ни физического, ни какого-либо ещё. Нам Гю подозревал, что его у Таноса уже просто не было. Выветрилось из тела годы назад, вместе с эйфорией от наркотиков. — А на деньги с твоей смерти купил бы сигарет. Сразу двадцать пачек. И снял бы квартирку где-нибудь не здесь. Постарался бы забыть о том, что они были когда-то знакомы. Не сел бы, в конце концов, на новую иглу какой-то ценности в чужих глазах, с которой слезаешь, как с героина, а эффекта всего-навсего, как от дешёвой, тоненькой сижки. Нам Гю выдыхает белый дым, жмурится от волны слабого удовольствия, пробежавшей по телу, и слышит, как где-то в другом углу комнаты кто-то шипит и невнятно что-то бормочет. Не слушает. Ну, конечно. Нахуй ему надо-то. — I love you, darling, — доносится чуть хрипловатый голос, смешивающийся со смехом. — Ты знаешь это? Танос смотрит на него, улыбаясь, и озорно склоняет голову на бок. Нам Гю криво улыбается и смеётся в ответ, почти искренне. Пиздит, конечно. Он знает, что это не так. Знает, что сейчас с ним говорят вещества, кипящие в чужой крови. Знает, что каждый раз, когда он будет подниматься с постели, чувствуя, как к горлу подкатывает усердно заглушаемое препаратами отвращение, он будет вспоминать этот момент и тащиться к чужой кровати, в надежде получить ещё, ещё. Он знает, что даже так эти слова вопьются в его мозг и просто так не оставят, свяжут по рукам и ногам, перебьют любые планы, мысли о том, чтобы уйти. Может быть, в этот сотый, тысячный раз всё будет по-настоящему? Может быть, ему снова скажут что-то подобное? Может быть, в этот раз за совсем непривычной и ничего не значащей фразой он услышит что-то ещё? Может быть, искреннее небезразличие? В конце концов, некуда ему больше идти. Не к кому.